- -
- 100%
- +
— Главное правило, — сказала она, обводя пальцем головку. — Никаких зубов. Язык — твой главный инструмент.
Она наклонилась, взяла в рот — медленно, глубоко, не торопясь. Глеб выдохнул, вцепившись в край раковины. Она двигалась ритмично, иногда отрываясь, чтобы сказать:
— Следи за ритмом. Слишком быстро — партнёр кончит раньше времени. Слишком медленно — потеряет интерес.
Она ускорилась, потом снова замедлила. Глеб стонал, чувствуя, как её язык играет с головкой, как губы сжимаются у основания.
— Не смей кончать, — предупредила она, отрываясь. — Не сейчас.
Она встала, вытерла губы.
— Теперь твоя очередь. Садись.
Он сел на диван. Катя встала перед ним, подняла платье до пояса. На ней были чёрные кружевные трусики, почти прозрачные.
— Сними, — приказала она.
Он снял. Она была гладко выбрита, влажна и пахла терпко, женственно.
— Начинай, — сказала она, положив ногу ему на плечо. — Медленно. Я скажу, если что не так.
Он наклонился, провёл языком по внутренней стороне бедра, по складочкам. Она вздохнула. Он лизнул клитор — сначала легко, потом настойчивее.
— Хорошо, — прошептала она. — Теперь языком круговыми движениями. Не спеши.
Он слушал, повторял, искал ритм. Её дыхание участилось, пальцы вцепились ему в волосы.
— Ещё, — выдохнула она. — Не останавливайся.
Он ускорился, и она кончила — молча, только тело выгнулось, и рука сжала его затылок.
— Достаточно, — сказала она, отстраняясь. Поправила платье, провела рукой по волосам. — Ты сдал.
— На какую оценку?
— На твёрдую четвёрку. — Она помогла ему встать, взяла в рот снова, довела до оргазма, контролируя каждый глоток. — Теперь мы квиты.
Она выпрямилась, вытерла губы, подошла к зеркалу, поправила макияж.
— Завтра — экзамен, — сказала она. — Приходи в бар. В это же время.
— А если я провалюсь?
— Пересдашь, — она повернулась, посмотрела на него. — Но я думаю, не провалишь. У тебя талант.
Она открыла дверь, вышла первой. Глеб остался стоять, глядя на свои дрожащие руки.
«Катя, — подумал он. — Твоё доверие — это урок, который ты даёшь, рискуя собой. Это выше поцелуев и даже выше страсти».
Он привёл себя в порядок, вышел в бар. Катя уже ушла, оставив на столе купюру и записку: «Завтра. Не опаздывай».
Глеб убрал записку в карман, допил виски и вышел на набережную. Ночь пахла морем и свободой.
«Домой. Блокнот. И тишина».
Номер, блокнот и тишина перед бурей
Глеб вернулся в гостевой дом около полуночи. Коридор был пуст, только дежурная лампочка горела тусклым жёлтым светом. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком, и он шагнул в темноту своей комнаты.
Не зажигая света, прошёл к окну, распахнул створку. Ночной воздух пах морем, водорослями и чуть-чуть — жасмином из палисадника. Где-то далеко кричала чайка, и слышался ровный шум прибоя.
Он скинул сандалии, стянул рубашку, шорты. Прошёл в ванную, включил душ. Вода была прохладной, и он стоял под струями, глядя, как стекают капли по лицу, по груди, по ногам, смывая запах Катиных духов, Ладиной ромашки, Полининой злости, Жениного кофе и Яниной клубники.
«Шестой день, — подумал он. — Половина отпуска. Я переспал уже с пятью. Даша, Кира, Женя, Лада, Катя. Остались Полина и Вера. И Яна — отдельная песня».
Он выключил воду, вытерся, нанёс крем — привычно, не думая. Вышел в комнату, сел на пол, скрестив ноги. Подушку не взял — пол был тёплым, и лёгкая жёсткость помогала сосредоточиться.
Медитация. Двадцать минут.
Он закрыл глаза, выровнял дыхание. Вдох — четыре. Задержка — два. Выдох — шесть.
Мысли приходили и уходили: Даша, её ревнивый взгляд утром. Женя, пульс 132 и «нарушение протокола». Полина, её «ты всё равно козёл» и возвращение. Яна, коленопреклонённая, целующая его пальцы. Лада, первый оргазм, слёзы счастья. Катя, экзамен, её влажный клитор под его языком.
Он не прогонял их. Просто смотрел, как они проплывают мимо, как облака. И возвращался к дыханию.
Через двадцать минут он открыл глаза. В комнате стало тише — только море шумело за окном и часы тикали на тумбочке.
Он достал блокнот, ручку.
«День 6.
Даша — утро, кофе, ревность. Она боится привыкнуть, но уже привыкла. Надо быть мягче.
Женя — эксперимент, нарушение протокола, поцелуй без цифр. Её «спонтанность» — это победа.
Полина — ссора, возвращение, злой поцелуй. Она не умеет делить, но не уходит. Это тяжело.
Яна — вторжение, клятвы, «я исправлюсь». Она больна, но старается. Дал ей шанс.
Лада — пикник, закат, первый секс. Её слёзы — лучшая награда. Она — самая хрупкая.
Катя — урок, экзамен, её оргазм. Она доверилась. Это больше, чем просто секс».
Он закрыл блокнот, отложил. Подошёл к окну, глядя на тёмное море. Луна висела низко, почти касаясь воды, и серебряная дорожка тянулась до самого горизонта.
Он уже хотел ложиться, когда заметил — под дверью что-то белеет.
Конверт. Белый, плотный, без подписи.
Глеб вздохнул, подошёл, поднял. Внутри — не фотография, не брелок. Маленький рисунок акварелью: море, пирс, две фигурки — мужская и женская — держатся за руки. И подпись каллиграфическим почерком: «Я жду тебя на том берегу, где волны стирают имена. Но я не хочу стирать. Я хочу помнить. Прости меня. Я постараюсь. Яна».
Он повертел рисунок в пальцах. Пахло от него клубникой и ещё чем-то горьким — может, слезами.
Он не выбросил. Сунул в ящик тумбочки, к остальным подаркам.
«Яна, — подумал он. — Твоё доверие — это рисунок. Хрупкий, наивный, почти детский. Может быть, в этот раз ты не врёшь».
Он лёг в постель, натянул одеяло до подбородка. За окном шумело море, и где-то далеко кричала ночная птица.
«Завтра — новый день. Отпуск продолжается. И я готов».
Он закрыл глаза и провалился в сон — без снов, только ровное дыхание и тепло, которое он нёс в себе от всех этих женщин, таких разных, таких близких.
Глава 7. Доверие как прыжок
Утро, кофе и ложка, которую она облизывает
Глеб зашёл в кафе «У мечты» без десяти девять. Утро было свежим, солнце уже поднялось, но ещё не жгло — только золотило деревянный настил набережной. Колокольчик звякнул, и Даша подняла голову из-за стойки.
Сегодня на ней была розовая футболка — мягкая, выцветшая, с потёртым воротом. Волосы распущены, падают на плечи, и она не убирает их, как обычно. Хмурится, но когда видит его, уголки губ трогает улыбка.
— Ты рано, — говорит она, протирая стаканчик.
— Соскучился, — Глеб садится за свой столик у окна. — И кофе хочу. Чёрный, как всегда.
Она ставит перед ним чашку, и их пальцы встречаются. Она не отдёргивает, но и не задерживает. Просто смотрит на него поверх чашки.
— Как спалось? — спрашивает.
— Хорошо. А тебе?
— Нормально, — она отворачивается, начинает вытирать стойку, хотя та чистая.
Глеб пьёт кофе, наблюдая за ней. В кафе никого, кроме них. За окном просыпается набережная — велосипедисты, мамы с колясками, старушка с тележкой пирожков.
— Даш, — зовёт он.
— М?
— Ты сегодня грустная.
Она останавливается, поворачивается к нему.
— Не грустная. Просто… — она вздыхает, — думаю. Я вчера видела, как ты обнимал на скалах ту, с волосами.
— Ладу.
— Её. — Она берёт ложку, крутит в пальцах. — И ту, с очками, в порту. И Полину на волейболе. — Она смотрит на него в упор. — Ты спишь с ними?
Глеб не отводит взгляд.
— С некоторыми — да.
Она кивает, будто ожидала этого. Потом облизывает ложку — медленно, задумчиво, проводя языком по краю. Глеб замечает, как её губы обхватывают металл, и в животе разливается тепло.
— Я не ревную, — говорит она. — Ну, почти. — Она ставит ложку на стол. — Я приняла твои правила. Ты честен. Ты не врёшь. Это дорогого стоит.
— Но?
— Но не целуй меня на виду у Полины, — она краснеет. — Она смотрит как голодная волчица. Мне страшно.
Глеб усмехается.
— Она не кусается.
— Кусается, — уверенно отвечает Даша. — Я видела следы на твоих плечах.
Он не спорит.
Она выходит из-за стойки, подходит к его столику, наклоняется и целует его в щёку — быстро, сухими губами.
— Это за вчера, — шепчет. — И не смотри на меня так.
— А как?
— Как на мороженое. Я же растаю.
Она возвращается к стойке, но всю оставшуюся сцену, пока он допивает кофе, бросает на него короткие взгляды. В них нет ревности — только усталость и что-то ещё, тёплое, почти благодарное.
Глеб встаёт, подходит к стойке.
— Даш, — говорит тихо.
— М?
— Спасибо, что принимаешь меня таким.
Она сжимает его пальцы.
— Не за что. Просто… не делай мне больно. Ладно?
— Не сделаю, — он поднимает её руку, целует костяшки. — Обещаю.
Она вырывает ладонь, но без злости.
— Иди уже, — говорит. — У тебя, наверное, график.
— График, — улыбается Глеб. — Но вечером я зайду. Просто так. Поболтать.
— Заходи, — она кивает. — Я буду.
Он выходит, колокольчик звякает. На набережной пахнет кофе и морем. Глеб смотрит на часы — 9:15.
«Женя — в порту. Потом Полина. Кира — бассейн. Вера — пирс. Лада — закат. Катя — бар. День будет длинным».
Он идёт к выходу, чувствуя на щеке тепло её поцелуя.
«Даша — доверие как принятие. Она не ревнует, потому что верит. Это самое трудное».
Бухта, песок и девушка, которая забыла про блокнот
Глеб нашёл Женю в дикой бухте, той самой, куда он водил Дашу в первый день. Здесь не было туристов, только чайки, нагретые камни и море — спокойное, бирюзовое, с лёгкой рябью у берега.
Она сидела на песчаной косе, вытянув длинные ноги, и рядом с ней лежал не блокнот, а пляжное полотенце — розовое, в белый горох. Это было так не похоже на неё, что Глеб улыбнулся.
— Ты сегодня без прибора? — спросил он, садясь рядом.
— Приборы оставила в номере, — Женя сняла очки, положила их на край полотенца. — Сегодня — выходной.
— У тебя? Выходной? — он не поверил.
— У меня — да. У моих гормонов — нет. — Она повернулась к нему, и он увидел, что её щёки чуть розовеют — то ли от солнца, то ли от смущения. — Ты вчера… нарушил мой протокол.
— Я?
— Ты. — Она взяла его за руку, положила себе на колено. — Я не спала. Всю ночь думала о цифрах. О твоих руках. О том, как ты сказал: «К чёрту протокол».
— И что решила?
— Решила, что данные без чувств — это просто данные. А чувства без данных — это… — она запнулась.
— Жизнь? — подсказал Глеб.
— Спонтанность, — она кивнула. — Неэффективная, иррациональная, но приятная.
Она наклонилась и поцеловала его сама — в губы, неспешно, с языком. Глеб ответил, чувствуя, как её пальцы скользят по его шее, зарываются в волосы.
— Давай без протокола, — прошептала она, отстраняясь.
— Давай.
Он расстелил полотенце, и она легла на него, глядя в небо. Стянула через голову блузку — под ней не было лифчика. Грудь маленькая, упругая, с бледными сосками, которые уже затвердели.
— Ты красивая, — сказал Глеб, нависая над ней.
— Знаю. Не отвлекайся.
Он стянул с неё шорты, трусики. Она лежала обнажённая, не стесняясь, и смотрела на него с вызовом.
— А ты? — спросила она. — Я тоже хочу смотреть.
Он снял футболку, потом шорты, плавки. Она провела пальцем по его члену — уже твёрдому, пульсирующему.
— Хорошо, — сказала она как бы про себя. — Очень хорошо.
Он наклонился, поцеловал её грудь, живот, бёдра. Она вздохнула, разводя ноги шире.
— Не тяни, — попросила она.
— Не торопись, — ответил он, но послушался.
Он вошёл в неё медленно, и она выгнулась, обхватив его ногами.
— Вот так, — прошептала она. — Теперь — быстрее.
Он ускорился, и она застонала — громче, чем вчера, не сдерживаясь. Её ногти впились ему в спину, и Глеб почувствовал, как её тело сжимается вокруг него.
— Я сейчас, — выдохнула она.
— Жду, — он замер, не двигаясь, глядя в её расширенные глаза. Она кончила — с тихим всхлипом, судорожно сжимаясь и разжимаясь.
— Не останавливайся, — попросила она, когда пульс выровнялся. — Я хочу ещё.
Он начал двигаться снова — теперь медленно, глубоко, и она шептала: «Да, да, да», — как молитву.
Когда он кончил, она лежала, тяжело дыша, глядя на облака.
— Глеб, — сказала она.
— М?
— Ты — лучшее, что случилось с моими гормонами.
Он рассмеялся.
— Это комплимент?
— Это факт, — она повернулась к нему, провела пальцем по его груди. — Я хочу повторять. Не ради науки. Просто потому что… приятно.
— А как же протокол?
— Протоколы нужны для работы, — она надела трусики, стянула блузку через голову. — А для этого… — она кивнула на их переплетённые тела, — протоколы не нужны.
Он обнял её, поцеловал в висок.
— Ты меняешься, Женя.
— Адаптируюсь, — поправила она. — Это эволюционно целесообразно.
— То есть я тебе нравлюсь?
Она помолчала.
— Да, — сказала наконец. — Нравишься. Не как объект исследования. А как… — она запнулась, подбирая слово, — как Глеб.
Он не ответил. Просто сидел, глядя на море, и чувствовал, как её пальцы переплетаются с его.
«Женя, — подумал он. — Твоё доверие — это «нарушение протокола». Ты выбрала спонтанность. Это дорогого стоит».
Она встала, отряхнула песок с ягодиц.
— Завтра в это же время, — сказала она, надевая очки. — Приходи с кофе.
— С протоколом или без?
— Без, — она улыбнулась — впервые так открыто, почти беззащитно. — Сегодня я поняла: спонтанность эффективнее, чем кажется.
Она ушла, не оглядываясь, быстрым, лёгким шагом. Глеб остался сидеть на полотенце, глядя ей вслед.
На часах было 11:30.
«Полина — в 12:30. Сегодня — её день. Я готов».
Он встал, свернул полотенце и пошёл к выходу, чувствуя на губах привкус её поцелуя — горьковатый, как кофе, и сладкий, как свобода.
Волейбол, гнев и девушка, которая сдалась без боя
Глеб пришёл на площадку без двадцати час. Солнце стояло в зените, песок обжигал ступни, даже сквозь подошвы сандалий. Полина уже была там — одна, без напарницы, нарезала круги по площадке, разминаясь. Сегодня на ней был красный топ-алкоголичка и белые шорты, такие короткие, что из-под них выглядывала нижняя часть ягодиц. Хвост мотался, мышцы на ногах перекатывались при каждом шаге.
Она не смотрела в его сторону. Но он знал: она видела его утром с Дашей. И с Женей в бухте — тоже.
— Пришёл, — сказала она, когда он подошёл к сетке. Голос — ледяной, без эмоций.
— Пришёл, — Глеб скинул сандалии. — Ты сегодня злая.
— Догадливый, — она взяла мяч, подбросила, ударила — в стенку, с такой силой, что отскок едва не сбил чайку. — Слышала про твои утренние подвиги.
— Я не скрываю, — спокойно ответил он.
— Знаю. Поэтому и бесит, — она резко повернулась. Серые глаза сузились, на скулах заходили желваки. — Ты даже не пытаешься врать. Ни ей, ни мне. Никому.
— А зачем врать?
— Чтобы не делать больно, — она подошла к сетке, вцепилась в неё пальцами. — Чтобы иногда притворяться, что я — одна.
— Я не могу притворяться, — Глеб обошёл сетку, встал рядом. — Ты знаешь.
Она отвернулась, сжала кулаки.
— Давай играть. Без разговоров.
Они встали по разные стороны. Полина подавала — зло, резко, каждый мяч летел так, чтобы он не успел. Глеб успевал. Потому что сегодня он был спокоен, а она — нет.
Счёт рос: 5-2, 7-3, 10-4 в её пользу.
— Ты сегодня никакой, — бросила она, когда он промахнулся мимо сетки.
— Я сегодня спокойный, — ответил он, не повышая голоса. — А ты слишком нервная.
— А ты бы на моём месте не нервничал? — она подавала снова — низкую, скользящую. Он принял, отбил точно в угол. Полина не достала. Мяч упал за линией. — Когда твоего парня… которого ты… — она запнулась, не договорив.
— Кого ты считаешь своим, — закончил за неё Глеб. — Хотя я никогда им не был.
Она выдохнула, взяла новый мяч. И вдруг опустила его, подошла к сетке вплотную.
— Хватит, — сказала она. — Играть не будем.
— А что будем?
Она посмотрела ему в глаза. Долго, тяжело.
— Идём ко мне, — сказала она. — Поговорим.
Он кивнул. Они не договариваясь пошли к выходу с площадки, набрали сандалии, и молча зашагали к её дому.
---
Квартира Полины была маленькой, на первом этаже старого дома. Внутри — спартанский порядок: гантели в углу, волейбольный мяч на полке, постер с Коби Брайантом на стене. Пахло стиральным порошком и её потом.
Она закрыла дверь, повернулась к нему.
— Раздевайся, — сказала.
— Поговорить?
— После, — она шагнула к нему, стянула с него футболку. — Сначала — выпустить пар.
Она толкнула его на кровать, села сверху, вцепившись ногтями ему в плечи. Пахло от неё потом, гневом и желанием — острым, как лезвие.
— Ты — козёл, — прошипела она, наклоняясь к его губам.
— Знаю.
— Я тебя ненавижу.
— Знаю, — он не сопротивлялся, смотрел в её горящие глаза.
Она поцеловала его — жадно, зло, кусая губы до крови. Глеб ответил, обнял её за талию, притягивая ближе. Она выгнулась, и он почувствовал, как её соски — твёрдые, напряжённые — впиваются ему в грудь сквозь тонкую ткань топа.
— Сними, — приказала она.
Он стянул с неё топ, потом трусики. Она осталась обнажённой, но не закрывалась, смотрела на него с вызовом.
— Тоже хочу смотреть, — сказала она.
Он снял шорты, плавки. Она провела пальцем по его члену — влажному от предвкушения.
— Хорошо, — бросила она. — Но сегодня я сверху.
Она опустилась на него, вошла резко, одним движением, и замерла, закрыв глаза.
— Вот так, — прошептала она. — Теперь — ни слова.
Она начала двигаться — быстро, жестко, сбивая дыхание. Глеб смотрел на её грудь, подпрыгивающую в такт, на её лицо, искажённое страстью и гневом. Он попытался перевернуть её, взять инициативу, но она зарычала:
— Нет. Сегодня — я.
Она ускорилась, и он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него — первый оргазм, судорожный, почти болезненный. Она замерла на секунду, выдохнула, потом начала снова.
— Ещё, — сказала она, уже мягче. — Не останавливайся.
Она кончила второй раз, потом третий, и только тогда позволила ему перевернуть её. Он вошёл в неё сзади, держа за бёдра, и она закричала — не от боли, от облегчения.
Когда он кончил, они упали на простыни, мокрые, дрожащие. Она лежала, отвернувшись к стене.
— Полина, — позвал Глеб.
— Не смотри на меня, — сказала она в стену. — Я плачу.
— Это нормально.
— Ненормально, — она повернулась, и он увидел её лицо — красное, мокрое от слёз, с размазанной тушью. — Я никогда не плачу после секса.
— А сейчас?
— Сейчас — потому что ты первый, кто меня не боится. — Она уткнулась носом ему в грудь. — Все мужики бегут от моей злости. А ты — нет. Ты стоишь, смотришь, не отворачиваешься. Это… это бесит ещё больше.
Он гладил её по спине, по мокрым волосам.
— А ты не бойся, — сказал он. — Я не убегу.
— Врёшь, — она подняла голову. — Ты уедешь через неделю.
— Уеду. Но не потому, что боюсь. Потому что отпуск кончился.
Она вытерла слёзы, всхлипнула.
— Козёл, — повторила она, но беззлобно.
— Знаю.
Она обняла его, прижалась всем телом.
— Останься сегодня, — попросила. — Не уходи к другим.
— Останусь, — он поцеловал её в лоб. — Сегодня — я твой.
— Только сегодня? — спросила она с надеждой и страхом.
— Сегодня, — честно ответил он.
Она вздохнула, закрыла глаза.
— Ладно. — Она провела пальцем по его груди. — И всё равно ты козёл.
— Я знаю.
Он не ушёл. Они лежали, переплетённые, слушая, как за окном шумит море. И Полина впервые за долгое время заснула без кошмаров.
Бассейн, вода и девушка, которая предлагает оргию
Глеб вышел от Полины около трёх часов дня. Она спала, свернувшись калачиком, и он не стал её будить — только поцеловал в плечо, оставил записку на тумбочке: «Ты сильная. Ты справишься. Увидимся завтра».
На улице было жарко, солнце стояло в зените, и он прошёл к отелю быстрым шагом, чувствуя, как ноги гудят, а на душе — странная лёгкость. «Полина сдалась. Не играла, не ломалась. Просто была собой. Это дорогого стоит».
Он зашёл в номер, ополоснулся прохладной водой, переоделся в сухие шорты и свежую футболку. На часах было 15:20.
«Кира — в бассейне. Обещала быть».
Он спустился вниз. Бассейн отеля был почти пуст — только пара шезлонгов у бортика, пожилая пара с книжками и она.
Кира лежала на животе, загорая, в бикини цвета фуксии — треугольники, верёвки, ничего лишнего. Длинные волосы разметались по полотенцу, на спине блестели капельки масла. Она не повернула головы, когда он подошёл, но сказала:
— Ты сегодня поздно. Я уже думала, ты передумал.
— Не дождёшься, — Глеб сел на соседний шезлонг, скинул сандалии. — Ты одна?
— Одна. Ждала тебя, — она перевернулась на спину, потянулась, и её грудь — маленькая, упругая — приподнялась под тонкой тканью. Соски обозначились от ветра, от его взгляда.
— А если б я не пришёл?
— Пришёл бы, — она села, поджав ноги. — Ты всегда приходишь. Это и бесит, и… нравится.
Она взяла его за руку, потянула в воду.
— Идём. Жарко.
Они спустились в бассейн. Вода была прохладной, приятной, и Глеб выдохнул, чувствуя, как напряжение дня уходит.
Кира подплыла к нему, встала напротив, почти вплотную. Под водой её тело было бледным, с голубоватым отливом, и он заметил родинку у неё на лобке — маленькую, тёмную, чуть выше бикини.
— Глеб, — сказала она, кладя руки ему на плечи.
— М?
— Ты спишь с половиной городка. Не надоело?
— Не надоело, — честно ответил он. — Каждая — разная.
— И я — разная? — она усмехнулась.
— Ты — особенная. Ты не боишься предлагать.
Она придвинулась ближе, и её грудь коснулась его груди.
— А давай устроим оргию, — сказала она, глядя в глаза. — Ты, я, и кто-нибудь ещё. Например, твоя мороженица. Или та, с волейбола. Или обе.
Глеб не отшатнулся.
— Ты серьёзно?
— А ты боишься? — она провела пальцем по его губам.
— Не боюсь. Но зачем?
— Затем, что это весело, — она поцеловала его — легко, почти невесомо. — И затем, что я хочу посмотреть, как ты теряешь контроль.
— Я не теряю контроль.
— Потеряешь, — она отстранилась, скользнула под воду, вынырнула у бортика. — Думай. Завтра скажешь.
Она вышла из бассейна, и Глеб смотрел, как стекают капли по её ягодицам, по задней поверхности бёдер, по щиколоткам.
— Кира, — окликнул он.
— Что? — она обернулась.
— Я подумаю.
— Думай, — она накинула халат, взяла полотенце. — Но недолго. Я не терпеливая.
Она ушла, покачивая бёдрами, и Глеб остался стоять в воде, чувствуя, как сердце бьётся чаще обычного.
«Оргия, — подумал он. — Кира, Даша, Полина. Или кто-то ещё. Это будет безумие».
Он вылез из бассейна, вытерся, посмотрел на часы.
«16:00. Вера — в 18:00 на пирсе. Успею отдохнуть».
Он пошёл к выходу, чувствуя, как внутри разливается тепло — не от солнца, от предвкушения.
Пирс, чай и девушка, которая ожила
Глеб пришёл на старый пирс за полчаса до шести. Солнце уже не пекло, а мягко золотило воду, камни, деревянные перила. Вера сидела на своём обычном месте — на бетонном парапете, обхватив колени. Сегодня на ней был не серый свитер, а лёгкое ситцевое платье в мелкий цветочек — синее, с длинным рукавом, закрывающее шрамы. Волосы распущены, чуть влажные, пахнут дождём и ромашкой.