Сценаристка

Love will tear us apart, again.

Да-да, мы тоже ходили в музыкальную школу, просто нас оттуда после третьего класса попросили.

А после вошла она. Мозг говорил: не стой как дура, здоровайся, это же бабушка Яна. Глаза не понимали, как это возможно. Эта женщина не могла называться уютным словом «бабушка». Тонкая талия, газовые банты на блузе, перстни, камея. Каблуки (она в них всегда ходила по дому). Меж пальцев дымится мундштук.

– О, вам Янчик рассказал, как этот рояль оказался в нашей квартире? Там такая история, аж шесть такелажников поднимали. Душенька, ну вы не робейте, проходите скорее. Вы ведь, наверное, издалека добирались?

– Всё хорошо, спасибо! Я на «Динамо» живу.

С тех пор в этой квартире Зоя была душенька. Или darling. Роза Брониславовна иначе её не звала.

– «Динамо»? «Динамо» – это прекрасно. У нас там Яночкин врач жил, всё детство к нему с суставами мотались.

– Ба, ну хватит…

Это стало его единственной репликой за грядущий вечер.

– Во-первых, я сто раз просила на людях называть меня по имени-отчеству. Иначе ты делаешь из меня старуху, darling. Во-вторых, не надо этого стесняться, Ян. Он, на минуточку, из поликлиники Большого театра. Мировой мужик.

Она разливала чай по фарфору удивительно глубокой синевы. Тонкий-тонкий. Небось, перевернёшь, а на дне блюдца – фамильный герб. Аж пить страшно.

Роза Брониславовна спросила, где они познакомились. Ответ ей не понравился: она сочла обстоятельства встречи недостойными внука.

– «Авито»? Это ещё что за дела? Ян, ты зачем с рук покупаешь? У тебя что, денег нет?!

Ян успокоительно покивал, мол, деньги есть. Но не сказал ни слова. Он в этой квартире странным образом сделался меньше ростом и у́же в плечах.

Роза Брониславовна продолжила:

– Он такой был в детстве хорошенький, послушный. Вот, бывает, два часа ночи. А всё сидит за фоно. Я, говорит, бабушка, буду играть до покраснения глаз. Хочу на конкурсе быть самым лучшим. Ну что за чудо-человечек? Мне, конечно, не очень нравится, что Янчик от нас съехал. Живёт своей жизнью, ест не пойми что. Ян, ты вообще питаешься? А этот баян…

– Какой баян? – не поняла Зоя.

Ян продолжал молча есть.

– Да он нам в 17 лет устроил подростковый бунт. Уборщица нашла под кроватью спрятанный баян. Не поняла, дурёха, что это Яночкин тайник. И поставила его на видное место. Там ещё и ноты ужасных песен всяких лежали. Ну, эстрада, вы понимаете. Я увидела, говорю: Янчик, откуда эта гадость? А он как давай орать: а мне на хуй ваше пианино не сдалось. Представляете? Сказать «на хуй» при родной бабушке. So gross![5]

Куда сложнее было представить «на хуй» из уст Розы Брониславовны. Но потом Зоя вспомнила, что ханжеское отношение к мату – удел провинциальной интеллигенции. Столичная же использует его с обилием и шиком.

– Ну я ему по губам дала, наказала рот с мылом помыть. Неделю с ним не разговаривала. Слава богу, дед не дожил и не застал эту гадость. Кстати, а вы чем занимаетесь, душенька?

– Пишу сценарии.

– Да что вы? И как вас можно посмотреть?

– На всяких платформах…

– Это в интернете? Терпеть не могу интернет.

– Почему?

– Потому что он даёт иллюзию, что у нас теперь всякое мнение ценно и достойно высказывания.

– Но ведь по сути так и есть.

– Yes, indeed, darling. Жуткое время. Вы посмотрите, кто сегодня популярен? Какие-то обычные люди без образования, с улицы…

Действительно.

– А кто ваши родители?

– Папа – врач.

– Какой?

– Терапевт.

Она поджала губы, Зоя попыталась спасти положение.

– Мама – преподаватель, кандидат географических наук.

– Да, у меня тоже есть подруга-музыковед, которой на докторскую силёнок не хватило. А я ей говорила: часики тикают.

Ян продолжал молча есть.

– Но что я ещё хочу сказать. Я думаю, в Янчике есть это – умение держать людей в ежовых руковицах. Ежовые рукавицы – только они работают. Янкиного деда знаете как в оркестре боялись? А вообще он у нас добрый мальчишка. Всегда таким был. Мы его до училища в ******* школу отдали. Ну, вы понимаете: это приличная школа, приличные дети, приличные родители. Но Янчик с себе подобными, так сказать, никогда не дружил. Всегда выбирал из обычных семей.

– А они там откуда?

– В той школе так принято. Там иногда принимают деток… Ну, из простых. Кому в жизни не очень повезло, так сказать. И им разрешают по совершенно неясным причинам учиться за меньшие деньги, чем остальным. Мне этот либерализм со стороны школьного начальства непонятен, конечно. Вот Янчик наш всегда только с такими водился. Я ему говорила: они с тобой ради денег только. А он им всё до нитки последней отдавал: кафе, приставки игровые, деньги на телефон без конца клал. Не слушал он меня. Такой он у нас светлый мальчик.

К народу парня тянет. Не зря на «Хованщину» водил.

– Янчик, поиграй нам.

Ян послушно отложил печенье и направился к роялю. Он играл что-то знакомое, такое знала даже Зоя. Кажется, было в каком-то кино. Роза Брониславовна внимательно смотрела в спину внука, пока мелодия не погасла. Она помолчала немного, вдавила фильтр в хрустальную пепельницу, а после спокойно и чётко произнесла:

– Говно.

Роза Брониславовна развернула трюфель и пояснила:

– Совершенно мимо, Янчик. Этот вальс надо играть легко, ясно, прозрачно. Как кружево. А у тебя – слабо, размазанно. Какая-то дрисня. Дай сюда.

Ян уступил ей место и протянул ноты. Та усмехнулась в ответ:

– Я, по-твоему, совсем уже в маразме?

И начала играть.

По всей видимости – легко, ясно, прозрачно.

Как кружево.

Той ночью Ян был в печали. И Зоя делила его печаль.

Чувство было общим, ведь у него была одна причина: они оба, хоть и по-разному, но всё-таки разочаровывали Розу Брониславовну.

Как ни странно, это не мешало учащаться чаепитиям у неё дома. Зоя и Ян проводили там два-три дня в неделю, вместо того, чтобы ходить – как нормальные влюблённые – в театр, кафе или кино. Роза Брониславовна звала, и они не смели ей отказать. Спустя месяц частота приглашений стала понятной: это была серия проверок, после которых Зою допустили до окружения их семьи.

Потом Зоя не раз будет пытаться найти разницу между тем, как бабушка Яна относилась к ней и к своим ученикам. Учеников у неё было миллион. Она швыряла в них нотами и сборником Ганона. Выгоняла из дома спустя десять минут от урока. Орала и обзывала. И каждый всё равно – благоговел. Прощение вымаливалось на коленях. Иногда вместе с родителями. И полученное помилование было подарком. Даже часовое присутствие Розы Брониславовны в жизни считалось за шанс приблизиться к недостижимому идеалу в искусстве. К тому же все понимали, что преподавательница знакома, с кем надо. Может кому надо что-то сказать. Куда-то позвонить.

– А почему ты не явилась на занятие, мадам? Заболела? М-м-м, какая жалость. Собьёшь температуру – и 25-й 299-го опуса Черни мне аудиосообщением в «вотсап», не то матери позвоню (грозно).

– Ужасные штрихи! Не ритм, а тошниловка в пробке. Мы же тут, по идее, крадёмся! (театрально)

– Вы понимаете, что с вашим, так сказать, талантом заниматься надо будет ОЧЕНЬ много? (скорбно)

– Котёнок, а может, тебе на балалайку лучше? У пузочёсов[6] тоже весело живётся (насмешливо, игриво).

– Завтра в десять чтобы была тут. Какая лекция? Основы российской государственности? Умоляю, там и без тебя справятся. (уверенно, спокойно).

– Аккордовую артиллерию тренируем, Маратик (громко, с задором). Маратик-дегенератик (тихо, закрыв дверь).

Зоя не раз заставала этот момент – когда Роза Брониславовна провожала учеников. Момент освобождения, конца сладкой пытки. Зоя предполагала: а она ведь вряд ли ради денег этим занимается.

Догадка казалась немыслимой и почему-то – страшной.

Среди учеников было много упорных и старательных. Способных, если верить Розе Брониславовне. Слово «талантливый» она в похвале не употребляла никогда и любила говорить, что признать дар ученика вслух чревато педагогическим фиаско. Некоторых Зоя запомнила по именам. Она заглядывала им в глаза и пыталась понять: свою ли мечту они живут? В смысле, вот о таком, а не о привычном для Зоиного тинейджерства «новый скейт, последняя приставка, встречаться с мальчиком, увидеть Диснейленд, лишиться девственности» и вправду можно грезить в 15 лет?

Чтобы заглянуть в души музыкантов, был куплен роман «Пианистка» Элинек (фильм с Юппер Зоя помнила плохо). Читала обычно в кровати, сны потом снились противные. Зоя подчеркнула фразу: «измывательства дилетантов над искусством в угоду тщеславия родителей». Думала как-нибудь дерзнуть и впечатлить формулировкой Розу Брониславовну.

– Ты так много говоришь об этой долбанутой, что мне уже начинает казаться, будто у тебя с ней роман, а не с Яном, – осторожно сказала Сеня.

Сене Ян ещё в Петербурге не понравился. Единственное, что поднимало Сене настроение, – возможность шутить про то, что, будь Ян с Зоей звёздами голливудского масштаба, их пару – по образу и подобию формулировки «Бранжелина» – называли бы «Зоян». А вообще их союз Сеня не одобряла. «Гнида он заносчивая», без церемоний резюмировала она. И прозвала его Домажор.

– Сень, ну он же не выбирал, в какой семьей родиться! – не унималась Зоя.

– Зато он выбирал, как себя вести, – говорила Сеня, и её было не переубедить.

Зоя уставала спорить. Дело в том, что она и вправду начала осознавать нездоровую обсессию персоной Розы Брониславовны и попытками ей то понравиться, то, наоборот, взбесить. Самое главное – уже и сама не понимала, почему вместо того, чтобы побыть с Яном тет-а-тет, прийти на очередной ужин казалось важнее. Общество Розы Брониславовны пленило Зою. Ей хотелось «вписаться» в этот дом. Доказать, что она оторвалась от нелепых семейных застолий и скучных коллег с её прошлой работы в банке, которые интереснее эксель-таблиц и сёрфинга на Бали ничего не видели. Перед Зоей же во всей красе предстала она – недостижимая московская интеллигенция.

Зою не на шутку заводили «контрольные», которые ей нужно было проходить, чтобы с интеллигенцией встретиться. Как-то Роза Брониславовна показала на привезённые с дачи ящики книг и попросила: «Душенька, не могли бы вы рассортировать всё? Сюда зарубежную беллетристику, сюда поэзию. Только не вместе, умоляю: “эстрадную” отдельно, “ленинградцев” отдельно. Вы меня слышите? Вы понимаете? Вы в коннекте? Сейчас я объясню: “эстрадное” – это Евтушенко, Рождественский, Вознесенский. А “возвращенцев” давайте на эту полку. Ну, Солженицын, Домбровский». В стопке книг Зоя увидела «Петербург» Андрея Белого и вспомнила, что хотела прочитать после рекомендации в лекции на «Арзамасе». Зоя спросила, может ли она одолжить его на пару недель, но Роза Брониславовна ответила: «Возьмите лучше вот это» – и протянула ей «Яму» Куприна.

Она говорила: «Darling, будьте любезны, не несите ваш рюкзак в комнату. Не люблю, когда микробы из общественного транспорта сразу в гостиную. Оставьте его у псише (выделила голосом) в коридоре». Или: «повесьте туда, где мой шазюбль». И выжидательно смотрела на Зою, следила за взглядом: встретиться ли он с нужной вещью.

Хитрая.

Зою эти упражнения даже веселили. Будто её просто берут на понт. Она иногда валяла дурака, подыгрывала, демонстрировала позабавленность от своих мелких оплошностей. А сама думала: дамочка, я чемпионка Вселенной по игре в «шляпу», «Контакт» и «Коднеймс». Вы меня своим псише не напугаете. Я даже знаю, что такое пипидастр, и частенько его загадываю, заставляя страдать команды соперников. А вот вы, поди, и в руках такого не держали.

Однажды Роза Брониславовна снизошла и таки позвала Зою «в свет». Та простодушно спросила: «А кто будет?» Она удивлённо посмотрела и ответила: «Что значит “кто”? Приличные люди, люди нашего круга».

У неё часто бывали гости. И это легко понять. Просто Роза Брониславовна была крутой. Она много смеялась, гениально играла в преферанс и побеждала всех в «крокодила». У неё был фантастический вкус в одежде и идеальный парфюм. У неё проводились самые весёлые вечеринки, на которых Зое доводилось бывать. Её гостиная не бывала пустой. Элита. Профессура. Архитекторы. Врачи. Поэты. У каждого второго – открытый брак. У каждого третьего – жена и любовница в одном пространстве, вот здесь, прямо сейчас. Кто-то из них обязательно беременен или занят ребёнком ощутимо дошкольного возраста. У каждого четвёртого – маленькая гавкающая собачка. И все в обуви. Здесь никто не ходил в колготках и носках. Кроме разве что детей. Как-то раз Зоя услышала разговор двух девочек лет семи. Они говорили о том, кто где живёт и у кого сколько комнат в квартире. Первая, постарше, перечисляла не то что комнаты – этажи. Вторая отвечала, что они живут в двухкомнатной, но с балконом. Потом первая девочка показывала с айфона свои фотографии из летней поездки. Зоя, заскучав в обществе взрослых, присела поболтать с подрастающим поколением, спросила, кто их родители. Они синхронно ткнули пальцами в разные стороны. Стало ясно, что девочка помладше – дочка бывших студентов Розы Брониславовны. А та, что постарше, кивнула на мужика лет семидесяти. «Какой у тебя старый папа», – искренне удивилась девочка помладше, а та, что постарше, не придумала ничего лучшего, чем показать подружке язык.

Вечеринки по пятницам и субботам, журфиксы[7] по четвергам (умеренные алкогольные возлияния), поздние завтраки по воскресеньям. Люди тут без конца курили, смеялись, не изменяли старомодной привычке травить байки и анекдоты, пили водку. Нет, не водку. Водочку. И не пили, а начисляли. Зоя вот водки не пьёт, ей горько и невкусно. Не любит, когда алкоголь резко бьёт по голове. То ли дело, когда он коварно шепчет и уговаривает – как вино. Зоя попыталась это объяснить, но её не поняли. Роза Брониславовна крикнула: «Молодёжь, поищите в баре что-то полегче для ребёнка». И перед ней поставили три бутылки игристого, на выбор.

Да, в этом доме знали культуру застолья. Умели остроумно и громко отбить словесную подачу, произнести тост. Это не шло ни в какое сравнение с посиделками окружения Зоиной семьи. Неловкими косноязычными родственниками, помешанными на подарках, приготовлении еды, внешнем виде и отчаянном выгрызании – чуть лучше, чем сейчас – бытовых условий. В этом кругу Зоины родители считались «умниками», потому как единственные обладали высшим образованием, а у мамы так вообще – была степень. Как-то раз на застолье по случаю Зоиного двадцатилетия отец говорил поздравление. Зоин отец в самом деле умён, просто по-народному, по-житейски. Его любимый герой русской литературы – Платон Каратаев. Читает он много, особенно Чехова, и часто говорит: «Ну, это мужская проза, ты женщина, тебе не понять». «Это сексизм, папа», – обычно негодует Зоя. «Я не знаю, что это, доча», – отвечает он.

Чехов не научил отца красноречию, но надо отдать должное, во время поздравлений он, в отличие от многих других, никогда не прибегал к мещанским универсалиям про «счастье, здоровье и благополучие». В один из дней рождения – Зоя помнила, – пока отец наскребал слова о том, как важно найти своё место в жизни, двоюродная сестра бабушки тётя Люда громко обратилась к матери: «Не поняла, а как Пичкалёвы выменяли двушку на трёшку? Там с маткапиталом, что ли… Это ж дикие деньжищи?» Воп- рос об имущественной многоходовке лёг между салатами и заливным, тост сбился, отец стушевался и решил не продолжать. Зоя расстроилась – за папу и за себя, так и не узнав главного – как же найти то самое место.

За этими застольями женщины обсуждали подтяжки лица звёзд эстрады и выносили мнения, у кого получилось красиво, а у кого – дурно. Мужчины, по канону, – машину, рыбалку, гараж. Телевизор в статусе полноценного родственника говорил что-то своё. Однажды включили передачу типа «Аншлага», в котором юмористы мяукали на разные лады. «А давайте тоже мяукать, мы что, хуже этих?» – предложил Владимир (он был то ли чей-то отчим, то ли, наоборот, первый муж). И все стали мяукать по кругу.

Зоя смотрела на мяукающих членов семьи, и ей казалось, что она в дурдоме. Или, пожалуйста, ну хотя бы во сне. Но Владимир вполне по-настоящему ткнул её пальцем в бок и сказал: «Теперь твоя очередь. Давай оригинально, как ты умеешь. Чему-то ведь тебя в Москве твоей научили». Зоя не знала, как мяукать оригинально, и поэтому просто сказала: мяу-мяу. «Скучно», – резюмировал Владимир.

В квартире Розы Брониславовны Зою не просили мяукать. Словно они и так понимали, что она не представляет никакого интереса. При этом общий язык не получилось найти не только со старшими, но и с молодёжью. А её здесь было немало: Яновы друзья детства, чьи-то студенты, ученики, аспиранты, ассистенты.

Это была совершенно непривычная молодёжь. Они были взрослыми, но не той взрослостью, какая обрушилась на её друзей: с ранними ипотеками, фрилансами и необходимостью оплачивать родительские зубные протезы. Они не работали в офисах. Они использовали слова «лепота», «благодать» и «ну давай по рюмашке». Они писали диссертации и играли в театрах. Кажется, Гурченко когда-то сказала в одном интервью: «Моё происхождение вылезало из всех швов моих платьев». Достаточно метко у неё получилось сформулировать Зоино состояние тех месяцев.

Зоя в то время часто спрашивала себя: а я сама-то кто? С кем? «Чьих»? Для интеллигенции нет базы: так, почитала всякого по верхам и нахваталась в интернете у умных людей красивых слов. Но и с членами семьи и одноклассницами обоюдно интересный разговор уже как будто непредставим. Получается, креативный, прости Господи, класс. Тьфу. Как жаль, что ушли десятые годы: там можно было спрятаться за уютным понятием «хипстер». Да даже без хипстера. Просто – жаль, что ушли.

Одна отдушина – Янчик. Всё талантливо делал, даже разливал. Она увидела как-то: Ян распределял остатки, стараясь поровну, резко опрокидывая бутылку дном вниз, чтобы не перелить. Но себе всё равно налил побольше. «Жадина», – послышался голос из их «водочного» уголка.

И просилась после говядина, а потом – солёный огурец, про который Зоя подумала «хочется», а ещё подумала, что огурец – это до́ма; а сейчас ситуация требовала турецкий барабан (хотя вот Сеня говорит, что немецкий) или – элегантный вариант – пустая шоколадина.

Эх, написать бы серик про социальное расслоение, подумала Зоя. Типа «Белый лотос» по-русски.

Не из зависти. Для зависти это всё было недостижимо. Представить сложно, как это – с детства жить в квартире с потолком 3,5 метра? Просыпаться сразу в центре Москвы, а не делать ежедневное упражнение «автобус-электричка-метро»? Не мыслить о работе в найме? Знать, что всегда есть и будет крыша над головой? Не задаваться вопросом «а чем бы я занимался, если бы не нужно было зарабатывать?» – потому что зарабатывать просто не нужно.

Одним вечером Зоя пришла в платье с открытой спиной – показала характер.

В семье Яна любили зеркала – напольные, в тяжёлых рамах. Минимум по одному в каждой комнате. Зое захотелось сделать селфи в новом наряде, но Роза Брониславовна предложила сфотографироваться на балконе.

– Давайте, чтобы башни было видно. Великий дом всё-таки. Вы знаете, тут жили Уланова, Паустовский, Раневская, Твардовский…

К тому моменту Зою так достала её патетика, что она не удержалась и ответила:

– Да-да, энкавэдэшникам квартиры раздавали ещё…

– Darling, вы что хотите сказать? Мне кажется, вы опять обчитались своего интернета.

И она ушла.

Зачем оставаться?

Неудобная тема, неудобный разговор.

На том же вечере подруга Розы Брониславовны спросила Зою:

– Роза говорила, что вы снимаете кино. А где вы учились?

– Не снимаю, а пишу. Училась в «Индустрии».

– Это что-то новомодное?

Зоя решила оправдаться и ответила, что кроме «Индустрии» училась сценаристике и в «настоящем» вузе, просто опустив тот факт, что отчислилась на втором курсе. Собеседница оживилась и уточнила: «У Арабова?», но, увидев, как Зоя отрицательно качает головой, потеряла к ней интерес. После она решила проявить благосклонность, сказав, что учиться в этом вузе сегодня – в любом случае бессмысленная затея, ведь там больше не преподаёт Мераб Мамардашвили.

Примечания