Язык сердец: За каменной стеной
- -
- 100%
- +
ЧАСТЬ 1: КАМНИ РАЗДОРА
Глава 1. Фундамент
Утро в Каменной Гавани начиналось с тишины.
Не той гнетущей, оглушающей тишины, что была в родовом замке Болеслава, где каждый звук казался предательством. И не лесной, переполненной шепотами листьев, стонами корней и шорохами невидимых жизней. Эта тишина была иной – выстраданной, договорной, хрупкой, как первый ледок на роднике.
Яромир проснулся раньше всех. Как всегда. Его дар, этот вечный недремлющий сторож, будил его не криком, а тонким изменением ткани мира – словно кто-то на другом конце спящего лагеря вздохнул чуть тревожнее, и эхо этого вздоха докатилось до него по невидимым струнам.
Он вышел из-под низкого навеса, вдохнул воздух, пахнущий влажным камнем и хвоей. На востоке, за зубьями Спящей Горы, алела узкая полоса зари. Еще мгновение – и первый луч упадет на три предмета, лежащие на плоском камне у родника: его гладкий камень, деревянную чашу Рёрика, связку засушенных трав Лики. Их алтарь. Их немой договор.
– Ночь была неспокойной, – проговорил он в пространство, не ожидая ответа.
Гора молчала. Она всегда молчала – не сном, а той оцепеневшей болью, что стала фундаментом их Гавани. Иногда Яромиру казалось, что он чувствует её дыхание – медленное, тяжёлое, раз в несколько часов. Как дыхание умирающего, который уже не надеется, но ещё не отпустил.
С запахами пришли и первые «шёпоты». Не голоса, нет. Скорее… окраски. Отголоски состояний. От Рёрика, спавшего под открытым небом на своём валуне, шла волна напряжённого покоя – парадоксальное сочетание, как у пружины, сжатой и зафиксированной. Воин отдыхал, но его отдых был боевой позицией.
От поворота скалы, за которым скрывалось убежище Лики, тянулась тонкая, звонкая нить настороженности. Она не спала. Чувствовала его пробуждение. И ждала – не опасности, а… нарушения тишины. Её дар, этот невыключаемый приёмник мира, был настроен на малейшую дисгармонию.
Яромир сознательно сделал свой внутренний «экран» тусклее, мягче. Не закрылся полностью – это было бы грубо, как захлопнуть дверь перед лицом. Просто приглушил. Давний урок, выученный кровью и мигренью: чтобы слышать других, нельзя позволять им кричать в тебе.
Он подошёл к роднику, зачерпнул ладонями ледяной воды. Металлический привкус – «слёзы Горы» – бодрил, но оставлял послевкусие легкой грусти. Как будто пил не воду, а чужую печаль, согласившись разделить её.
– Утро, – раздался за его спиной хриплый голос.
Рёрик стоял в двух шагах, уже на ногах, топор за спиной. Как он умудрялся подходить так тихо, будучи размером с медведя, оставалось загадкой.
– Утро, – кивнул Яромир. – Спал?
– Высыпаюсь, – буркнул варяг. Его серо-голубые глаза, светлые и прозрачные, как небо над Гаванью, осматривали периметр – скалу, лес, дальнюю равнину. Искали движение. Находили только неподвижность. – Слишком тихо.
– Это же хорошо.
– Пока хорошо, – поправил Рёрик. Он достал точильный камень, сел на корточки, начал водить им по лезвию топора. Шипящий, ритмичный звук заполнил тишину, придав ей структуру. Звук дежурства. Звук привычки, ищущей смысл.
Яромир почувствовал тонкую трещинку в этом звуке – не в стали, а в намерении. Раньше, две недели назад, этот звук означал: «точу, потому что завтра будет бой». Теперь он означал: «точу, потому что больше нечего делать». И Рёрик это чувствовал.
– Сегодня пойдём к южному ручью, – сказал Яромир, садясь рядом на камень. – Лика говорила, там появились следы косуль. Мясо нужно.
Рёрик кивнул, не отрываясь от работы.
– И инструменты проверим. Городий ворчал, что топор затупился о тот дуб.
– Гордий, – автоматически поправил Яромир.
– Городий, Гордий… Главное, чтоб рубил, – проворчал Рёрик, но в углу его глаза дрогнула едва заметная морщинка. Почти улыбка.
Это было новое. Раньше Рёрик не шутил. Вернее, шутил, но его шутки были тяжёлыми, как удары кулаком. Теперь в них появлялась… лёгкость? Нет, не та. Скорее, привычка. Привычка к присутствию другого человека, с которым можно обменяться пустыми словами, не боясь, что они будут использованы против тебя.
Из-за поворота скалы появилась Лика.
Она двигалась бесшумно, ступая так, будто земля под её босыми ногами была хрупким сном. Её тёмные волосы, обычно диким облаком обрамлявшие лицо, были заплетены в небрежную косу – неумелую, сделанную её же руками. Яромир учил её неделю. Получилось… мило. И бесконечно трогательно.
Она остановилась в трёх шагах от них, её взгляд – огромные, поглощающие свет глаза – скользнул по Яромиру, по Рёрику, по топору в его руках. Он почувствовал лёгкий, как дуновение, вопрос в её направлении: «Всё спокойно?»
– Всё спокойно, – ответил он вслух, хотя она не произнесла ни слова.
Лика кивнула, подошла к роднику, присела на корточки. Её пальцы, тонкие и удивительно грязные под ногтями (она копала коренья вчера), коснулись воды. Она замерла, слушая. Не ушами. Чем-то другим.
– Ручей нервный, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Чувствует чужое. Далеко. Но близко, чтобы бояться.
Яромир почувствовал, как у Рёрика мгновенно изменился мышечный тонус. Воин не встал, но его спина стала жёстче, а звук точения – чуть быстрее.
– Люди? – спросил Яромир так же тихо.
Лика покачала головой.
– Не люди. Колёса. Железо. Лошади… усталые. Далеко. Но запах идёт по ветру.
Торговцы. Или разведчики Болеслава. Или просто случайные путники. Но их присутствие, даже за мили, уже нарушало хрупкую экосистему их покоя. Как камень, брошенный в воду за горизонтом, чьи круги всё равно дойдут до их берега.
– Следи за ветром, – попросил Яромир. – Если направление сменится на северное – скажи.
Лика кивнула, снова погрузившись в созерцание воды. Её поза была расслабленной, но Яромир чувствовал, как её внимание, обычно размытое на весь лес, сейчас сфокусировалось в узкий луч, направленный на юг. Как антенна, настроенная на определённую частоту страха.
Завтрак был немым и быстрым: остатки вчерашней похлёбки, горсть лесных орехов. Ели, сидя у холодного очага – разжигать его днём было роскошью, дым мог привлечь внимание.
– Пойду проверю, как там наши запасы, – сказал Яромир, вставая. – Рёрик, подготовь верёвки и крюки. Лика… отдохни пока. Ты всю ночь слушала.
Она посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление. Он заметил. Он всегда замечал.
– Я не устала, – сказала она, но это была вежливая неправда, и они оба это знали.
– Всё равно, – мягко настаивал он. – Два часа. Потом пойдём.
Он отошёл к яме-погребу, выдолбленной в земле и обложенной камнями. Припасов оставалось на неделю, если экономить. Мука, соль, немного сушёного мяса. Железный гвоздь, три иглы, моток волокон крапивы – их валюта для торговли. Бедность, которая одновременно была свободой. Ничего лишнего – ничего, что можно потерять.
Яромир присел на корточки, проводя пальцами по прохладной поверхности камня-крышки. Его дар, всегда полуприоткрытый, уловил новую волну – на этот раз от Рёрика, который теперь проверял верёвки.
Скука. Глубокая, костная скука воина, чьё единственное умение вдруг оказалось ненужным. Не тоска по крови – Рёрик не был маньяком. Тоска по ясности. В бою всё просто: враг, друг, цель, выживание. Здесь же… здесь была тишина, строительство, ожидание. И неясность – что строим? Чего ждём?
Яромир закрыл глаза, позволив этой волне пройти сквозь него, не задерживаясь. Раньше он попытался бы «исправить» – найти слова, дать задание, успокоить. Сейчас он знал: нельзя решить чужую экзистенциальную тревожность. Можно только быть рядом, пока она не пройдёт сама. Или не разорвёт человека изнутри.
– Яромир.
Он вздрогнул. Лика стояла прямо перед ним, появившись так же бесшумно, как исчезла. В её протянутой руке лежал гладкий, тёплый от солнца камень – не тот, что на алтаре, другой, с прожилкой кварца, сверкавшей, как слеза.
– Для Гордия, – прошептала она. – Когда придёт. Он любит… такое.
Яромир взял камень, ощутив его тяжесть, текстуру.
– Откуда ты знаешь, что он придёт? И что любит?
Лика пожала плечами, её взгляд снова ушёл куда-то вдаль, сквозь скалы и время.
– Камни помнят тех, кто к ним прикасается с уважением. Этот… ждал мастера.
Она повернулась и ушла, оставив его с камнем в руке и с странным, тёплым комом в груди. Иногда её прозрения касались не только опасностей, но и надежд. И это было страшнее. Потому что надежду можно обмануть. Можно потерять.
Он положил камень в каршен, встал, потянулся. Солнце поднялось выше, осветив Гавань во всей её убогой, временной красоте: два навеса, каменный алтарь, валун Рёрика, тропинку к лесу. Ничего постоянного. Ничего, что говорило бы: «здесь дом».
Но дом, как понял Яромир, начинался не со стен. Он начинался с этого: с немого обмена камнями, с звука точения топора без войны, с способности слышать тревогу в чужом дыхании и не бежать от неё. С трёх людей, которые учились быть не спасителями и спасёнными, а… соседями. Сокамерниками по убежищу, которое они строили из собственных ран.
– Идём? – крикнул Рёрик, уже стоявший у края лагеря с верёвками через плечо.
– Идём, – ответил Яромир, подходя.
Лика присоединилась к ним, заняв привычное место – чуть сбоку, чуть позади, на расстоянии вытянутой руки, которое она сама определила как «безопасное».
Трое вышли из Гавани, оставив за спиной алтарь, холодный очаг и тишину, которая уже не казалась такой прочной. Потому что где-то на юге колеса крутились по дороге, неся с собой запах железа, усталости и мира, от которого они бежали. Мира, который не забыл о них.
А в кармане Яромира лежал тёплый камень с кварцевой слезой. Напоминание о том, что дом – это не только то, от чего бежишь. Но и то, что несешь с собой. Даже если не знаешь, кому его отдать.
Глава 2. Два мастера
Они пришли в один день, с разных сторон света, как два камня, брошенных в пруд судьбой – и круги от их падения должны были пересечься в самом центре Каменной Гавани.
Первый появился с юга, со стороны равнины, там, где Рёрик выставлял свои невидимые часовые.
Яромир в тот момент помогал Лике собирать мхи для подстилки – она учила его различать шесть оттенков зелени, каждый из которых говорил о разной мягкости, упругости, памяти о дожде. Он слушал её тихий, монотонный голос, чувствуя, как её волнение от того, что её знания кому-то нужны, струится тёплым ручейком.
И вдруг – резкий, сухой щелчок на краю его восприятия. Не угроза. Скорее… вызов. Интеллектуальный укол.
Он поднял голову как раз в тот момент, когда фигура вышла из-за скального выступа.
Человек был невысок, сухопарый, закутанный в дорожный плащ цвета пыли и старости. Но не это бросилось в глаза. Бросилась поза. Не усталость путника, а собранность учёного, который даже на краю света не позволяет себе расслабиться. Прямая спина, подбородок, чуть приподнятый так, будто он постоянно всматривается во что-то, расположенное выше уровня глаз обычных людей.
Рёрик, дежуривший на валуне, уже был на ногах, рука лежала на топоре. Но не обнажала его. Потому что у незнакомца не было оружия. Вместо него за спиной он нёс футляр из потёртой кожи необычной формы – для свитков или тонких инструментов.
– Охрана, – сухо констатировал незнакомец, останавливаясь в десяти шагах от границы лагеря. Его голос был ровным, без интонаций, как будто он декламировал текст с пергамента. – Примитивно, но функционально. Лучше, чем я ожидал, учитывая, что вы строите на… эмоциональном импульсе.
Яромир медленно поднялся, отряхнул руки от мха. Его дар уже работал, сканируя пришельца.
Поверхность: высокомерие, раздражение, усталость от дороги.
Слой глубже: катастрофический страх ошибки. Каждое слово взвешено. Каждая пауза – расчёт.
Сердцевина: тоска. Не по дому или людям. По непостижимому. По чуду, которое не укладывается в формулы.
– Мастер Элиан, – сказал Яромир не как вопрос, а как констатацию. – Вы дошли.
Элиан (а это был он) слегка приподнял бровь. В его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения – холодного, как уважение к хорошо сработанному механизму.
– Вы были предупреждены о моём прибытии. Это снимает с вас десять процентов некомпетентности. Остальные девяносто мы обсудим позже. – Он оглядел лагерь: навесы, алтарь, яму-погреб. Его губы скривились в гримасе, которую сложно было назвать улыбкой. – «Гавань». Пафосно. На деле – временное укрытие с признаками примитивного анимизма.
Рёрик издал низкое ворчание, но Яромир едва заметным жестом остановил его.
– Мы рады, что вы здесь, – сказал Яромир, и это была не вежливость, а правда. Элиан был ключом к магии старого мира. К его законам. К его ловушкам. – Покажем вам место для архива.
– Архива? – Элиан фыркнул. – Вы называете этим словом кучку свитков в сырой пещере? Давайте посмотрим.
Он двинулся вперёд, не дожидаясь приглашения, и сразу же направился не к жилым навесам, а к северной скале, где находилась та самая сухая ниша. Как будто его внутренний компас уже указывал на место, где должны храниться знания.
Яромир обменялся взглядом с Ликой. Она стояла неподвижно, её глаза были широко раскрыты. Она чувствовала Элиана – не как человека, а как явление. Как шум водопада в тихой долине. Как яркий, режущий свет факела в ночи.
– Он громкий, – прошептала она.
– Не голосом, – согласился Яромир.
– Хуже.
***
Второй пришёл с севера, со стороны самой Горы, как будто скалы сами его породили.
Это было уже к вечеру. Элиан три часа изучал «архив», попутно комментируя каждый свиток, каждую карту, каждый способ хранения. Рёрик сбежал на «дозор» после того, как маг назвал его топор «интересным артефактом эпохи упадка кузнечного ремесла». Лика забилась в своё убежище – поток сарказма и критики бил по её дару, как град.
Яромир сидел у холодного очага, чувствуя, как у него начинает болеть голова. Не от шума – от напряжения. От необходимости быть мембраной между хрупкой экосистемой их доверия и этим вихрем высокомерного интеллекта.
И тут земля под ногами дрогнула.
Не сильно. Словно Гора вздохнула чуть глубже. Или кто-то очень тяжёлый ступил на тропинку, ведущую от скал к лагерю.
Яромир поднял глаза.
Он шёл не как Элиан – не как наблюдатель, а как хозяин. Невысокий, коренастый, с плечами, на которых, казалось, можно было унести всю скалу. Лицо – в шрамах от ожогов и стружек, как карта долгой войны с материей. Одежда простая, пропитанная запахом дыма, металла и пота. В руках – не оружие, а увесистый ящик из тёмного дерева с железными уголками.
Но главное – не это. Главное было в его взгляде. Он не оценивал лагерь. Он разбирал его на части. Его глаза скользили по навесам, останавливаясь на узлах верёвок, на угле наклона жердей, на способе укладки камней у очага. И каждый раз в уголках его глаз собирались морщинки – не одобрения, а профессиональной боли.
– Кто строил? – прогремел его голос, низкий, как скрежет камня по камню.
Яромир встал.
– Мы сами. По необходимости.
– Вижу, – бухнул пришелец, подходя ближе. Он поставил ящик на землю с таким стуком, что из убежища Лики выскочила испуганная мышь. – Криво. Ненадёжно. Дождь пройдёт, ветер сдует. И это вы называете домом?
Из ниши архива появился Элиан. Он осмотрел новоприбывшего с ног до головы, и на его лице появилось выражение, с которым учёный рассматривает интересный, но примитивный организм.
– А, – сказал Элиан. – Ремесленник. Надеюсь, ваши навыки менее примитивны, чем ваша манера вести диалог.
Коренастый человек медленно повернулся к нему, будто поворачивалась башня.
– А ты кто такой? Писарь?
– Архивариус. Маг-теоретик. Хранитель знаний, которые вам, практикам, даже не снились.
– Теоретик, – переварил слово мастер. – Значит, руками работать не умеешь. Говорить умеешь. Много.
Рёрик, вернувшийся с валуна, замер в двух шагах, наблюдая за столкновением, как за медвежьей борьбой. На его лице читалось мрачное удовольствие – наконец-то появился кто-то, кто раздражает Элиана больше, чем он.
Яромир почувствовал, как воздух в Гавани сгустился. Два потока – интеллектуального высокомерия и ремесленной презрительности – столкнулись посередине, и место столкновения пахло озоном перед грозой.
– Мастер Гордий, – сказал Яромир, вставая между ними. Он не спрашивал. Он знал. Так же, как знал, что камень в его кармане сейчас тёплый, будто живой.
Гордий нахмурился, его глаза – тёмные, глубоко посаженные – впились в Яромира.
– Откуда знаешь?
– Лика чувствовала вас ещё в пути. Говорила, вы любите камни с душой.
Яромир достал из кармана тот самый камень с кварцевой прожилкой. Протянул.
Гордий взял его не сразу. Сперва осмотрел, не касаясь, потом взял в ладонь, закрыл глаза, перекатывая пальцами. Он молчал долгих десять секунд. Потом открыл глаза.
– Хороший камень, – сказал он просто. – Молчаливый. Но помнит. Кто дал?
– Лес, – ответил Яромир. – Через Лику.
– Где она?
Как по команде, из-за поворота скалы показалась Лика. Она не подошла близко, остановилась в пяти шагах, завернувшись в свой плащ. Её глаза, огромные и тёмные, смотрели на Гордия без страха, но с осторожностью – как смотрят на новую стихию.
Гордий посмотрел на неё, потом на камень в руке, потом снова на неё.
– Спасибо, – пробурчал он. И это прозвучало так искренне и неожиданно, что даже Элиан приподнял бровь.
– Теперь, когда церемонии знакомства завершены, – сказал маг, – может, вы покажете, где здесь можно работать? Если, конечно, под работой вы понимаете не только удары молотом по наковальне.
Гордий повернулся к нему медленно, как земная ось.
– А ты что умеешь, теоретик? Кроме как языком молоть?
– Я умею, например, рассчитывать напряжение в балках, чтобы твоя «кузница» не обрушилась тебе же на голову. Или составлять магические схемы вентиляции, чтобы ты не отравился угарным газом. Мелочи, конечно.
– Ладно, – неожиданно согласился Гордий. – Посчитай. А я посмотрю, считаешь ты правильно или как всегда – в облаках летаешь.
Это не было примирением. Это было перемирие. Основанное не на симпатии, а на взаимном профессиональном интересе. И, возможно, на общем презрении к дилетантству окружающего мира.
Яромир почувствовал, как головная боль отступает, сменяясь странной, усталой улыбкой. Он поймал взгляд Рёрика. Тот стоял, скрестив руки, и на его лице было написано яснее слов: «Ну вот, теперь у нас их двое. И оба – с характером».
– Покажу вам места, – сказал Яромир, прерывая молчание. – Для кузницы и для… рабочего кабинета.
Он повёл их – Гордия к сложенным камням будущего горна, Элиана – к сухой нише, которую тот уже оккупировал. И пока они шли, он чувствовал, как за его спиной тянется невидимая нить напряжения между двумя мастерами. Как два сильных магнитных поля, отталкивающихся друг от друга.
У камней Гордий остановился, положил руку на один из булыжников.
– Глина есть?
– У реки, – кивнул Яромир.
– Завтра начну. Будет шумно, грязно и долго. Терпите.
У ниши Элиан уже разложил несколько свитков на плоском камне.
– Мне потребуется тишина. И отсутствие… ремесленных вибраций. Они нарушают тонкие ментальные построения.
– Устроим, – пообещал Яромир, хотя уже знал, что это обещание невыполнимо. Тишина и кузница несовместимы, как лёд и пламя.
Когда он вернулся к очагу, уже смеркалось. Лика сидела на своём камне у родника, обхватив колени. Рёрик точил топор – уже третий раз за день.
– Ну что? – хрипло спросил варяг. – Теперь у нас есть умник и рукастый. Чего не хватает?
– Того, кто будет их мирить, – устало улыбнулся Яромир.
– Удачи, – фыркнул Рёрик. – Я бы их скрутил да в реку бросил. Один – за умничанье, другой – за ворчание.
– Но не бросишь.
– Не брошу, – согласился Рёрик неохотно. – Потому что если умник правду говорит, то его расчёты могут спасти нам спины. А если рукастый не врет, то его стены будут держать крышу над головой. А это… – он запнулся, ища слово. – Это важно.
Яромир посмотрел на него, почувствовав внезапный прилив тепла. Рёрик, всегда такой прямой, рубящий правду-матку, вдруг заговорил о важности крыши над головой. Не над своей. Над ихней.
– Да, – тихо сказал Яромир. – Это важно.
Ночь опустилась на Гавань, но сегодня её тишина была иной. Она была наполненной. Из ниши Элиана доносился шелест пергамента и бормотание на забытом языке. Со стороны будущей кузницы Гордий всё ещё ходил вокруг сложенных камней, что-то измеряя шагами, трогая руками, принюхиваясь к ветру, как будто слушал советы самого воздуха.
Два мастера. Две силы. Две правды. Одна – высеченная в камне знаний. Другая – выкованная в огне опыта.
А между ними – хрупкий мост из трёх человек, которые только учились быть семьёй. И Яромир, стоя у алтаря, чувствовал, как под его ногами земля вздрагивает от нового, тяжёлого шага будущего. Шага, который они все вместе должны были сделать. Или разойтись, оставив после себя лишь груду камней и разорванных свитков.
Глава 3. Железное кольцо
Торговец пришёл на третий день, когда Гордий уже развёл первый пробный огонь в будущем горне, а Элиан покрыл стены ниши сложными геометрическими схемами, которые, по его словам, «стабилизировали ментальный фон».
Его звали Пётр, и он был именно тем, кого ждали и боялись одновременно: коробейником, бродячим торговцем, связующим звеном между их уединением и миром. Человеком с товарами – и новостями.
Он появился на южной тропе в полдень, ведя за собой тощую, но выносливую лошадь, навьюченную тюками. Его одежда была поношена, но чиста, лицо – обветрено дорогами, глаза – быстрые, как у птицы, замечающие всё.
Рёрик заметил его первым, конечно. Не с валуна, а с дерева, на которое забрался «для лучшего обзора». Он спустился, не издав ни звука, и появился рядом с Яромиром как раз в тот момент, когда торговец остановился у края лагеря.
– Мира вашему дому, – сказал Пётр голосом, привыкшим быть слышным через ветер и расстояние. – Слышал, тут новые люди осели. Не нужен ли товар? Иглы, нитки, соль… железо есть.
Последнее слово он произнёс с особой интонацией. Не предложением, а пробным камнем.
Яромир вышел вперёд, оставив Рёрика в тени. Его дар уже работал, сканируя гостя.
Поверхность: усталость, профессиональная любезность, расчёт.
Глубже: осторожность. Сильная, почти паническая осторожность. Как у зверя, который чует капкан, но не видит его.
И ещё глубже:… сожаление? Да. Тихое, горькое сожаление.
– Железо нужно, – честно сказал Яромир. – Гвозди, скобы, полосы для инструментов. Что есть?
Пётр кивнул, начал развязывать один из тюков. Его движения были быстрыми, точными, но Яромир заметил, как его руки слегка дрожат. Не от возраста. От напряжения.
– Гвоздей вот пачка, – сказал торговец, выкладывая на расстеленную кожу аккуратные ряды тёмных, грубоватых стержней. – Скобы… пара десятков. Полосы – две, не больше. Цена…
Он назвал цифру. Рёрик, стоявший сзади, резко выдохнул. Это было втрое дороже обычного.
– Дорого, – спокойно констатировал Яромир.
– Дорогие времена, – пожал плечами Пётр, но не стал смотреть в глаза. – Дороги небезопасны. Пошлины выросли. Да и железо нынче… дефицит.
Из-за поворота скалы вышел Гордий. Он шёл медленно, вытирая руки о кожаную передник. Его глаза, узкие и внимательные, сразу же упали на железо, разложенное на земле.
Не говоря ни слова, он подошёл, взял один из гвоздей, покрутил в пальцах, поднёс к носу, понюхал. Потом щёлкнул по нему ногтем.