Корсары Тарновского

Тайфун

Тайфун надвигался с востока. Ветер засвистел в снастях и антеннах, вытянул в линию вымпел, сорвал пенные барашки с гребней волн. Быстро темнело. Горизонт будто растворился в рваной облачной пелене и исчез, небо слилось с океаном. Дождь водопадом обрушился на корабль, дворники на рубочных иллюминаторах не успевали сметать воду со стёкол. Корабль взлетал на гребень и рушился в пропасть между валов, волны пробегали по палубе от приподнятого бака через шкафут к основанию надстройки и дальше по проходам бурными потоками стремились в корму. Капер приподнимался, отряхивал с себя воду и снова взмывал на волне. Вода лилась внутрь корабля сквозь плохо заделанные пробоины, выбитые иллюминаторы, разошедшиеся швы и неплотно прилегающие уплотнители люков. Начались короткие замыкания. Гасли светильники, встала вентиляция. В кубриках и каютах, где пытались отдохнуть свободные от вахты моряки, стоял тяжёлый влажный дух.

Около трёх часов дня ветер стих, и свет засиял так ярко, что все находящиеся в рубке непроизвольно закрылись руками от солнца. Корабль оказался на дне огромного облачного амфитеатра, поднимающегося от поверхности моря до космических высот, – то был глаз урагана. При полном безветрии волны громоздились вокруг корабля. Пронизанные светом, они напоминали подвижные горы, отлитые из зелёного стекла. Рядом, менее чем в миле от «Громобоя», среди волн погибала трёхмачтовая шхуна. Ветер сорвал с неё паруса, от сломанных мачт остались жалкие огрызки. Пользуясь затишьем, экипаж пытался поставить штормовой парус на остатках грот-мачты, и в какой-то момент им это удалось. Но шхуна провалилась в низину средь волн и больше не показалась.

– Проломило люки, – сказал Куртов и перекрестился. – Господи, прими души рабов своих.

Стена облаков надвинулась, закрыла горизонт, и ураган заревел с новой силой. Капер провалился в ущелье между валов, черпнул носом. Волна ударила в рубку с мощью курьерского поезда. Уже повреждённое осколками бронестекло не выдержало и вылетело. Сейчас же внутрь рубки, сбивая людей, хлынула вода. Замигали плафоны, залитая водой консоль радара сыпанула искрами, и экран погас. В рубке ревел ураган, ледяная вода плескалась под ногами, водопадом стекала вниз по трапу. Но выбитое окно закрыли щитом из фанеры, штурман развернул на столе спасённую от потопа карту. Неисправным оставался радар.

– Всё, мёртв окончательно! – заявил радиометрист и указал на тёмную тарелку экрана.

Тарновский глянул на матроса и подумал о том, что «Громобою» нужен новый радиометрист. Тот дурковатый парень, что тыкал сейчас пальцем в экран, при малейшей проблеме требовал сервисную службу. Ага, на широту Парасельских островов, так она и прискачет! В рубку поднялся Артём Цепов, радист «Громобоя», высокий, нескладный, с коротко стриженными русыми волосами и прямым, как форштевень, носом. Парень глянул на истекающую морской водой консоль радара.

– Попробую починить.

Цепов открыл дверцу под консолью и залез внутрь чуть ли не с головой. Вынутые детали он предусмотрительно складывал в жестяную коробку из-под чая, которую тут же закрывал – так детали не придётся ловить по всей рубке. Тарновский про себя отметил, что с радистом ему повезло настолько же, насколько не повезло с радиометристом. Артём появился на «Громобое» месяц назад, когда капер стоял в бухте Улисс у руин эллинга и готовился к своему крайнему рейду. Радист был одет в выцветшую футболку и камуфляжные штаны, за спиной у новоприбывшего висел солдатский вещмешок и старое ружьё-бюксфлинт с гладким и нарезным стволами. Этот бюксфлинт и содержимое вещмешка составляли всё имущество парня. Радист не имел при себе ни паспорта, ни трудовой книжки, но зато Цепов предъявил рекомендательное письмо от капитана Никонова. На своей шхуне Никонов впервые после войны пересёк Тихий океан по диагонали и высадился на чилийском побережье, став столь же знаменитым в Дальневосточной Республике, как в своё время Льюис и Кларк в США. Рекомендации Никонова открывали любые двери, потому Артёма Цепова без лишних проволочек зачислили в команду «Громобоя». И не прогадали.

– Включайте! – Артём вылез из-под консоли и закрыл дверцу.

Экран радара вспыхнул тусклым зеленоватым светом, белая полоска побежала по кругу, очерчивая знакомую линию побережья Приморского края. Вдруг Тарновский обнаружил, что не чувствует подошвами привычную вибрацию дизеля. Рулевой растерянно глянул на капитана:

– Не слушается руля!

Тарновский рванул трубку телефона.

– Машина, мать вашу! Что с дизелем?

Из машинного отделения в рубку поднялся сам Адольф Дрейзер, красноглазый альбинос с волосами, как синтетическая рыболовная леска, и с несмываемой чернотой в трещинах заскорузлой кожи на руках. Механик не любил яркий свет и человеческое общество, предпочитая общение с выверенной механикой клапанов, дросселей и шестерён. Ненадёжная химия человеческих отношений была выше понимания альбиноса. Люди тоже не жаловали Дрейзера. Даже мотористы предпочитали держаться подальше от странноватого начальника, хотя за всё время работы на капере стармех не влепил ни одной оплеухи и даже не матюкнулся. Но только Дрейзер мог совладать с двигательной установкой «Громобоя», в которой вместо одного штатного дизеля инженеры Уссурийской верфи спарили два совершенно разнородных агрегата, один из которых сняли с довоенного корвета, а второй сделали «на коленке» в Арсеньевске, в цехах бывшего вертолётного завода. Регламент запуска дизелей напоминал языческий обряд, а включение этой химеры дизельпанка через редуктор на общий вал был сродни дьявольской литургии. Но на максимальных оборотах спарка из двух дизелей выдавала такую мощность, что капер чуть ли не глиссировал на волнах, оставляя позади сторожевые корабли Сибирской флотилии.

– Сломался масляный насос, – доложил Дрейзер. – Без него дизель проработает минут десять, не больше.

– Переходи на резервный! – потребовал капитан.

– Это и был резервный. Основной убился в бою. Мы чиним насос. Не подгоняйте нас, и мы всё сделаем.

– Сколько вам нужно времени?

– Сутки.

В рубке кто-то чертыхнулся, капитан непроизвольно сжал кулаки.

– Нас выбросит на камни раньше, чем через сутки, – сказал он. – Можно исправить насос быстрее?

– Нет.

В рубке повисло молчание, тяжёлое, как свинцовая дробь. Моряки понимали: неуправляемый и лишённый хода капер даже до прибрежных скал может не доплыть. Его развернёт бортом к волне и… Пример погибшей шхуны был слишком выразителен.

– Прикажете подать сигнал бедствия? – спросил Артём.

Тарновский даже не глянул на радиста. Передать в эфир можно что угодно, но ни один буксир не выйдет из порта в такую погоду.

– Поднять паруса! – приказал капитан.

– Что? – многим показалось, что они ослышались. «Громобой» никогда, даже в горячечных снах своего создателя, не ходил под парусами.

– Ставить паруса из брезента! – рявкнул капитан. – Что стоим?! Работаем, мать вашу! Боцмана ко мне!

Не могло быть и речи о том, чтобы оснащать самодельные паруса на палубе, – ветер вырвет из рук и унесёт. Свёрнутый в длинную колбасу брезент внесли в столовую. Там, в тесноте и толкотне, в тусклом аварийном освещении моряки бестолково вязали верёвки-шкоты к углам жёсткого полотнища.

– Не так! Пусти, бля! – рявкнул Твердохлеб и рванулся к парусу. Моряки отшатнулись, недостаточно расторопный юнга получил затрещину и отлетел к переборке. Боцман преломил сжатый в руках брезент о колено и с одного маха захлестнул узел-щегол. – Так вязать!

Оснащённый и скомканный парус понесли на палубу, в проход между надстройкой и фальшбортом. Накатила волна, моряки упёрлись, заклинились в узком проходе руками и ногами, но парус удержали. Бегом, чтобы успеть до следующего вала, потащили к мачте.

– Артём! – боцман ревел во всю глотку, чтобы радист расслышал его сквозь шторм. – Ты у нас самый ядрён-акробат. Лезь на мачту и захлестни трос наверху!

Наверху у лебёдочных блоков ветер такой, что дышать можно, только прижавшись ртом к холодному стволу мачты. Стальные скобы скользкие от воды, корабль тяжко раскачивается на волнах, грозя стряхнуть человека-муравья со скоб-трапа, а самих волн сверху даже не видно – сплошная пена, кипящая у бортов. Артём с третьей попытки, едва не сорвавшись, захлестнул трос вокруг мачты и полез вниз.

– Взялись! – рявкнул боцман, и все разом ухватились за трос. – Тяни!

Парус втянули наверх, и он раскрылся с хлопком, подобным пушечному выстрелу. Три угла квадратного брезентового полотнища крепились к мачте и кнехтам на палубе, четвёртый угол свободно стелился по ветру. По сравнению с махиной «Громобоя» парус казался носовым платком, корабль по-прежнему несло к побережью. Но капер стал управляем и больше не норовил развернуться бортом к волне.

– Идём в бухту Калипсо, – решил Тарновский. – Повезёт – спасёмся, нет – разобьёмся о скалы.

Бухта Калипсо своим названием напоминала о романтической эпохе, когда пароходы Российского императорского флота, шаткие и неповоротливые, закрашивали последние белые пятна на земном шаре:

– Мичман Вальронд, как вы назовёте эту бухту? – спрашивал капитан зелёного мичманёнка.

– Бухта Калипсо.

– Гм? Калипсо! Нашим мужикам-поселенцам это название ничего не скажет, но пусть будет Калипсо.

В глубине бухты, в тысяча восемьсот каком-то мохнатом году, угнездилось село из полутора сотен изб при церкви, рыбоконсервном заводике и причале для десятка кавасаки. Огни села показались в пятом часу утра. За дождевой пеленой сигнальщики «Громобоя» различили силуэты сопок и скалистый мыс, защищающий вход в бухту. Капер понёсся вдоль мыса, прибой кипел у самого борта.

– Проходим! Проходим! – заорал сигнальщик.

Удар был такой силы, что все, кто находился в рубке, полетели вперёд. Подводная скала вспорола днище «Громобоя», как нож консервную банку. Застонала обшивка, волна приподняла капер и продвинула на метр вперёд, ещё крепче засадив на рифе.

– Приехали! – Тарновский первый вскочил на ноги, бросился на крыло мостика.

Ураган стихал, и на палубе можно было стоять, не опасаясь, что ветер подхватит и унесёт в темноту. Обрывистый берег находился совсем рядом, почти рукой подать до перекрученных ветрами кедров. Но между берегом и кораблём бурлил прибой, грозя размазать по скалам любого, кто угодит в кипящее месиво. Волны свинцовыми горами набегали на капер, их удары в корму отзывались стонами и скрежетами в пробитом корпусе. Каждый вал мог столкнуть корабль со скалы на фарватер, где морское дно обрывалось вниз сразу на двадцать метров.

– Будем делать воздушную переправу, – решил капитан.

Для устройства воздушной переправы требовалось передать на берег тонкий линь и с его помощью протянуть канат, способный выдержать брезентовую корзину с людьми. На воду спустили «зодиак» – маленькую надувную лодчонку с жёстким днищем и навесным мотором. За румпель взялся боцман. Он учился морскому делу на зверобойных ботах, добывавших тюленей во льдах Охотского моря, и виртуозно управлял любыми лодками. Матрос, посаженый в «зодиак» вместе с боцманом, следил, чтобы разматывающийся с вьюшки линь не попал под винт.

«Зодиак» пошёл по ветру вдоль линии прибоя и нацелился на крохотный пляж, окружённый скалами со всех сторон. Улучив момент, боцман дал полный газ, рассчитывая вылететь на галечную полоску на гребне волны. Все в рубке затаили дыхание. Высокая волна закрыла крохотную лодку от людей на капере, а когда она схлынула, луч прожектора осветил ребристое днище перевёрнутого «зодиака» и головы моряков в кипящей воде. Оба неуклюже гребли к берегу. Никто не заметил, как в рубку поднялась Маша.

– Разрешите, я попробую!

Она плавала, как тюлень, и не боялась холода. Если кто с «Громобоя» и мог выдержать заплыв в ледяной воде, то только Маша с её особенной физиологией.

– Действуй! – кивнул капитан.

На девушке были джинсы, обрезанные у колен, нейлоновая футболка в обтяжку, на ногах – кеды. На Машу надели страховочный пояс с привязанным к нему линем. От спасательного жилета фельдшер отказалась – мешал грести. Выйдя на шкафут, где палуба понижалась к ватерлинии, девушка скользнула в набежавшую волну. С мостика осветили прожектором прибрежные скалы и пляж, чтобы Маша видела, куда плыть. Там, среди кедров, кто-то отчаянно махал фонариком, но помочь пока ничем не мог. У самого пляжа волна подхватила Машу и бросила на скалу. На долю секунды всё скрылось в месиве воды и пены, потом волна схлынула, и на «Громобое» дружно выдохнули. Маша, живая и относительно невредимая, карабкалась вверх по камням, скользким от водорослей. Двое мужчин спустились с гребня и бросились на помощь, но отшатнулись, разглядев пушистое чудо-юдо, которое море выбросило к ним на берег. Будь Маша русалкой, ещё куда ни шло, но девушка, покрытая мокрой шерстью, никак не вписывалась в представления пейзан об окружающем мире. Пересилив себя, мужики подхватили Машу под руки и потащили наверх, куда волны уже не доставали.

Рыбаки вытянули привязанный к линю стальной трос и закрепили в скалах. На «Громобое» к тросу подвесили брезентовую корзину. Первым в корзине на берег отправился радиометрист (как наименее ценный член команды – напутствовал его старпом). Радиометрист благополучно добрался до берега, хоть и искупался на полпути, где трос провисал и почти касался волн. Следом отправили раненых, потом начали переправлять обе команды, поочерёдно сажая в корзину моряков с «Громобоя» и пиратов. На корабле оставались капитан со старпомом, старший механик и Артём, который поддерживал связь с базой береговой охраны во Владивостоке.

Над морем разгорался тусклый рассвет. Ветер слабел, но волны продолжали раскачивать пробитый корпус капера. Валы, свободно перекатываясь через шкафут, разбивались о надстройку. Изначально «Громобой» сел на скалу почти параллельно мысу, но волнами его развернуло поперёк фарватера. Тарновский понял: ещё немного, и капер вывернется из скальной ловушки, как дерево с подточенными корнями выворачивается из земли, вода свободно устремится через открывшуюся пробоину в отсеки, и тогда ничто не спасёт «Громобой» от гибели.

– Сколько проработает дизель без масляного насоса? – спросил капитан Дрейзера.

– Минут десять, не больше. Потом заклинит.

– Добро! Приготовься дать ход по команде.

Волна приподняла капер, повернула его, точно ключ в замке, и сбросила со скалы. Трос воздушной переправы лопнул и плетью хлестнул по волне, единственный путь к спасению оборвался. Полузатопленный корабль встал у входа в бухту, словно решая: тонуть или ещё побороться. Капитан передвинул рукоять машинного телеграфа на «полный вперёд». Минуты тянулись как часы. Вода водопадами стремилась в отсеки корабля, растекалась по трюмам и коридорам, искала трещины, щели, неплотно закрытые кабельные отверстия в переборках. В глубине корабля, в машинном отделении, Дрейзер выполнял регламент запуска дизеля, прекрасно зная: если корабль сейчас скользнёт в глубину, механику не выбраться из отсека.

Дизель с натугой провернул коленвал и заработал, оставшиеся на корабле люди в этот миг поняли: ещё поживём. Залитый почти до фальшборта корабль шевельнул рулевым пером, повернулся и пошёл к пляжу в глубине бухты. Уже виднелись лодочные сараи на берегу и причал, палисадники с рябинами и сиренью. Дома с резными наличниками и четырёхскатными крышами, казалось, принесены волшебным ураганом из-под Воронежа в дальневосточную тьмутаракань с её кедрами и тиграми. Под килем «Громобоя» заскрежетали камни. Дизель встал, вместе с ним остановились помпы, качающие воду из отсеков. Корабль продвинулся по инерции ещё на несколько метров, а затем медленно прилёг на каменистое дно, подобно тому, как усталый человек ложится на жёсткое ложе. Рейд завершился.

После шторма

Ветер окончательно стих c восходом солнца. Об урагане напоминала только полоса мусора, выброшенного волнами на галечный пляж в глубине бухты. Солнечные лучи медленно растворяли туман в лесистых распадках между сопок. Село просыпалось. Лаяли собаки, во дворах гоготали гуси, от сопок и скал отражался протяжный звон колоколов древней церквушки. По вытянувшейся вдоль побережья грунтовой дороге конные пастухи прогнали стадо коров. Перед кирпичным зданием сельсовета баба в застиранном сером халате шаркала метлой по участку плиточной мостовой, чудом сохранившейся с довоенных времён. Трубы избушек закурились дымками, над бухтой распространился запах стряпни.

«Громобой» стоял, накренившись, в двухстах метрах от берега, как раз напротив сельсовета. Нос капера был приподнят, корма опустилась в воду, покрытые масляной плёнкой волны свободно плескались у тумбы кормового орудия. На пристань вышли пятеро мужиков. Некоторое время они разговаривали, покуривая и посматривая в сторону полузатопленного корабля, потом спустились на пляж и столкнули на воду вельбот. Пейзане налегли на вёсла и отправились к «Громобою» разузнать, чем на нём можно поживиться. К их огромному огорчению, корабль всё ещё был обитаем. Рыбаков окликнул старпом, вышедший на палубу при полном параде: в кителе с орденскими планками, в отутюженных до бритвенной остроты брюках и ботинках, полированных до зеркального блеска. В лакированной кобуре, подвешенной к поясу на ремешках-пассиках, отражалось приморское солнышко. Следом за Куртовым к борту подошёл капитан. В накинутой на плечи старенькой тужурке он казался пассажиром, который случайно попал на борт славного капера. После недолгих переговоров рыбаки согласились свезти Тарновского на берег.

Вельбот ткнулся носом в гальку, покрытую лохмами водорослей. Тарновский выпрыгнул из лодки и поднялся по вьющейся среди валунов тропинке к сельсовету. Сельсовет был заперт, зато дворничиха оказалась чрезвычайно информированным работником администрации. Опершись на метлу, она объяснила, что экипаж капера разместили в школе, пустующей во время каникул, а пленных пиратов заперли в лодочном сарае (баба указала на серое дощатое сооружение в конце улицы) под охраной участкового и добровольцев из местных.

Ни участкового полицейского, ни сельских минитменов Тарновский не обнаружил. Пленные пребывали в сарае под символической охраной в лице юнги с «Громобоя». Подросток дремал в обнимку с автоматом у двери, запертой на ржавый амбарный замок. Впрочем, опасаться побегов не стоило. Наоборот, пленным следовало бояться самосуда со стороны рыбаков, не однажды страдавших от пиратских набегов. Когда колонну во главе с Упырём вели через село, какой-то местный шутник указал на качели во дворе перед школой: «Гляньте, какая у нас роскошная виселица! Одно неловкое движение, и вы будете болтаться здесь». Шутка удалась, и пираты сидели в сарае тихо как мыши.

На другом конце села капитан нашёл бревенчатое здание школы, в которой ночью размещали спасённых с капера моряков. Школа стояла пустая. Раненых с «Громобоя» и «Певека» увезли в участковую больницу, моряков разобрали по домам местные, и только в столовой у зажжённой плиты капитан обнаружил боцмана Твердохлеба с Машей. Девушка мешала шкворчащую на сковородке картошку с ломтями сала, а боцман, вполне оправившийся после ночного купания, поправлял дрова в пылающем жерле плиты. Твердохлеб был в тельняшке и в чёрных «уставных» трусах до колен. На Маше остались легкомысленная маечка и трусики, которые, по выражению классика, более открывали, нежели давали простор воображению. Одежда громобойцев сохла за окном, на растянутой между турниками верёвке, причём Машкин лифчик кокетливо болтался на ветру рядом с необъятными штанами Твердохлеба.

– А вы почему здесь остались? – удивился Тарновский.

Боцман, отложив кочергу, разразился матюками в адрес местных. Оказалось, селяне позвали на постой всех моряков, кроме Маши. Ни одна семья не решилась пустить в дом мутанта. Узнав об этом, боцман послал своих радушных хозяев к чёрту и остался бедовать ночь с Машей в школе, среди парт, плакатов и заспиртованных гадов в стеклянных колбах. По ходу разговора взгляд Тарновского то и дело задерживался на пушистых ягодицах фельдшерицы, хлопотавшей у плиты.

– Я уже поглядел, – боцман заметил, куда смотрит капитан и улыбнулся. – Хвоста нет.

– Что?! – вскинулась Маша.

Мужчины расхохотались, а девушка выбежала прочь из кухни.

– Машка, жарёха сгорит! – крикнул ей вслед боцман.

Разобиженная Маша вернулась через минуту, закутанная до подмышек в скатерть. Она сняла с плиты сковородку и грохнула её на стол.

– Машуня, не обращай внимания на нас, старых дураков, – сказал капитан. – Мы же тебя любим!

– Ага, стряпню вы мою любите! – огрызнулась фельдшерица, раскладывая картошку по тарелкам.