Паранормальное в безлюдной глуши

Провал или Четыре страшных часа из ноября

Я не раз попадал в переделки в тайге – медведь выходил на меня, лёд проваливался под ногами, буран заставал на открытом пространстве. Но этот случай – особый. Он не про охоту. Он про время. Про то, как оно может выскользнуть из-под ног, просочиться, как вода сквозь пальцы. И оставить человека с чувством, что потерял не просто часы, а самую суть реальности.

В жизни, особенно в жизни, проведённой не в каменных джунглях, а среди бескрайних лесов, порой случаются такие удивительные события, которые не вписываются ни в какие научные труды. Их не объяснишь усталостью, выпивкой или игрой света. Они просто бывают. И, столкнувшись с таким, ты навсегда перестаёшь быть абсолютным материалистом. Ты понимаешь, что карта реальности – куда более древняя и дырявая вещь, чем мы привыкли думать. И за этими дырами что-то есть. Странное. Необъяснимое.

В общем, в жизни много чего бывает. Даже такое, что кажется – не бывает в принципе. Сижу вот, смотрю на огонь ночного костра, и вспоминается один необъяснимый случай. Дело было в ноябре 2009-го, на охоте в Куйтунском районе Иркутской области, в знакомых до боли угодьях у речки Панагинка (Балаганная). Места там – родные для двоих наших ребят, они из деревни Панагино, названной в честь реки. Команда у нас серьёзная, сбитая, семь человек, давно установленных железных правил придерживаемся. Спиртное – только сто грамм на ночь, для сугреву, и только после всех дел. Так что о «пьяных видениях» речь не идёт.

Погода тогда стояла странная для ноября – тепло, сыро, первый снег небольшой, лишь жалкими пятнами лежал в тени. Помню, как пахло на местности: сыростью, гнилой листвой, мокрой землёй. Запах был густой, тягучий, словно сам воздух тек медленнее. Знаем мы в той местности один овражек, Y-образный, заросший по склонам кустарником, будто чей-то гигантский, растрескавшийся шрам на теле земли. Дно – идеальное место для загона дичи.

Оставили двоих гонщиков в начале этого «шрама» – одним из них был Панагинский, Сашка, для которого эти склоны были задним двором с детства. Сами же по дуге объехали, встали на номера. Я, как обычно, заводил. Время вышло, дал сигнал – внизу, в овраге, послышались крики загонщиков. Настроение было приподнятое, боевое. Ветерок лёгкий потянул на номера – идеально. Я стоял на номере, всматривался в склоны, и вдруг понял: крики стихли. Полная тишина. Тогда я ещё не знал, что это лишь начало.

Ждем на верху, всматриваемся в склоны. В нашей команде действует несколько строгих правил. Одно из них требует, чтобы при появлении гонщика номер громко объявлял: «Вышел!». Это продолжается до тех пор, пока заводящий не подтвердит услышанное. После этого гонщик должен подойти к номеру и оставаться рядом с ним, пока заводящий не снимет номер. Покидать свой пост без команды – смертный грех. Прошло сорок минут после начала. В голове зашевелилась первая, холодная червячком, тревога. Я переглянулся с соседним номером. Он пожал плечами, но я видел: он тоже напрягся. Мы молчали, боясь произнести вслух то, что уже начало шевелиться в голове.

Снял номера, вывел народ к машинам у костра, а сам сел за руль и рванул к месту, где оставил ребят. Мысль была проста: скорее всего, подняли зверя, взяли его на входе, сейчас разделывают. Подъехал – никого. Пошёл по следам. Два чётких отпечатка шли по снегу, по влажной земле, по самому дну оврага, прямо к развилке. И там… обрывались. Будто ножом срезало. Дальше – голый, тёмный грунт, ни намёка на след. Я стоял, глядя на эту пустоту, и не мог поверить. Следы закончились и люди пропали. Будто они шагнули в невидимую дверь и захлопнули её за собой. Заорал – эхо пустое ответило. Вернулся к машине, давил на клаксон–только ворон с испуганным карканьем срывался с сосны.

«Ладно, – думаю, – видимо вышли на заходную тропу, пошли к костру, разминулись». Вернулся к своим, ожидавшим у костра. А гонщиков и там нет. И от костра хорошо видно ту сторону – никто не подходил. Тут уже холодный пот по спине пробежал. Не кривя душой, скажу: стало по-настоящему страшно. Не за зверя – за своих. Худшее оказалось впереди.

Поднялась на ноги вся команда. Одного оставил возле костра. Остальные вернулись к тому месту, где следы исчезли. Встали в середине «игрека» и пошли веером, оря во всё горло. Прочесали каждый квадрат, под каждый куст заглядывали. Прошло четыре часа. Четыре часа адского, растущего как снежный ком недоумения. Двое взрослых, трезвых, опытных мужиков, один из которых знает здесь каждую кочку, растворились в воздухе. Как пар. Я видел лица своих товарищей – они были испуганными, серыми. Страх заглянул в глаза каждому. Стало смеркаться, серая мгла поползла со дна оврага, и в ней уже мерещилось всё что угодно.

Собрались у огня, лица землистые. Решали, что делать: ехать в деревню, поднимать народ на поиски? И в этот самый момент… они вышли из темноты. Спокойно, будто только что отошли на минуту. Сашка и Витя. Мы на них набросились, а они глаза округлили: «Чего орёте-то? Мы же полчаса всего».

Я схватил Сашку за плечо, встряхнул: «Какие полчаса?! Четыре часа прошло!» Он отшатнулся, посмотрел на часы, потом на нас, и я увидел в его глазах непонимание, а потом – страх. Настоящий, животный страх.

Мы их у костра усадили, чаю в руки впихнули. И они начали рассказывать. А у меня от их слов кровь в жилах начала стынуть.

«Стояли, ждали сигнала. Пошли. Кричали, шумели. Минуты через три – туман. Не с неба, а от земли встал. Белесый, плотный. Стена. Ну, думаем, испарение от сырости. Зашли в него, идём параллельно. Тишина наступила странная - свои же крики будто в вату уходят. Прошли немного, вышли… А оврага нет. Совсем. Стоим на краю ровной, уходящей вдаль равнины. Травы по пояс. Тепло. Солнце светит, но не наше, не ноябрьское – какое-то… густое, золотое. И лес по краям - не наш, не тайга. Деревья мощные, раскидистые, листья…». Витя тут же запнулся, глянул на Сашку.

«Я первым косяк заметил, – хрипло продолжил Сашка. – Сапоги. Будто на размер растянулись, начали натирать пятки дико. Присел, нарвал этой местной травы, взял листья, набил всё это под портянки, чтоб плотнее было. Трава пахнет… не нашей осенью. Сладковато. Как будто мёд с чем-то пряным смешали. Я никогда такого запаха не чувствовал»».

«Постояли, – подхватил Витя. – Ни черта не поняли. Решили –назад. Туман тот самый стеной позади нас висел. Развернулись, шагнули в него… И сразу – холод, знакомый запах хвои. И развилка перед нами. Та самая. Облегчённо выдохнули. Подумали - глюк какой-то. Пошли по своим же следам назад к заходу… А там всё истоптано, будто рота солдат маршировала. Вот тогда дрожь и взяла. Кинулись по свежим следам от колёс – и к вам».

Они смолкли. Мы сидели, ошалевшие. Я смотрел на них и не верил. Не верил, что это могло случиться с нами, с нашими, с проверенными мужиками. Но в их глазах был страх, который не подделать. Потом Витя, кряхтя, стал снимать сапог, чтобы пластырь на мозоль налепить. Вытряхнул из сапога охапку сухой травы и… несколько жёстких, резных листьев. Они упали на край костра. Пламя на миг сжалось, потом жадно лизнуло их.

Я вгляделся. И сердце моё просто остановилось.

– Ребята… Да вы гляньте… Это же дуб. Дубовый лист.

В костре затрещало. Все замерли. В радиусе четырёх тысяч километров дубы не растут. Точка. Не та среда. Не тот климат. Мы это все знали. Вытащить из огня не успели – листья скрутились в черный пепел. Но все видели. Это был не мираж. Это была вещественная улика, принесённая оттуда.

Витя позже померил сапоги - свои, впору. Та трава и листья занимали в них тот самый «лишний» объем.

Вот и вся история. Я иногда думаю о том овраге. Что это было? Пролом в пространстве? Время, которое завернуло за угол и показало мужикам другой ноябрь, в другом месте? Или наш мир многослоен, как пирог, и иногда, при стечении погоды, влажности, состояния души, можно провалиться в другую его прослойку? Я так и не нашёл ответа на эти вопросы.

Они потеряли там четыре часа по нашему времени. А что потеряли мы? Может, на какую-то долю секунды в том, «другом» месте, исчезли два призрака в камуфляже, испуганно орущих в странном, непахнущем тайгой лесу?

Охота - это не только про добычу. Это больше про внимание. Про умение видеть, слышать и… чувствовать лес. Иногда лес отвечает. Не криком встревоженной птицы или шумом зверя. А вот таким леденящим, безмолвным вопросом, который повисает в воздухе и не даёт спать по ночам. Мы считаем себя хозяевами в тайге. Это иллюзия. Мы в ней – лишь гости. И далеко не все комнаты в этом бесконечном, тёмном доме открыты для нас. А некоторые – лучше обходить стороной.

Хиус. Полевая запись

Однажды со мной произошла странная история. Я тогда ещё не знал, что она оставит след в памяти на всю жизнь. Не страшный, не пугающий, а какой-то... зыбкий. Как слово, которое вертится на языке, но никак не вспомнится. Это был случай из тех событий, которые поначалу кажутся невероятными и заставляют задуматься о том, что происходит что-то необычное. Я даже почувствовал себя немного растерянным, пытаясь понять, что же произошло. Но, к счастью, вскоре всё прояснилось. А случилось вот что.

Побережье Восточной Камчатки, март 2010 года. Вечереет. Дневной переход по прибрежной полосе Охотского моря выдался утомительным. За спиной осталось двадцать километров тяжелого пути на лыжах с груженными волокушами. Ноги, проваливаясь в глубокий, рыхлый наст, просили отдыха. Каждый шаг давался с усилием – лыжи скрипели, волокуши тянули плечи вниз, к земле. Я уже давно перестал считать километры, просто двигался, как заведённый, чувствуя только холод в пальцах и тяжесть в спине.

А до ближайшего населенного пункта не менее ста двадцати километров. Справа - высокая, метров в сто - сто пятьдесят, подобная крепостному валу, тянулась на необозримое расстояние высокая морская терраса, которая уходила вдаль параллельно берегу. Она была обрывистая и безжизненная. Лишь изредка её однообразную линию нарушали широкие горловины распадков, откуда к морю спускались реки, обрамленные узкой каймой пойменного леса.

Воздух был тих, небо - подёрнуто тонкой, молочной пеленой, сквозь которую бледное мартовское солнце отбрасывало на снег длинные, неясные тени. Тишину нарушал лишь скрип лыж да далёкий, мерный гул прибоя.

Я остановился перевести дух. Снял рукавицу, вытер пот со лба – он тут же застыл на коже ледяной коркой. Ветер, почти незаметный, но колючий, пробирался под куртку. «Ещё немного, – сказал я себе. – Ещё пару километров, и можно будет разбить лагерь».

Впереди, в двух-трех километрах, виднелось устье одного распадка с более солидной речкой – идеальное место для предстоящего ночлега. Достал бинокль, дабы осмотреть предстоящий путь. И тут взгляд мой зацепился за темную движущуюся точку километрах в трёх впереди. Приглядевшись, различил фигуру человека на лыжах, а позади – нечто темное и два-три мелких пятна, мельтешивших рядом. Промысловик с собачьей упряжкой, –мелькнула первая мысль. Остановился, наблюдая. Через несколько минут фигура неожиданно свернула влево, в сторону распадка, и, словно уменьшившись в размерах, стала быстро удаляться вверх по склону, вглубь ущелья, пока окончательно не скрылась за частоколом деревьев. Собаки последовали за ним. Все вокруг вновь погрузилось в безмолвие.

«Местный, наверное, – подумал я. – Идёт к своей избе. Значит, можно будет переночевать».

Мысль о скорой ночёвке в тёплой избе, о которой, несомненной, должен позаботиться всякий местный житель в этих глухих местах, заставила меня отложить разбивку лагеря. Прибавив ходу, я преодолел разделявшее нас расстояние примерно за полчаса. Лыжи скрипели по насту, дыхание вырывалось облачками пара, а в груди теплела надежда: сейчас зайду, попрошусь на ночлег, выпью горячего чаю… Не снимая рюкзака, пересек занесенную снегом реку и углубился в пойменный лес, направляясь к тому месту на склоне, где скрылся с глаз незнакомец. Снег здесь был глубок и чист. Пройдя триста метров, я вышел к подножью ущелья – и замер в полном недоумении.

«Не может быть», – вырвалось у меня вслух. Голос мой прозвучал глухо, будто я говорил в подушку.

Никакой лыжни не было. Ни следа человека, ни следов собак – ни единого отпечатка на девственно белом, ненарушенном полотне снега, простиравшемся от самой кромки прибоя до темнеющего впереди леска. Осмотрелся кругом вправо и влево – та же картина. Ни снегопада, что мог бы заметать следы, ни сильного ветра не было, разве что легкая, едва ощутимая поземка струилась у самого наста. Я стоял, глядя на эту белоснежную пустоту, и внутри меня росло странное, липкое чувство. Не страх – нет. Что-то другое. Ощущение, что я только что увидел не то, что должно быть. Что реальность на мгновение дала сбой, а потом снова включилась, и оставила меня одного с этим вопросом. Вопросом, на который у меня не было ответа. Постояв несколько минут в немом раздумье, ощутив странную, леденящую душу тишину этих безлюдных мест, я повернул обратно, к реке. Там, в сухом лесу, я и устроил свой одинокий ночлег. Весь вечер я курил у костра, размышляя о призрачных путниках и о тех необъяснимых явлениях, о которых так часто слышишь в тайге от коренных жителей, но редко сталкиваешься сам.

Я лёг спать, но сон не шёл. Ворочался в спальнике, прислушивался к шуму прибоя и думал. И когда уже начал проваливаться в дрему, мне почудилось, что в шуме волн слышится чей-то голос. Неразборчивый, далёкий. Может быть, того самого охотника. А может, и нет.

Наутро, выглянув из палатки, я вновь увидел почти ту же картину, но в обратную сторону: к морю от ущелья двигалась уже знакомая фигура с тремя собаками. «Ага, – сказал я себе. – Не призрак. Живой человек. Сейчас всё выясню». На сей раз, не мешкая, подал сигнал выстрелом в воздух. Минут через десять ко мне подошел человек, живой, не призрачный. Плотный, коренастый, с обветренным лицом цвета мореного дуба и спокойными, внимательными глазами. Это был местный охотник-камчадал, промышлявший соболя.

Познакомились, разговорились у огня. Изба его, как я и предполагал, стояла в километре вверх по реке. На вопрос о вчерашнем происшествии он лишь усмехнулся, неторопливо раскуривая трубку.

– Хиус, - сказал он просто, кивнув в сторону распадка. – В этих местах, батенька, с полудня и до самой ночи дует из ущелий к морю низовой ветер-поземка. Сильный, ровный, будто метлой подметает. След, оставленный даже полчаса назад, он сровняет так, что и родимая мать не признает. Вы, видать, как раз меж ним да мной угодили. Он сзади меня шел, все и замел – и мою лыжню, и собачьи потычки, до самого леска. Не привидение я, а плоть да кровь. Хотя...- он задумчиво покосился на тёмный провал распадка, – здешние старики говаривали, что в таких распадках, при ветрах иногда нечистая сила гуляет, сбивает путников с пути. Кто их знает.

Объяснение было простым и исчерпывающим – обычное явление для местной природы, хиус. Я выдохнул. Всё встало на свои места. Логика победила, как и должно быть. И всё же, слушая мерный шум прибоя и глядя на затянутое пеленой небо над безмолвной террасой, я думал о том, как тонка порой грань между знанием и верованием, между очевидным фактом и той глубокой, первобытной тайной, которой вечно дышит великая, необъятная тайга.

Я поблагодарил охотника, и мы расстались. Он ушёл по своему пути, а я остался у остывающего костра. В голове всё ещё крутился вчерашний образ: темная фигура на лыжах, собаки, и – ни одного следа. Да, ветер. Да, хиус. Но вчера я стоял там и видел пустоту. И этот образ, эти минуту немого непонимания – они осталась со мной навсегда.

Природа не спешит раскрывать все свои секреты, оставляя место для тихого удивления и смирения перед её непостижимой волей. Ветер замел следы на снегу, но в душе остался легкий, неуловимый след чего-то большего, что не объяснишь одной лишь позёмкой.

Необъяснимая аномалия, или Случай на осенней охоте

Угодья, куда я в очередной раз был приглашен на осеннюю охоту, лежат в глухой, почти не тронутой части Ярославской области. Дорога туда - это уже целое путешествие, оставляющее позади себя не только километры, но и не смолкающий шум современной жизни. Местность здесь представляет собой чередование бескрайних, чуть пожухлых уже полей, перемежающихся островами смешанного леса и глухими, заболоченными ельниками, где, кажется не ступала нога человека со времен отмены крепостного права. Воздух, чистый и прохладный, пахнет прелой листвой, грибной сыростью и далеким дымком - незримой меткой человеческого присутствия.

Сам охотничий лабаз, невысокий и скромный, был устроен на одном из двух рядом растущих одиноких деревьев, словно стражей стоявших посреди большого, уходящего к лесу поля. Высота его не превышала полутора метров от земли - ровно столько, чтобы обозревать окрестности, оставаясь незамеченным. Я занял позицию еще до заката, вооружившись карабином с прибором ночного видения. Сумерки наступали тихо и неспешно, окрашивая поля в сизые, затем лиловые, а потом и в густо-синие тона. Погода стояла безветренная, мертвенно-спокойная, отчего всякая мелкая живность - мыши, птицы - затаились, и воцарялась та абсолютная, звенящая тишина, которая наваливается на слух почти физической тяжестью.

В таком отсутствии внешних впечатлений ум, по обыкновению, начинает вести свою собственную, неторопливую работу. Мысли текли плавно, перетекая от воспоминаний о прошлых охотах к созерцанию медленно гаснущего неба. Стемнело не полностью, в сумеречном свете еще угадывались силуэты дальних крон и неровная линия горизонта. Чтобы развеять накатывающую дремоту и проверить готовность аппаратуры, я включил ПНВ и начал неторопливый, методичный осмотр местности.

Зеленый, призрачный мир в приборе был пуст. Никакого движения ни на поле, ни в ближайших кустах не было. И вот тогда, переводя взгляд чуть левее, я заметил НЕЧТО. Прямо перед собой, метрах в шести, на высоте не более полуметра от земли, висели два ровных, идеально круглых световых пятна. Диаметр каждого был примерно с чайное блюдце. Первой, естественной мыслью было - грязь или дефект оптики. Однако, не отрываясь от окуляра, я повел стволом карабина в сторону. Пятна не сместились с места вместе с картинкой. Они оставались не подвижны в пространстве, что исключало дефект линз.

Сняв прибор, я попытался разглядеть что-либо невооруженным глазом в сгущающихся сумерках. Ничего. Тьма была однородной и непроглядной. Протерев линзы на всякий случай и вновь прильнув к прибору, я увидел ту же картину: два холодных, безжизненных круга, висящих в пустоте. Светляки? Ночные бабочки? - рассуждал я внутренне, стараясь сохранять хладнокровное самообладание исследователя. Но размер и интенсивность свечения не соответствовали насекомым. Да и поведение.... Я упустил момент их появления. Но потом меня не оставляло ощущение что меня рассматривают, изучают. Но с какой целью? И кто? Или что? А вдруг, это охотник, для которого я добыча? Меня передернуло от такой мысли, и указательный палец машинально лег на курок.

Я заставил себя продолжить наблюдение. И вот... почти неуловимо оба круга пришли в движение. Они двигались не рывками, а неестественно плавной равномерностью, словно скользили по невидимым рельсам, строго параллельно земле. Один шел чуть впереди и выше другого. Ветер, - сразу подумал я. Но, бросив взгляд на верхушки высохшей травы, понял: лёгкий, едва ощутимый ветерок тянул, но в совершенно противоположную сторону. Я зафиксировал это противоречие. И тогда странные объекты стали вести себя неожиданно пугающе: передний круг, не меняя траектории, начал медленно набирать высоту и чуть ускорился, в то время как второй продолжал своё прежнее движение. Оба - против ветра и против всех известных мне законов полёта живых существ.

Просидев в наблюдении еще с полчаса, пока объекты не скрылись в темноте за деревьями, я сделал в памяти лаконичную запись, отметив время, направление и характер движения. Внутреннее спокойствие, диктуемое научным подходом, было поколеблено смутным, глубоким беспокойством. Хорошо, что я не стал добычей, но был свидетелем явления, для которого не находилось не только объяснения, но и подходящих категорий.

На базе, в натопленной избе, за кружкой крепкого чай, я поделился своими наблюдениями с местными охотниками - людьми суровыми, практичными, кровно сродненными с этой землёй. Рассказал сухо, без прикрас, как о погоде или следе зверя. Выслушали они меня внимательно, без тени насмешки либо недоверия. Старший из них, седой как лунь Василий Петрович, медленно раскурил трубку, выпустил клуб дыма, и потом кивнул:

– Видали. Не раз. Не в прицел, так просто - огоньки в болоте, тени меж сосен без человека, слышали вой, но не от волка... Место тут особенное.