А на кладбище не всё спокойненько

В мой выходной проснулся от звука воды на кухне. Было ещё рано, солнце только начинало пробиваться сквозь занавески, и в комнате стоял серый, неуютный полусвет. Я вышел в коридор, заглянул на кухню и замер. Надя стояла у раковины, мыла чашку. Спиной ко мне. Я сразу заметил, как осунулись её плечи – обычно она держалась прямо, с вызовом, а тут словно согнулась под тяжестью. Лопатки выпирали под тонким халатом, и в этом было что-то болезненное, неправильное. Когда обернулась, я вздрогнул. Под глазами – фиолетовые круги, такие глубокие, словно она не спала несколько суток подряд. Кожа бледная, серая, как пепел, с землистым оттенком, который бывает у тяжелобольных. Губы сухие, потрескались, уголки рта опущены – даже улыбка, которой она пыталась меня встретить, выглядела натянутой, неестественной, как маска, приклеенная к лицу.

– Надь? Ты чего, такая? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри уже закипала тревога. – Не высыпаешься?

– Всё нормально, – она отмахнулась, но этот жест вышел каким-то вялым, безжизненным. – Тусовки, вечеринки, танцы до утра. Притомилась, немного.

Улыбнулась. Улыбка вышла натянутой, как маска.

Хотел спросить ещё, что-то, но она отвернулась.

– Давай в парк сходим, – предлагаю. – Погода хорошая. Проветришься.

Она, немного помедлив, кивнула.

Парк рядом с домом. Старый, с прудами и тенистыми тополями. Мы сели на скамейку возле давно не работающего фонтана.

– Со мной что-то странное творится, – начала она негромко, и голос её звучал глухо, как будто она говорила из-под воды. – Ты только не смейся.

– Не буду.

– Меня почему-то тянет на спиртное. Сильно. Я раньше могла выпить максимум пол бокала вина – и всё. А вчера одна полбутылки вискаря выдула. И мало показалось. И ещё – стала безбашенной. Как будто тормоза сломались. В клубе чуть не подралась ни за что. А потом… – она запнулась. – Потом вышла на улицу. Там байкеры стояли. Я подошла к одному, говорю: «Прокати». Он смеётся: «Девушка, вы в своём уме?» А я вдруг начала сыпать терминами – про движок, подвеску, про передаточные числа. Откуда я это знаю? Я же в мотоциклах вообще не разбираюсь! Он удивился, спросил, кто меня научил. Я сказала: «Сама». И он повёз.

– Страшно было?

– Очень. Но кайфово. Такое чувство, что я уже это делала. Много раз. – Она закрыла лицо руками. – И каждую ночь мне снится он. Серёжа. Покойник.

– Что за сны?

– Яркие. Как наяву. Он подходит, улыбается, всё время зовёт куда-то за собой. Вчера приснилось – сижу на его мотоцикле, ветер в лицо, а он сзади обнял и говорит: «Поехали, Надюшка, я тебя летать научу». А мне страшно. Просыпаюсь в холодном поту. Сердце колотится, бешено. И всегда – холодок на затылке. Прямо ледяное пятно, как будто снеговик дышит.

Она поёжилась, и я почувствовал, как по моей собственной спине пробежал холодок. Это было неприятное, липкое ощущение, как будто кто-то невидимый прикоснулся к моей шее ледяными пальцами. Я оглянулся. Никого. Только старые тополя, склонившиеся над прудом, и их тени, длинные и чёрные, тянулись к нам, словно хотели накрыть нас с головой. Холодок не проходил.

– И мышцы на ногах болят, – продолжала сестра. – Так, что, иногда хромаю. У Наташки, старшая сестра –врач, осмотрела меня, сказала – неврология, таблетки выписала. Несколько дней принимаю, не помогают.

– Надь, – сказал я после паузы. – А может, это из-за того, что ты на могиле плакала? Где-то читал, что нельзя долго стоять у могилы покойника, жалеть сильно. Мёртвые могут прицепиться. Правда, не написали, как это.

Она подняла на меня глаза – испуганные, красные.

– Ты в это веришь? – спросила она, и голос её прозвучал, как у маленькой девочки, которая боится темноты.

– Вообще ни во что не верю, – признался. – Но ты ведь таешь на глазах. Таблетки не помогают. Давай сходим в церковь, закажем сорокоуст о упокоении души Сергея.

Мы пошли через парк к выходу. И на дорожке нам встретилась женщина. Лет сорока, в тёмном платке, лицо простое, ничем не примечательное – такое лицо можно увидеть на любой улице, и не запомнить. Но в глазах её было что-то странное, какая-то глубокая, неподвижная ясность. Она шла не спеша, а когда почти поравнялась с нами, остановилась и уставилась на Надю. Не в лицо – за спину, куда-то поверх плеча, и в этом её взгляде было что-то такое, от чего мне стало не по себе.

– Девушка, – сказала тихо, – а ты знаешь, что за тобой мёртвый стоит?

Надя побледнела. Её лицо стало белее мела, и я видел, как её руки, сжимающие сумочку, задрожали. Я шагнул вперёд:

– Вы кто?

– Никто, – женщина пожала плечами. – Но иногда покойников вижу. Не могу молчать, простите. Стараюсь предупредить. У покойника за вашей спиной, куртка чёрная, байкерская. Высокий, красивый. Он на вас смотрит и улыбается. Но не по-доброму. И глаза злые.

Надя молчала, только часто дышала. Я взял её за руку. Пальцы у неё были ледяные, как у статуи.

– Я не знахарка, – продолжала женщина, и в голосе её появилась какая-то мягкая, почти материнская забота. – Господь дал мне только видеть, а не лечить. Но ты, девонька, сходи к батюшке, покайся, закажи службу. А если не поможет – ищи ведуна. Только осторожно, сейчас много шарлатанов.

Она перекрестилась и пошла дальше. Я проводил её взглядом: фигура в тёмном платке быстро растаяла за деревьями, как будто её и не было. Но холодок, который она принесла с собой, остался – он висел в воздухе, липкий и назойливый.

Конечно, мы были очень удивлены, ведь женщина посоветовала Надежде, то что и я ранее предлагал. Думаю, это не случайность. Дошли до церкви. Священник выслушал, принял записку на сорокоуст. Мы купили свечи, поставили, зажгли, стали молится, как могли, своими словами. Надя крестилась неумело, зябко кутаясь в лёгкую куртку. Я смотрел на иконы и думал: неужели всё это правда? А сам чувствовал – да, правда. Неприятный холодок в затылке не проходил.

Прошли сутки. Ночью меня разбудил резкий крик. Я подорвался с постели, бросился в спальню к Наде. Она сидела на кровати, вцепившись в простыню, и вся дрожала. Лицо мокрое от слёз, волосы растрёпаны, взгляд безумный, испуганный. Увидев меня, вскочила, кинулась ко мне. Я обнял сестру, стал успокаивать. Она дрожала крупной дрожью, и я чувствовал, как её тело сотрясает озноб, хотя в комнате было тепло.

– Он приходил, наяву– выдохнула она, и голос её сорвался на шёпот. – Злой. Сказал, что я его обманула, что обещала быть с ним, а теперь хочу, чтобы его убрали. И звал за собой. За руки хватал. Тащил в темноту. Еле вырвалась.

Я крепче прижал её к себе, чувствуя, как бешено колотится её сердце. И понял: что-то не сработало. Нужно срочно искать выход из этой жуткой ситуации. Я перебирал возможные варианты, и вдруг в голове что-то щёлкнуло. Вспомнил. Тут же позвонил матери, всё рассказал. А под конец спросил:

– Мам, помнишь, когда Надя была маленькой, вы её к какой-то бабке возили? Я смутно припоминаю, что-то такое было.

Мать минуту помолчала. В трубке было слышно, как она тяжело дышит, собираясь с мыслями. Потом заговорила быстро, с тревогой в голосе:

– Да! Действительно... Возила к знахарке, тёте Клаве, в деревню. Когда Наде около двух лет было. Однажды мы гуляли с ней в парке. Я присела на лавочку, а Надя рядом бегала. К ней подошла незнакомая старуха и неожиданно погладила её по голове. Начала что-то говорить, но я прогнала странную незнакомку. И после этого Надя стала всего бояться – темноты, игрушек, даже меня. Не оставалась одна ни на минуту. Плакала постоянно, не спала, плохо ела, худела. Врачи ничего не могли найти – по анализам получалось, что девочка совершенно здорова. Но малышке становилось всё хуже, хотя мы чуть ли не каждый день ходили в больницу. Однажды какая-то женщина в очереди подсказала: «Свозите к тете Клаве в деревню, она знахарка, снимает разные напасти, которые врачам не по силам». Мы поехали. Тётя Клава тогда помогла – травами, заговорами. Малышка уже через день была здоровой, веселой. Ну а я потом у батюшки каялась, но дочку жалко было.

– А сейчас она жива, мам? Ты адрес помнишь?

– Адрес помню. А жива ли – не знаю. Телефона у неё точно не было, да и в те годы в деревнях откуда телефон? Вы поезжайте, может, и жива. Хран.и вас Господи

Я записал адрес. Мы быстро собрались и выехали на моей машине. Дорога заняла часа три. Надя в пути дремала. Ноги её то и дело немели, она просыпалась и растирала икры, и я видел, как она морщится от боли. В этом было что-то неправильное, болезненное, и каждый раз, когда я смотрел на неё в зеркало заднего вида, мне становилось всё тревожнее.

Деревня встретила запахом свежего хлеба и лаем собак. Дом тёти Клавы стоял на центральной улице, обычный деревянный, с зелёными ставнями и палисадником, в котором росли отнюдь не цветы, а сплошь какая-то трава – высокая, серебристая, с острыми, как ножи, листьями. Я постучался. Калитка скрипнула, и этот звук отдался в моей голове звоном. Вышла женщина. Ожидал увидеть дряхлую старуху, а передо мной стояла крепкая, коренастая, с тёмными живыми глазами мадам. Возраст – непонятный: может, пятьдесят, может, больше. Волосы с проседью, забраны в пучок, руки жилистые, крестьянские, с крупными, натруженными пальцами. Она окинула нас взглядом, остановилась на Наде. Мне показалось, что в её глазах мелькнуло узнавание.

– Здравствуйте, – сказал я. – Нам бы тётю Клаву.

– Я Клава, – она поджала губы. – А вы чьи будете?

– Мы из города. Мою сестру зовут Надя. Её в детстве к вам привозили, лет двадцать назад. Она тогда всего боялась, не спала. Вы помогли. Теперь снова помощь нужна.

Тётя Клава перевела взгляд на Надю, прищурилась, и я увидел, как её глаза стали внимательными, взгляд – пронзительный, словно она заглядывала внутрь сестры, куда-то глубоко, под кожу. Потом медленно кивнула.

– Помню. Глазёнки такие же. Проходите. Только сразу скажу – я не гадалка, не колдунья. Травами лечу да старинными заговорами. Если вам что другое надо – ищите в другом месте.

– Нам нужна помощь, – сказал я, чувствуя, как голос начинает дрожать. – С сестрой странное творится.

В избе пахло сушёными травами и воском. В углу под старинной иконой горела лампадка, и её слабый свет выхватывал из полумрака пучки сухой мяты, зверобоя, ещё каких-то трав, названий которых я не знал. Тётя Клава усадила нас за стол, долго смотрела на Надю. Потом обошла её кругом, и я заметил, как она дважды останавливается за спиной у сестры, прислушиваясь к чему-то, что была способна слышать только она.

– Так, – сказала негромко. – Вижу. За тобой, девонька, мёртвый стоит. Молодой парень, черноволосый, в кожаной куртке. Недавно умер. Ты на кладбище пожалела его, сильно. Слёзы пролила – он и прицепился.

Я переглянулся с Надей. Тётя Клава точно описала Сергея.

– Что значит «прицепился»? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Женщина села напротив, сложила руки на столе и стала подробно, неспешно рассказывать. Голос её был ровным, в нём слышалась уверенность человека, который знает, о чём говорит:

– Это называется некропривязка. Когда живой человек слишком сильно – невольно, по глупости – притягивает к себе неупокоенную душу умершего. Появляется связь, сильный канал, по которому жизненная энергия живого человека утекает к неупокоенному. Обычно связь возникает из-за привязанности, сожаления о потере близкого. Чаще всего это происходит на кладбище, если долго жалеть покойника, непрестанно тосковать, плакать. Мёртвый чувствует эту жалость как приглашение. Иногда некропривязку создают специально, чтобы навредить. Например, под дверь жертвы или в её еду подкладывают землю с кладбища. Или наоборот, фотографию либо личные вещи живого человека кладут в гроб к умершему. Мертвец начинает следовать за живым, питаться его энергией. Сначала – появляется беспокойство, страх, яркие сны. Потом окутывает слабость, появляются нескончаемые боли в ногах – через них неупокоенный цепляется. Потом – потеря воли у живого, тяга к смерти, желание уйти за покойником. Если не оборвать такую связь – человека не станет. Он просто увянет за несколько месяцев. Врачи скажут – остановка сердца. А на самом деле – жизнь высосал мертвец.

Она замолчала. Надя сидела белая как полотно, и я видел, как её руки, лежащие на столе, дрожат мелкой дрожью.

– Мне уже каждую ночь снится, – прошептала она. – И ноги болят. И тянет гонять на мотоцикле, рисковать.

– Вот видишь. Дальше будет еще хуже. – Тётя Клава встала. – Но вы успели. Сейчас обряд сделаем.

Она достала из темного комода две свечи – одну чёрную, другую обычную, белую. Протянула ножницы:

– Надя, дай мне несколько своих волос.

Надя отстригла тоненький пучок. Тётя Клава обмотала ими белую свечу – так, что волосы прилипли к воску.

– Это ты, – сказала она, показывая на белую свечу. – А это – он, – на чёрную.

Поставила свечи на стол. Зажгла сначала чёрную, потом от неё – белую. Пламя дрогнуло, свечи зашипели, чёрная сильно закоптила, и от неё пошёл густой, едкий дым. Знахарка что-то шептала неразборчиво, и я слышал, как в её шепоте смешиваются слова, похожие на молитвы и древние заклинания. Потом она достала нож. Не кухонный, другой, необычный – с тёмной рукоятью, с выщербинками на лезвии, которые поблёскивали в свете лампадки, как зрачки ночного зверя.

– Грей, – велела мне. Я подержал нож над пламенем белой свечи. Потом знахарка взяла его и начала водить вокруг Нади – по часовой стрелке, медленно, будто разрезая невидимые нити.

– Обрубаю, отсекаю, от покойника освобождаю. Аминь, – читала она шёпотом, трижды обходя сестру.

Надя стояла с закрытыми глазами. Губы дрожали.

Потом тётя Клава опустилась на колени и провела ножом возле ступней сестры, сначала одной, потом другой.

– Переступи, – велела она.

Надя переступила с ноги на ногу прямо через нож. Ещё раз. И ещё.

– Мертвому место в земле, живому на земле. Аминь.

Клава поднялась, посмотрела на свечи. Белая свеча горела ровно, чёрная – потрескивала, но без копоти.

– Чисто, – сказала знахарка, и в голосе её послышалось облегчение. – Отошёл. Теперь защиту поставим.

Она достала горсть монет, читала над ними какой-то заговор, завернула огарки свечей в чёрную тряпицу и узелок отдала мне.

– Отвезешь на то городское кладбище, на перекрёсток дорожек, там оставишь. Монетки – туда же. И уйдёшь, не оглядываясь. Когда будешь проходить через ворота с кладбища, говори: «Кто за мной увязался, тот здесь лежать остался».

Она дала Наде выпить отвара – горького, с полынным привкусом.

– Утро вечера мудренее. Переночуете у меня.

Надя уснула почти сразу. Я сидел за столом, пил чай с душицей. Тётя Клава штопала что-то под лампой, и я смотрел на её руки, которые двигались быстро и уверенно, видимо делали это много лет.

– Слушай, парень, – сказала она, не поднимая глаз. – Вы ведь люди крещёные. В церковь ходите?

– Ходим. Не часто, но ходим.

– Тогда вот что запомни. Обращаться к знахарям, магам– это большой грех. Библия, церковь не велит. Но жизнь иногда дороже. Как вернётесь – покайтесь батюшке о том, что были у меня. Надя пусть в Москве, после каникул, подготовится к причастию – неделю почитает специальные молитвы, попостится, сходит на исповедь. И тогда причастится. Это закрепит очищение. А ты сам «Отче наш», и молитву, которую дам, читай сорок дней.

– Сделаю, – кивнул я. И почувствовал, как с плеч сваливается тяжёлый груз.

– И ещё. На будущее. Не носите вещи умерших, не храните их фото вместе с фотографиями живых, на могилах чужих не стойте долго, не жалейте до слёз. Жалость – это особый крючок. Пожалел – и мёртвый зацепится. Отпускайте. Обязательно молитесь об ушедших, но без тоски.

Утром мы уехали. Надя выглядела лучше –здоровый цвет лица вернулся, под глазами почти не синело. В машине она крепко спала, и, проснувшись, сказала: «Впервые за много дней ничего не снилось».

В городе мы заехали в церковь. Я рассказал батюшке всё, как есть. Он выслушал, вздохнул:

– Бог милостив. Кайтесь, сын мой. А сестре твоей надобно – готовиться к причастию. Неделя молитвы и поста, исповедь, и тогда – Святых Тайн. Да укрепит её Господь.

Надя уехала в Москву через два дня. Я позже узнал от неё, что она всё выполнила – подготовилась и причастилась. Сны прекратились, покойник Сергей больше не приходил. Ноги не болели. С тех пор прошло много лет. Надя закончила университет, вышла замуж, родила двоих детей. Живут хорошо.

РS/ Известно, что некоторые люди любят гулять по кладбищам, особенно старинным. А я, знаете, теперь обхожу их стороной, без надобности не посещаю. Не потому, что боюсь. А потому, что понял: граница между мирами тоньше, чем мы думаем. И переступать её без нужды не стоит.

Раньше не верил в мистику, магию, потустороннее. Думал: «предрассудки», «бабкины сказки», «самовнушение». А теперь знаю: есть вещи, которые не объяснишь с материалистической стороны.

Мой совет. Когда стоите у могилы – даже близкого человека – не плачьте слишком сильно. Не жалейте до истомы. Помяните тихо, поставьте свечу и уходите. Живым – жить, мёртвым – покоиться. Не путайте эти два берега. Иначе можно и не заметить, как за спиной кто-то встанет непрошенно. И не из вашего рода. А совершенно чужой. Незримый. И совсем не с добрыми намерениями.