- -
- 100%
- +
Народ в церкви заволновался, расступаясь. Митрополит с царём шли к выходу. Перед ними несли Донскую икону Божьей Матери.
– Богородица, заступница земли Русской, – услышал негромко сказанное Кольцом Егор. Атаман неотступно глядел на казацкий подарок. Донскую икону Божьей Матери нёс на вытянутых руках один из священников.
Толпа повалила из церкви. Егор аккуратно проталкивался, норовя протиснуться поближе к Ирине. Вроде вот только что мелькала рядом, казак закрутил головой и вдруг услышал лёгкий смешок.
Вот она, по правую руку, еле до плеча достаёт.
– Как ты крепко рыжего турнул, – засмеялась Ирина.
Егор покривил ртом в надменной усмешке – дескать, и не таких ещё побеждал. Но тут рядом возникла суровая княгиня.
– Тебе чего надо?! – напустилась она на Егора. – Иди к своим оборванцам, не надо нам тут такого!
– Тише, тише, – зашикали на неё сзади. – Чего в церкви разоралась!
Кто-то дёрнул Егора за руку и утащил в сторону. Иван Кольцо.
– Давай побережней заигрывай с красавицей, – склонился атаман к Егору. – Это князья Мстиславские, вторые после царя люди на Москве. Не надо с ними ссориться.
А княжна со своей матушкой уже в дверях. Обернулись было, перекреститься, но толпа вынесла их из церкви.
– Ох, сколько народу! – покачал головой Арефий.
На площади в самом деле яблоку негде упасть.
Монахи, священники, в руках хоругви, иконы, образа. Царь с митрополитом отошли в сторону, смотрят, головами не спеша вертят.
Сбоку подходят стрелецкие полковники, тут же бояре, окольничие, дворяне. Все густой колонной идут к воротам. Крестный ход начался. Грянули певчие, народ крестится.
Казаки выждали, пока поток не вывалился из Кремля, тоже не спеша пошагали. Кольцо хватился, Арефия нет. А тот на стене уже, шапкой им машет, ощерился в улыбке прямо до ушей.
Ударили колокола. Царь с митрополитом недовольно вверх глядят, рано ещё. Но раскат колокольный не остановишь, да и не прервать так просто, народ не поймёт. Потому звонари качают тяжёлые верёвки, за которые языки колокольные привязаны. Перезвон пошёл по всей Москве.
К царю подбежал стольник, что-то на ухо говорит и рукой на стену показывает. Иван Кольцо глянул, Арефия там уж нет. Видно, это он сигнал нечаянно подал раньше, шапкой замахал своей.
На Красной площади все с вербовыми ветками в руках. Крестятся, молятся, толкаются. Смотрят, как митрополит после молитвы на лошадь садится. Та попоной разрисованной крыта, так что вроде осла получилась.
– Шествие на осляти, – рядом с казаками появился царский пристав Облезов. – Как Иисус.
Он перекрестился и повернулся к атаману.
– Иван, – пристав откашлялся. – Твой казак звонарей сомустил. Те раньше положенного в колокола ударили. Государь велел найти его, да и в подвал пока посадить.
– Найдём, так посадим, – спокойно ответил Кольцо.
Облезов кивнул и вздохнул, рассматривая атаманскую шубу. Если поможет казака из беды вытащить, то непременно шубу у Кольца заберёт. Что-то никак она ему не даётся.
Над Красной площадью метался колокольный звон, давая знать о Вербном воскресеньи и то, что завтра уже Страстная неделя.
Егор крутил головой, выглядывая Ирину Мстиславскую, но наткнулся только на взгляд её брата Фёдора Ивановича. Тот как раз оглядывал казаков. Лицо порублено, бывалый вояка, видать, суровый. Встретился глазами с Егором, усмехнулся презрительно и отвернулся. Не ровня казак Гедиминовичам!
– Красная девка из клетки в клетку летать станет, а сокола своего дождётся, – прохрипел кто-то рядом. Глухо забрякало железо.
Чавкая на коленях по грязи, около казаков ковылял, опираясь на руки, оборванец. Чёрная от грязи рубаха болтается на худом теле, и больше никакой одежды нет. Улыбается оборванец беззубым ртом и подмигивает Егору.
– Что он сказал? – наклонился Облезов, глаза даже вытаращил. – Скоба, что ты сказал, повтори, – ласково сказал он оборванцу.
– Кому праздник золотой, а кому бежать собакой, – тот захихикал. – Дай копеечку, боярин, пирогов куплю, царя угощу.
– Держи, держи, – Облезов рылся в кафтане, нашёл кошель, вытащил медяки. – Держи, Скоба, держи. Молись за меня.
Оборванец сунул монетки в рот и ловко опираясь руками, утащился на коленях в толпу.
– Скоба появился, Скоба, – зашептался народ.
– Юродивый московский, – Облезов тяжело выдохнул. – Три года его не видали. Что-то случится, хорошее или плохое. Но случится. Он с кем разговаривал? Что говорил?
Казаки пожимали плечами. Только Егор задумался. Он не верил предсказаниям и гаданью, но Скоба своим пронзительным взглядом что-то зацепил в казацкой душе.
Щелкалов разодрал копчёного леща, и отделяя по одному длинные, упругие ребра, принялся не торопясь их обсасывать. Дьяк раздумывал. Вчера, после кулачных боёв царь призвал его к себе и надиктовал ответ иезуитам. Он просил уточнить, как будут отмечаться церковные праздники в случае подписания унии римского папы и московской митрополии. И особенно указывал, что при царе Фёдоре Ивановиче нужны крепкие волей люди, чтобы владения московские не распались.
– Печатью какой грамоту скрепить? – спросил после окончания записи дьяк. – Твоей, государь или Посольского приказа?
Иван Васильевич засопел носом, встал, отошёл к окну, почесал щёку.
– Я тебе дам личную печатку, ею и скрепишь, – ответил он, развернувшись к Щелкалову. Раскрыл шкапчик, где лежала всякая дребень, порылся там и вытащил замызганную деревянную коробочку.
– Держи! – царь сунул её в руки Щелкалову. Тот принял коробку, взял грамоту, поклонился и вышел. У себя открыл царское вручение. Там оказалась личная печать давно казнённого дьяка Висковатого.
– Однако, – хмыкнул Щелкалов. Бережётся государь, ох бережётся. Да и как иначе, узнают бояре да князья, бунт ещё поднимут, с отступниками от веры круто на Москве обходились.
В рот попала чешуйка, дьяк сплюнул, но та прилипла к губе, пришлось отколупывать её пальцем.
– Господи прости, ругаться не хочу, – пробормотал Щелкалов. – Так и иезуиты прилипли к нам. Что же мне-то делать?
Вчера же он заметил на столе царя печатные листы, прищурившись, прочёл несколько строк. Это был «Остров святых», написанный умершим царевичем Иваном.
– Тоскует по сыну государь, – понял дьяк. – И оберегает потому Фёдора. Ладно, что же Годунову-то сказать?
Но додумать он не успел, в горницу ввалился Лютый.
– Садись, – мотнул головой на скамью у дверей Щелкалов. – Слушай.
Не спеша, вспоминая наказы Грозного, дьяк начал говорить. Лютому надлежало передать ответ прямо Петру Скарге и больше никому.
– Там Антон Поссевино трётся, наверное, в Вильно, – Щелкалов сорвал мясо с хребта у леща и начал потихоньку его жевать, сплёвывая на стол мелкие косточки. – Ему ничего не сказывать.
– Дело сделаю, не впервой, – Лютый выпрямился, поставил перед собой саблю, висевшую в деревянных, обшитых кожей ножнах и сложил на темляк ладони. – Про колдуна что скажешь?!
Дьяк сделал большие глаза и махнул на литвина рукой, потом опасливо огляделся. Бросив недогрызённого леща, встал, не спеша обошёл горницу и присел рядом с Лютым.
– Колдун не нашего ума дело, – прошептал Щелкалов. – И ты не торопись. Царская воля в нём. Не дай бог, что случится.
Он покосился на дверь.
– К Бельскому его вечером зовут, больше ничего тебе не скажу, – сказал дьяк.
Литвин исподлобья глянул на него.
Щелкалов встал, в углу горницы, поплескал руками в деревянном ведре, вытер их о кафтан и вернулся за стол.
– Эй, кто там есть?! – крикнул он.
Тут же дверь распахнулась, вбежал подьячий.
– Вельяминова позови сюда, – велел дьяк. – И Кобылина с подьячими его.
Вскоре званые явились и при них Щелкалов передал Лютому кожаную суму.
– Письма великого князя царя Ивана Васильевича каштеляну виленскому Евстафию Воловичу и дочери своей названной Марии, – дьяк оглядел присутствующих. Те закивали, давая понять, что видели, как он отдал почтовую суму.
– Езжай не медля! – надменно сказал Щелкалов.
Лютый склонил голову и вышел.
– Ступайте, – сказал Щелкалов остальным и остался один.
Многоопытный царедворец размышлял, всё ли он сделал верно. Письма царские отправил, правда, написаны они его рукой. На всякий случай. Вдруг кто перехватит послания иезуитам. Государь будет ни при чём, да и написаны они так, что только ведающий разберётся. Да и печать там Висковатого, если чужаки станут читать, вовсе запутаются.
О том, что царь шашни с иезуитами затеял, он Годунову сообщил, пусть что хочет, то и делает. Ему так это на руку. Придут сюда римские правители, они англичан вышибут, а то те наловчились доносы царю на Щелкаловых таскать. Так что при новой власти не пропадёт дьяк. Можно и веру поменять, бог то один на всех.
А Иван Васильевич крепко сдаёт. Слезливый стал, всё грехи замаливает, за убитых дары по монастырям рассылает. Щелкалов вспомнил, как казнили дьяка Висковатого. Хохотал тогда государь, глядя на муки нечеловеческие, что терпел глава Посольского приказа. А сейчас молитвы за упокой Висковатого приказывает, даже митрополиту. Боится встречи на том свете.
Как же с колдуном быть? Хотя это не его забота, пусть Лютый разбирается. Царь разноглазого на Литву шлёт, там и встретятся. Лишь бы письма успел передать. А там, что хочет, то пусть и делает с колдуном казацким. Щелкалову до них никаких забот нету.
Тень, мелькнувшую справа, заметил Ефим Пятница. Не раздумывая, он одним движением выхватил саблю и рубанул. Что-то звякнуло, и тут же послышался сдавленный крик.
– Грабят! – крикнул Арефий и приученные к этому тревожному воплю кони сразу понесли. Сзади грохнуло раз, другой! Обернувшийся Егор увидел при вспышке выстрела лицо Лютого. Этой ночью ротмистр поджидал их со своими людьми среди заборов в узких московских переулках на Ивановой горке.
Лошадь под Ефимом споткнулась и он кубарем вылетел на дорогу.
– Стой! – бешено закричал Егор. Резко осадив своего коня, он развернулся. Тут же что-то ударило его в грудь, прямо в незажившие ещё после кулачного боя ранки. Оскалившись от боли, Егор пригнулся и выдернув ноги из стремян, прыгнул на землю.
Небо до этого было затянуто тучами, а тут вдруг появился просвет и оттуда полился вниз лунный свет. Впереди, справа, шатаясь, тащился к забору монастыря Ефим, сзади его билась раненая лошадь. А прямо на Егора набегали сразу трое, с саблями в руках.
– Молись, колдун! – заорал Лютый, с размаху опуская саблю ему на голову.
Но сзади грохнул выстрел. Это стрелял Арефий. Пуля прошла мимо, но на миг остановила атаку литвинов и удар скользнул по толстому рукаву шубы. Егор выдернул саблю из запутавшихся в ногах ножен и не раздумывая, ударил сбоку, наискось по Лютому. Но тот смог отбить удар.
Тут же справа от него появился литвин. Он в длинном прыжке, вытянув перед собой саблю, попытался достать Егора. Тот не успевал отбить укол и потому просто упал и откатился в сторону.
– Зарублю! – раздался сверху крик Арефия и рядом прочавкали в грязи копыта. Развернув к литвинам коня правым боком, казак принялся рубить атакующих. Залязгала сталь. Егор вскочил, огляделся, увидел своего коня, и ухватившись за гриву, прыжком вскочил в седло. Ударил пятками и ринулся вперёд. Арефий дико верещал, литва рубилась молча, тяжко выдыхая.
Но с двумя всадниками им справиться было тяжело. Те махали саблями, норовя попасть по головам, с которых уже слетели шапки. Лютый не отступал. Он перебрасывал саблю из руку в руку, прыгал в стороны и пытался рубануть Егора по ноге. Остальные два литвина дрались с Арефием. Один держал в левой руке разряженный пистолет за ствол и отбивался им от казацких ударов, норовя пырнуть саблей всадника в бок. Второй, улучив момент, подбегал и подпрыгивал, норовя ударить Арефия со спины.
Внезапно Лютый вскрикнул и отскочил в сторону. Егор увидел за ним качнувшуюся за ним фигуру. Это встал Ефим. Он-то и ударил литвина по спине саблей. Но рука, придавленная при падении с лошади, плохо слушалась, и удар вышел слабый.
Егор тут же направил коня вперёд и с размаху рубанул литвина с пистолетом. Тот закрылся им, но удар был силён. Пистолет выскочил из руки.
– Рубай, браты! – завыл Арефий. Он развернул коня и тот грудью сшиб литвина наземь.
Лютый оскалился.
Но тут послышались крики. Это от рогатки бежали стрельцы, размахивая факелами.
– Стой, собачье племя! – кричал кто-то.
Литвины с Лютым исчезли.
– Тихо, тихо, мы казаки, – громко сказал Егор, когда вокруг закачались бердыши. – Напали на нас люди лихие, видать, подстерегали.
В это время в темноте, где-то за поворотами заборов послышался частый лошадиный топот. Кто-то поскорее убирался отсюда.
– Разбойники, да ещё верхом, в Москве? – ухмыльнулся старший стрелец. – Сказки бабушкины. Кто такие, отвечайте, по какому праву ночью ездите, с оружием?
– Мы послы к царю от Строгановых, – сунулся Арефий. – Сейчас по государеву делу к окольничему Бельскому ездили. Нас чуть не убили, пока вы там собак бродячих ловили да жарили!
– Что ты болтаешь!? – возмутился стрелец. – Каких собак!? А ну-ка, пошли с нами. А это кто?
Шатаясь, подошёл Ефим Пятница.
– Коня моего убили, – качнулся он и ухватился за седло Арефия. – А вот и добыча наша.
Он показал два пистолета. В дрожащем свете факелов Егор увидел клеймо на рукоятке одного из них – два кружочка рядышком.
– Немецкая работа, – сказал стрелец. – Такие у нашего полковника есть, я видал. Ладно, поехали в ночной приказ разбираться.
Егор мотнул головой и тяжело выдохнув, только сейчас понял, как он устал, и как сильно у него болит грудь.
– Поехали, – согласился он. – Ефим, садись ко мне, я пешком пойду.
– Нет, нет, – встрял Арефий. – Тебе досталось крепко.
Он посадил Ефима на свою лошадь, дал поводья Егору, а сам побежал снимать седло с убитого коня.
– Посвети, – попросил он одного из стрельцов с факелом. – Я тебе копеечку дам.
– Две копеечки, – уточнил тот.
Арефий посмотрел на него с уважением.
Через пару часов казаков отпустили. Приехавший за ними Иван Кольцо всю дорогу молчал, а потом, когда Егор перевязал себе грудь, вновь заточившую кровью, и помог Ефиму, велел отдыхать: «Утром поговорим».
Вторая глава. Литва
На полях, где ещё только-только проклюнулись зелёные ростки, там и тут виднелся народ. Мужики, бабы, дети, все нарядно одеты. День погожий, а никто не работает.
Казаки ехали, молча удивляясь. И только завидев возле села кучу народа с иконами и двумя попами, Яша Бусый догадался, в чём дело.
– Сегодня же Егорий вешний, Юрьев день! – хлопнул он рукой по колену. Конь под ним даже испугался, зафыркал и пошёл боком.
– Куда ты?! – натянул поводья Яша и повернулся к Егору: – А ты не знал, что ли? У тебя же именины нынче!
Тот пожал плечами.
– Никогда не знал про это, – Егор глянул на поля. – Парнишкой был, так зимой вроде родители отмечали у меня. Не помню уже.
Дорога проходила мимо села и поднималась в гору. Казаки ехали, поглядывая на молебен. Попы что-то пели, один размахивал кадилом.
Вдруг из-за домов выскочило с десяток всадников. Они намётом помчались к казакам. Те поправили шапки, нащупали рукоятки пистолетов, торчавших за поясами. Время лихое, всякое может быть.
Народ сторонился, пропуская бешено скачущих всадников. Егор разглядел, что на двоих, которые впереди, зелёные кафтаны со стоячими высокими воротниками, алые штаны, видать, урядники местного пана. За ними кто в чём одет. Но у всех болтаются сабли на боку, за поясами видны пистолеты. Один держит в руке пику, на ней значок болтается.
– Стой, кто такие?! – закричал подъехавший первым урядник, высокий, худой, лицо костистое, злое, на щеке шрам.
– Купец московский Егор Калашников, едем покупать зерно на Волыни, – ответил Егор.
– Рожи у вас бандитские, – хмуро сказал второй урядник, седой, кряжистый, на левой руке – Арефий заметил – двух пальцев нет.
– Рожи у всех одинаковые, – ответил спокойно Егор. – А бумаги у нас в порядке.
– Покажи! – крикнул тот, с костистым лицом. – Глянь, Демьян!
Всадники окружили казаков полукругом, смотрят сурово, руки на саблях держат.
– А ты кто такой, чтоб тебе показывать? – Егор прищурился. – Староста местный?
– Мы люди князя Вишневецкого, – надменно сказал седой Демьян. – А вы, может, лазутчики московского государя или князя Курбского!
Егор хмыкнул.
– У нас тамга от Посольского приказа, – он полез в притороченный к седлу мешок. – И дозволение от воеводы киевского зерно покупать.
– Здесь князь Вишневецкий решает, кому ездить, а кому нет, – снова крикнул худой урядник.
– Ваша честь! – вдруг дёрнулся один из всадников. – Це беглый холоп, от князя, из села Порыдубы утёк!
Он ткнул пальцем в Ефима Пятницу. Тот вздрогнул от неожиданности.
– Я вольный казак, с Волги! – закричал он в ответ.
– Вяжи их! – заорал худой урядник. – Подосланы Москвой!
Егор выпустил из руки горловину мешка и тут же выхватил саблю. Всадники Вишневецкого уже тянули к ним руки и Егор, привстав на стременах, ударил ближнего к нему седого урядника плашмя по голове. С того слетела шапка и он качнувшись, уткнулся лицом в гриву своего коня.
– Грааабят! – заверещал Арефий.
Казацкие кони встрепенулись. Егору наперерез выскочил худой урядник, своей саблей он ударил наотмашь, целясь в грудь. Казак успел выставить свою саблю, зазвенела сталь, Егора чуть не выбросило из седла, но конь вынес его.
Сзади грохнули два выстрела. Ефим Пятница стрелял в того, кто признал в нём холопа. Тот, схватившись за плечо, страшно завыл.
Вторая пуля, пущенная Арефием, угодила в того, что хотел ткнуть его пикой. Выстрел был в упор, нападавшему опалило лицо, а пуля оторвала ухо.
Сутолока, крики. Худой урядник, оскалившись, опять рубанул Егора, казак подставил саблю, отводя удар, и ткнул остриём, угодив в руку противника.
Яшка Бусый рубился сразу с двумя. Сабли мелькали в воздухе, кружась и падая вниз. Свист, звон.
Вытащив пистолет, Егор пальнул в худого урядника, но промахнулся. Тот ловко уклонился на сторону, но конь его испугался грохота и пламени и встал на дыбы. Урядник упал ему под копыта.
Оставшиеся без командиров, всадники Вишневецкого оторопели. Тут выстрелил и Яша, уловив момент. Он палил прямо в морду коня одного из противников. Лошадь сразу понесла, размахивая головой и спотыкаясь.
– Бежим! – крикнул Егор. Он опасался, что из села прискачет подмога.
Казаки помчались. Им вслед загремели запоздалые выстрелы, но никто за ними не погнался. Народ на дороге, с любопытством смотревший на схватку, разбегался по сторонам.
Выскочив в гору, казаки огляделись. Всадников не было видно.
– Тикать надо, – Арефий обтёр об кафтан правую руку, по ней текла кровь, зацепили его саблей.
– Ничего не потеряли? – спросил Егор. – Пистолеты заряжаем и едем. До Ковеля нам бы добраться к вечеру. Если Вишневецкий и впрямь враг Курбского, то его урядники туда не сунутся!
Снарядив пистолеты, и перевязав Арефию руку, казаки рысью пошли вслед за солнцем. Надо было торопиться. Только Арефий кричал Ефиму: – Ты ж здешний холоп, все дороги должен знать! Давай напрямки!
Ефим погрозил ему плетью: – Я тебе дам холоп! Отполосую вечером.
И хотя было не до смеха, Егор и Яша ухмылялись, поглядывая на двух спорщиков. Шли то рысью, то шагом, давая отдыхать коням. Наконец, когда лошади уже заметно устали, вдали показался город.
– Ковель, – сказал Егор. – Добрались.
В полдень откуда-то набежали тучи и заморосило. Андрей Курбский, князь Ярославский, князь Ковельский, погубитель Витебска, бич Казани, удачливый беглец от застенков московского царя, обладатель герба Льва, громко выругался. Спал туфель, одетый на босу ногу, и князь ступил в грязь.
– Кому было велено дорожку камнем проложить!? – закричал Курбский, стоя на одной ноге и пытаясь вздеть туфель на ногу. Но тот намок, покосился, в него набежала вода.
– Бездельники! – проворчал князь, подумал секунду, скинул второй туфель и пошагал босиком к дому. На крик из дверей выскочила челядь. Не обратив на них внимания, Курбский прошёл в дом и сел на мягкий стул возле окна. Грязные ноги он вытер об ковёр.
Подумал и натянул на них шерстяные носки.
– До ветру сходить, в грязи быть, – вздохнул князь.
Дверь в залу распахнулась, зашёл Пётр Вороновецкий, старый приятель, бежавший вместе с князем из Москвы.
– Что у тебя? – Курбский был не в духе.
– Гонцы от Вишневецкого, князя Андрея Ивановича, – Пётр прикрыл за собой дверь, подошёл ближе и прошептал: – С жалобой, что к тебе ехавшие московские засылы у него урядную стражу побили.
Курбский крякнул от удивления. С Андреем Вишневецким у него шла многолетняя война, бывали набеги и пленные и даже убитые. Но последнее время между ними царило молчаливое примирение.
– Какие засылы? Что случилось? – спросил он.
Оказывается, вчера возле Дубанино четыре московских казака, один из них беглый вишневецкий холоп, напали на стражу. Та на Юрьев день приехала в село, присматривать за порядком. Никого не убили, но один урядник с шишкой на голове, у второго рука сломана, у стражника ухо пулей порвали, ещё у одного пуля плечо ободрала, да лошадь ранили. Потом, после драки, уехали в Ковель.
– Кто такие? – князь приободрился. Хорошие новости Пётр принёс, давно пора Вишневецкому холку намять.
– Утром из Ковеля приехал управляющий, сборы привёз. Так он говорил, что четыре московита были. Один купец, зерно покупать собрался, с ним три казака, для охраны. Им место отвели на постоялом дворе Егуды Зимчака, – ответил Пётр.
Курбский встал, повёл плечами и посмотрел в открытое окно. Дождь, уже не на шутку разошедшийся, шумел травой, ветками груш и яблонь, сбивая с них цвет.
– Что ещё за новости есть? – повернулся князь к Петру.
– Пока всё, – пожал тот плечами.
– Ну тогда ступай, отдыхай, скоро обедать станем, там ещё поговорим, – Курбский сел на стул. – Мне подумать надо.
Пётр вышел, заскрипела, закрываясь за ним.
Князь Курбский взял в руки шкатулку со стола, открыл, вынул письмо от Марии Старицкой, вдовы ливонского короля Магнуса. Тот умер недавно, перед самой Пасхой. Мария же приходилась князю Курбскому троюродной племянницей. Её мать, урождённая Евдокия Одоевская, была ему двоюродной сестрой.
Курбский вспомнил, как царь московский Иван Васильевич, силком выдал её за своего двоюродного брата Владимира. А потом заподозрил в заговоре и отравил обоих. Поговаривали, что царь приказал расстрелять из пистолетов всех детей Владимира Старицкого, только одна Мария и уцелела. Курбский хотя и написал об этом в своей «Истории князя Московского», но верил с трудом. Кроме Марии был жив ещё и Василий из выводка Старицкого, правда, не было ничего известно о двух его младших сыновьях и дочери. Но князь предполагал, что они где-то укрыты царём для своих интриг.
А двоюродную сестру свою Евдокию, Дунечку, отравленную царём, ему до сих пор было очень жаль. Детьми они играли вместе.
– Твою брошь храню до сих пор, – загрустил Андрей Курбский. Он покопался в шкатулке, нашёл потускневшую уже латунную брошку с цветными стёклышками. Дунечка в детстве очень её любила. А он подарил ей в ответ медный крест, что отцу привезли с Афона.
От воспоминаний о тех, кого князь любил, и кого уж нет на земле, у него заныло в груди. Прямо как будто кто-то охватил его железными щипцами по бокам и тупым гвоздём тычет в груди. Вытерев пот, Курбский насилу встал, подошёл к шкапчику, открыл его и достал бутылку наливки. Выпил немного, серебряный стаканчик всего, боль стала утихать, но голова ещё кружилась.
Сев на стул, князь немного повздыхал и ещё раз перечёл концовку письма от Марии. Та просилась переехать к нему. «Никому я не нужна в Ливонии, а в Москву ехать страшно, боюсь царя», – писала королевская вдова.
– Пусть приезжает, – решил князь. – Родня ведь мне. Причём, такая же, как и Ивану московскому царю.
Когда боль совсем ушла, он решил после обеда ехать в Ковель, встретиться с купцом, который поколотил стражу Вишневецкого. Надо порасспросить его о делах московских, да помочь потом проехать мимо владений вишневецких, а то ещё под замок посадят или покалечат или совсем убьют. Да и Вознесение скоро, через два дня, надо обязательно на службе быть в соборе светлого воскресения Христово.
В дверь поскреблись.
– Да! – сурово крикнул князь.
– Обед накрыт, – пропищал дворовой казачок.
– Иду, – откликнулся князь, встал и стянув носки, надел короткие сапоги. Пыльные вроде, да ладно. А Марию Старицкую, королеву Ливонскую, он сюда привезёт. Надо будет подумать, где её место для жилья определить. Здесь её московский царь не достанет.
В комнате, что отвёл казакам шустрый держатель постоялого двора Егуда, пахло клопами и кислятиной. Зато сухо и нары целые, сверху серые заношенные, но туго набитые сенники брошены. Если на них лечь, то запах сухой травы, пусть даже и прошлогодней, перебивает прочие ароматы.