Свет горел всю ночь

Глава 4

Воскресенье в Берёзках начиналось без будильника: никто никуда не опаздывал, даже капель — она капала с той же крыши, третий день, и было в её темпе что-то постоянное, что Громов ценил выше точности.

Он вышел к крыльцу с чашкой. Клён стоял в воде на два пальца — ровно столько, сколько в пятницу утром. Ночь ничего не прибавила, только отняла снег с крыши: капель у входа била в доски, и доски темнели.

Клара Исааковна уже ходила по дому с тряпкой. Она объявила воскресенье уборкой, потому что «через неделю приедет Марина, а дом должен выглядеть так, будто мы живём в нём всегда». Громов не спрашивал, почему «всегда» через неделю выглядит хуже, чем «всегда» вообще. Клара Исааковна заказывала музыку, и всё должно быть как по нотам. Она натянула перчатки и пошла в Маринкину комнату: открыть окно, стряхнуть пыль, выставить подушки на воздух. Комната с сентября ждала хозяйку — нафталином пахло и стоянием.

Он сел к столу, открыл «Журнал наблюдений», дописал утро: «Тает. Капель та же. Клён — на два пальца и стоит». И сказал вслух:

— Сегодня День Ома.

— Чей? — Клара Исааковна появилась в дверях с тряпкой, как появляются на вызов.

— Георга Симона. Сто пятьдесят лет закону.

— Поздравляю закон, — сказала Клара. — А ты к нему с чем ?

Громов подумал. С чем — он знал. С четвергом.

— С карандашом, — сказал он.

Книга лежала на верхней полке, среди тех, кого берут редко: тёмный коленкор, тиснение стёрто настолько, что осталось одно ощущение тиснения. На форзаце — его собственный подчерк, двадцатилетний, торопливый: «2/VII-38». Книга пережила ту руку и стала снова нужна: так бывает с книгами чаще, чем с людьми.

Глава называлась просто: «Закон Ома». Громов читал медленно. Медленно можно заметить то, что упускаешь, когда бежишь.

Он читал о металлах, о соли в растворе, о теле человека — «сопротивление кожи зависит от её состояния и во влажной среде падает в десятки раз». Это он подчеркнул. Подчеркнул и место про цепь: «…при замыкании через тело человека ток находит путь наименьшего сопротивления». Несогласное читал без карандаша — так читают чужую газету в чужом доме. Он знал, что читать, чтобы убедиться, — слабый способ чтения. Но дело было не академическое, дело было четверговое, и в четверговых делах он доверял себе больше, чем академии.

В конце главы стояла справка, короткая, как некролог: «Ом (1789—1854). Долгое время — школьный учитель. Основной труд, вышедший в 1827 г., не встретил признания. Медаль Лондонского королевского общества — 1841. Кафедра в Мюнхене — 1849». Громов перечитал справку дважды. Потом взял карандаш и написал на поле одно слово: «Ответ».

— Обед! — крикнула Клара Исааковна, и День Ома кончился в полдень, как положено праздникам, которые никто в посёлке не заметил.

Днём он вышел пройтись. Маршрут был проторённый — двадцать две минуты, в сырую погоду двадцать пять. Школа стояла на своём месте, тёмная, как положено школе по воскресеньям, и только у проходной копошился человек в резиновых сапогах: сторож Никифор, с ломом, над замком.

— Здравствуй, Никифор.

— Здравствуйте, Александр Петрович. — Никифор головы не поднимал. Голова у него была узловатая, седая, как берёза после апреля. — Воскресенье — а замки ломают.

— Кто ломает?

— Да кто угодно. — Никифор повернул ключ; замок послушался. — Нынче ломают все. А раньше, бывало, ночью посёлок сам себя видел: огни, силуэты, кто мимо чьего окна шёл. Теперь телевизор. Спишь — а посёлок сам себя не видит.

— Замок починился?

— Починился. — Никифор поднялся, сплюнул в лужу, научно. — До службы.

— До службы.

Громов пошёл дальше, мимо магазина. Телефон-автомат стоял под своим козырьком, мокрый и молчаливый, с таким видом, будто знал номер, но не набирал.

Дома Клара Исааковна уже ставила чайник. Чай был в четыре, как положено в воскресенье, когда всё положено. Лимон она резала пополам, потом ещё раз — по четвертинкам, как всегда. Третья чашка стояла на своём месте: третий день, и никто не спрашивал, для кого. В Берёзках знали, для чего стоят пустые чашки. К чаю она поставила магазинное печенье — из кулёчка, к чаю с книгой годится.

— Ну что, Ом сказал тебе что-нибудь? — спросила Клара.

— Сказал. Что отвечают поздно.

Он рассказал ей про книгу, про справку, короткую, как некролог.

— Он написал закон в двадцать седьмом, — сказал Громов. — Книга вышла и не встретила признания. Он был школьным учителем, а закон — вещь для академий, и академии решили, что учителю такое не положено. — Громов отпил. — Он писал письма. Одно — Фурье. Фурье тогда стоял выше, чем институт над посёлком: виден отовсюду, отвечать не обязан. Фурье изучал тепло — тепло тогда было актуальней электричества, — и на письмо не ответил. Так и не ответил: умер в тридцатых, а Ома за закон наградили медалью в сорок первом.

— Четырнадцать лет, — сказала Клара Исааковна. Она считала быстрее, чем слушала.

— Четырнадцать, — согласился Громов. — Ом дождался.

— А Фурье?

— Фурье нет.

Клара Исааковна помолчала, разглаживая салфетку, которую и так не было видно за чашками.

— А у нас Галкина бы заставила Фурье ответить, — сказала она наконец. — Она бы сама написала: «Господин Фурье, вам пишут». И доставила бы.

— Письма не теряются, — сказал Громов.

— Письма не теряются, — согласилась Клара Исааковна серьёзно, и Громов понял, что она думает не о Фурье.

— Ты в книге карандашом написал, — сказала она вдруг. — Я видела, когда полку открывал. Ты же в книгах карандашом не пишешь.

— Своя книга.

— Своя, — согласилась Клара. — А пометки-то чьи будут?

Громов не ответил. Пометки будут его — и от этой мысли стало неловко, как бывает, когда заглядываешь себе через плечо.

— Юбилей справляют для закона, — сказал он. — С людьми — годовщины, и те не у всех.

— Тогда завтра идти надо, — сказала Клара Исааковна. — Похороны.

— Пойдёшь? Ты его близко не знала.

— Я с тобой, — сказала Клара, и это был не разговор, а решение.

Вечером Громов дописал «Журнал наблюдений»: «24.04 — Тает. Капель реже. Клён — на два пальца и стоит». Потом взял чёрный блокнот, открыл на чистой странице, положил рядом карандаш — и ничего не стал доказывать. Вывод был готов: аккуратный, ровный, удобный. Удобные выводы он никогда не писал. Всемто этого одной строкой: «Ом. Прочитан, помечен. Четырнадцать лет — ответ».

Свет погасили в одиннадцать. В четверг он горел дольше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.