Кровь на алмазе «Шах»

Русско-иранские и ирано-турецкие отношения после убийства А. С. Грибоедова

За час до захода солнца, когда в разрушенном здании русской миссии находились одни трупы убитых, явился шахский чиновник и четырем стенам громогласно прочел шахский фирман, который под угрозой высочайшего гнева предлагал жителям Тегерана воздержаться от всякого бесчинства и спокойно удалиться из русской миссии.

Оставшегося в живых Мальцова переодели в солдатскую одежду иранского сарбаза и в таком виде отвезли в шахский дворец, где он находился 17 дней. Старый Фатх-Али-шах несколько раз виделся с ним и старался убедить, что не знал о заговоре. «Заплатив восьмой курур за прошедшую войну, – говорил он Мальцову, – я, конечно, не мог желать столь печального происшествия, которое угрожает миру опасностью. Я желаю примерно наказать виновных, но сейчас из-за духовенства этого я не могу сделать». «После установления мира, – писал он Паскевичу, – наши правительства, соединенные дружбой, как бы слились в одно целое, и потому да представит себе петербургское правительство, что подобное несчастье случилось у них и пусть скажет нам, как в этом случае надо поступать?»426.

Между тем шах знал как поступать, когда говорил Мальцову, что не знал о заговоре, а Мальцов, бежавший от Грибоедова во время штурма миссии, во всем соглашался, чтобы не оказаться, по его словам, «в сообществе остальных сотрудников миссии», хотя еще 29 января сам Мальцов передал правительству шаха поту Грибоедова о готовящемся заговоре. Английский посланник Макдональд писал в те дни, что «шах из своего дворца мог слышать шум, смятение, вопли жертв» и выстрелы, – добавим мы от себя, и «миссия дружественной нации погибла на глазах всех властей, которые должны были защитить ее». В первую очередь это относилось к самому шаху, которого его евнух упрашивал направить отряд тегеранского губернатора к миссии и не допустить убийства посланника, чтобы избежать новой войны. Однако шах решил, что ему следует только показать, что он принимает меры для спасения миссии, тогда как на деле выполнявший шахскую волю принц Зель-эс-Султан отправился с вооруженным отрядом к окруженной миссии для того, чтобы присоединить свой отряд к толпе, а самому вернуться к шаху во дворец и доверительно сказать Мальцову, что вернулся для охраны шаха, «если чернь бросится на него».

Все 17 дней пребывания в шахском дворце Мальцову оказывались высокие почести, в бесконечных аудиенциях превозносились его способности. Шах даже обещал ходатайствовать перед императором России о назначении Мальцова полномочным министром при тегеранском дворе, а сам в это время не разрешал производить розыски тела посланника. Только на шестой день427 один из местных жителей, вероятно участник погрома, под большим секретом указал знавшему Грибоедова Хаджи Гургену Джульфинскому на яму во дворе миссии, откуда изрубленное тело посланника было перенесено в армянскую церковь. Отсюда в начале марта набили два мешка соломой, навьючили этими мешками лошадь, поместили сколоченный из грубых досок гроб с останками Грибоедова посередине этих мешков и отправили в Тебриз.

Первое знакомство шиитского духовенства Тегерана с 13-ой статьей Туркманчайского договора (об освобождении в четырехмесячный срок и возвращении на родину пленных и подданных обеих сторон) произошло в здании тегеранского духовного суда, где Мальцов еще при жизни Грибоедова отстаивал право бывшего евнуха шахского гарема Мирза-Якуба, имевшего религиозный сан «хаджи», вернуться в Закавказье. Муллы говорили тогда шаху: «Не мы подписывали договор с Россией и не потерпим, чтобы русские разрушили нашу веру». Когда же Мальцова привели во дворец, шиитское духовенство потребовало убить его по дороге в Тебриз, чтобы не оставить в живых ни одного свидетеля разгрома русской миссии. Кончилось, однако, тем, что Фатх-Али-шах обратился за советом к Аббас-мирзе и по его рекомендации отправил Мальцова в Тифлис.

При дворе наследного принца в Тебризе был объявлен траур. Аббас-мирза заставил придворных носить траурные платья, отменил военный парад, приказал не бить зори, надеть на барабаны черные чехлы, раздавать милостыню в мечетях, а сам никого не принимал, кроме английского посланника Макдональда и представителя русской миссии Амбургера, которому говорил в притворном отчаянии: «Не знаю, какая злополучная судьба преследует меня. Только что я успел чрезвычайными стараниями и жертвами восстановить дружбу с Россией, как ужасное смертоубийство разрушает то, чего я достиг с таким трудом. Да будет проклят Иран и его самовольные жители. Что мне сказать о шахе? – продолжал наследный принц. – Ругать его не смею, молчать о его слабостях не могу. И это разве шах? Не выходит месяцами из гарема и не думает привести в послушанье своих подданных. Я не знаю, куда мне деваться от стыда. Клянусь тем богом, в которого мы оба веруем, что я был бы рад заменить пролитую кровь Грибоедова кровью моих жен и детей». А в это время гробу с телом Грибоедова, установленному по приказу Аббас-мирзы в маленькой загородной армянской церкви, не оказывались почести, даже не было почетного караула428. Мальцов писал Паскевичу: «Аббас-мирза поступил так в угоду Макдональду. Такой низости в английском посланнике я никогда не предполагал. Неужели он и в этом находит пользу для Ост-Индской компании?». Англичане создавали видимость полного разрыва отношений между Ираном и Россией. Поэтому когда спасшийся Мальцов доехал до Тебриза, англичане встретили его на окраине города и упрашивали, чтобы в город он въехал ночью и остановился в здании английской миссии.

***

26 апреля 1828 г. Россия объявила войну Турции. 7 мая 2-я русская армия перешла Прут и двинулась на Яссы и Бухарест, а генерал Паскевич получил предписание отвлечь на себя турецкие войска в Малой Азии и в июне 1828 г. предпринял наступление на Карс и Ахалцих429.

Османская империя объявила войну России 20 мая 1828 года.

Факты показывают, что в основе преступного плана разгрома русской миссии, разработанного Каджарами, турецкими и английскими дипломатами, была русско-турецкая война.

Заговорщики рассчитывали, что убийство А. С. Грибоедова приведет к отмене неуплаченной части контрибуции, так как Россия не станет воевать на два фронта из-за гибели автора «Горя от ума» и удовлетворится извинениями Каджаров, чтобы не допустить образования ирано-турецкой коалиции. Известная доля риска в этом плане была. Каджары допускали, что Россия может быстро закончить войну с Турцией, а затем обрушиться на Тебриз и Тегеран и сверх неуплаченных куруров контрибуции потребовать большую «цену крови» А. С. Грибоедова.

Однако риск этот имел заманчивую перспективу, поскольку Турцию поддерживали европейские державы, а в случае поражения русских войск, о чем Каджары могли только мечтать, Иран мог освободиться от уплаты оставшегося долга, а с ликвидацией Туркманчайского договора вернуться в Закавказье.

С учетом этих обстоятельств проект плана разгрома русской миссии был составлен так, чтобы отвести от иранского правительства ответственность за преступление, затушевать политические мотивы убийства русского посланника и с помощью представительной искупительной миссии, и не в последнюю очередь алмаза «Шах», добиться локализации, а потом и ликвидации конфликта.

Неудивительно поэтому, что с начала русско-турецкой войны султан Махмуд II в лице Фатх-Али-шаха видел своего наиболее вероятного союзника и уже в апреле 1828 г., когда Россия объявила ему войну, отправил в Тегеран своего доверенного представителя для «приглашения Ирана к войне» против России430.

Между тем Фатх-Али-шах не проявил поспешности в столь важном деле. Для начала он обещал султану оказать дипломатическую поддержку, а для наблюдения за ходом военных действий в Западной Армении отправил в Константинополь своего опытного дипломата Садык-хана431, который в молодости окончил в Ост-Индии английский колледж, и теперь должен был осуществлять двустороннюю связь: в Константинополе –между европейскими миссиями и Портой (по иранским вопросам), а в Тегеране, куда собирался приехать, – между шахским двором и английским послом Макдональдом. Таким образом, на Садык-хана была возложена задача координации информации по вопросам войны.

Получив в Тебризе первые сообщения о разгроме русской миссии 30 января (11 февраля) 1829 года, Аббас-мирза испытывал страх и растерянность. Больше всего он боялся немедленного русского наступления и, чтобы не допустить этого, уже на четвертый день после убийства Грибоедова оставил Тебриз. Без ведома русских властей он сделал вид, что срочно отправляется в Петербург, а изумленному Паскевичу объявил, что его «желание встретиться со своим великим дядей императором Николаем дошло до самой крайности»432. И только по настоянию командующего уже успокоенный, Аббас-мирза вернулся в Тебриз и отправил в Турцию своего дипломата Молла-Шерифа, известного по турецким источникам по имени Мехмед-Шериф Ширвани433, с задачей наблюдать за ходом войны и установить его решающий переходный этап.

Когда в феврале 1829 г. в Константинополе стало известно об убийстве А. С. Грибоедова, турецкий султан созвал экстренное заседание Дивана, на котором обсуждались возможные последствия этого события. В Тебриз был незамедлительно направлен турецкий посол Таиб-Эфенди, который по поручению Махмуда и предложил Аббас-мирзе 8 куруров туманов для возмещения контрибуции, уплаченной России, и возвращение Ирану Восточной Армении и других территорий, потерянных по Туркманчайскому миру, за вступление Ирана в войну против России на стороне Турции434. Между тем стало известно, что в день разгрома русской миссии в Тегеране на правом фланге Дунайского фронта русские войска овладели крепостью Турну, а 28 февраля 1829 г. за Балканским хребтом русский десант овладел городом Сизополь. Вполне очевидно, что падение Турну и Сизополя никак не могло содействовать немедленному вступлению Ирана в войну на стороне Турции.

Напуганные этими успехами русской армии, а также опасаясь русского наступления на Тегеран, Аббас-Мирза в Тебризе и принц Хасан-Али-мирза в Тегеране по совету английского посланника Макдональда стали спешно собирать войска435 и через англичан и своих посредников, в том числе и Садык-хана, настаивали на активных операциях турецких войск.

Молла-Шериф (Мехмед-Шериф Ширвани) находился в Константинополе до конца июня 1829 г. с очевидной целью наблюдения за ходом русско-турецкой войны, поскольку Иран собирался вступить в войну только в случае коренного перелома в пользу турецких войск.

В Турции явно были недовольны этой осторожной медлительностью шаха и по инициативе султана Махмуда пытались ускорить вступление Ирана в войну. С этой целью турецкий министр иностранных дел (реисуль-кютаб) Портев-паша вместе с представителем наследного принца Мехмед-Шерифом Ширвани уже готовили проект наступательного и оборонительного ирано-турецкого договора, направленного против России436, а султан Махмуд II, недовольный потерей Карса, Ахалциха, Ардагана и других крепостей в кампании 1828 г., спешил воспользоваться убийством А. С. Грибоедова и, чтобы вовлечь Иран в войну, заменил турецкого командующего новым сарасксром, бывшим вали Сиваса Хаккы-пашой, и приказал ему овладеть Ахалцихом и Карсом при участии иранских войск.

Уже в конце февраля 1829 г. сорокатысячная армия турок (без участия персов) блокировал Ахалцихскую крепость и через Боржомское ущелье пыталась прорваться в Грузию.

Каджары с большими надеждами наблюдали за этим турецким наступлением, но, как выяснилось, совершенно напрасно, потому что в ходе 12-дневной ахалцихской операции русский гарнизон этой крепости мужественно отбил два турецких штурма, а исход сражения решил 4 (16) марта смелый рейд отряда бывшего декабриста полковника И. Г. Бурцова в тыл осаждающих крепость турецких войск437.

Оценивая поступавшие в Петербург данные о возможном союзе между шахом и султаном, Нессельроде писал: «Последние известия из Константинополя говорят о появлении в этой столице посланника персидского шаха. Газеты приписывают ему задачу предложить султану союз против России. В то же время генерал Паскевич уведомляет нас, что Хосров-мирза – сын Аббас-мирзы, прибыл в Тифлис с целью принести объяснения и извинения тегеранского двора по поводу убийства г-на Грибоедова. Последний факт представляет контраст слишком поразительный по сравнению с новостями из Константинополя, чтобы мы могли оказать им слепое доверие. Впрочем, – писал вице-канцлер, – надо надеяться, что новый успех И. Г. Бурцова над турками в Ахалцихе прекратит враждебные намерения Персии, если они в самом деле существуют»438.

После провала ахалцихской операции турки и англичане пытались сохранить в Аббас-мирзе остатки боевого духа. 8 марта 1829 г. чиновник ванского паши доставил наследному принцу в Тебриз большой вьюк с деньгами439, а английский посланник Макдональд обещал Аббас-мирзе 10 тысяч ружей (доставленных в июне 1829 г. в порт Бендер Бушир) и через английских дипломатов и агентов тайно поддерживал контакты Тегерана с Константинополем и Эрзерумом440.

Между тем Каджаров ожидало новое разочарование. После неудачной операции под Ахалцихом сараскер Хаккы-паша сосредоточил значительные силы на Карсском направлении, чтобы через Гюмри прорваться в Закавказье, однако, не получив своевременной поддержки от вали Эрзерума, Хаккы-паша в предгорьях Соганлукского хребта потерпел два сокрушительных поражения (30 июня и 2 июля 1829 г.) и сам попал в плен441.

В сложившихся условиях Каджары по-прежнему не склонны были форсировать события. Заняв выжидательную позицию, они обещали туркам выступить на их стороне, а Паскевичу обещали отправить в Петербург искупительное посольство442 и через И. С. Мальцова сообщили ему, что выступят против Турции, если русские предоставят Ирану артиллерию и 10 тысяч ружей.

Беспринципность и двуличность были нормой политики наследного принца: за одну и ту же плату – 10 тысяч ружей – он обещал русским воевать против турок, а англичанам – против русских.

Шах и Аббас-мирза стремились максимально использовать обстановку, возникшую в результате убийства русского посланника, русско-турецкой войны, неблагоприятно складывавшейся для Турции, а также обострившихся в 1829 г. англо-русских противоречий для того, чтобы заставить царя отказаться от двух куруров.

Факты говорят еще о том, что находившийся в Тебризе поверенный в делах Амбургер недопонимал или делал вид, что не разбирается в этой политике Каджаров.

23 февраля 1829 г. Паскевич писал ему, что престиж России требует наказания убийц, однако война с Турцией вынуждает избегать разрыва с Ираном и обращаться с этой страной «с величайшей осторожностью». Амбургеру предписывалось ни под каким предлогом не уезжать из Тебриза, пока этого не потребуют Нессельроде и правительство шаха, даже если Аббас-мирза не отправит в Тифлис своего сына.

Однако Амбургер поступил иначе. Не дождавшись разрешения, он покинул Тебриз и прибыл в Нахичевань и тем самым предоставил англичанам полную возможность оказывать влияние на Аббас-мирзу. Главнокомандующий недоумевал. «Вы ни в коем случае не должны были выезжать из Тебриза, – писал Паскевич Амбургеру, – до тех пор пока оттуда Вас не выгнало бы иранское правительство, т. к. после смерти посланника ваша главная политическая цель состояла в установлении действительного намерения иранского правительства. Вы должны были убедить Аббас-мирзу направить одного из своих сыновей в Петербург. Удалившись из Тебриза, Вы потеряли всякое влияние на иранское правительство. Россия находится теперь не в таком положении, чтобы угрозой оружия заставить Иран делать то, что желательно. Вы не могли не видеть этого и потому Вам следовало, не подавая ультиматума, политически угрожать своим отъездом и таким образом дожидаться исполнения Ваших требований. Ваше поведение может привести к тому, что иранское правительство, оставаясь в страхе и недоумении, бросит Персию в руки турок и в войну против России.

Если бы Вы остались в Тебризе, то это не означало бы разрыва с Ираном. Выезд же Ваш наталкивает умы к заключению, что есть разрыв, а это весьма важно при настоящей войне с Турцией». Главнокомандующий приказал Амбургеру остаться в Нахичевани и ожидать указания императора. Но Амбургер остался верен себе и из Нахичевани сообщил Паскевичу, что Аббас-мирза передумал, что сына своего в Петербург он не пошлет, и что «такие меры персидского правительства насчет доказательств своего неучастия в убийстве Грибоедова побуждают меня думать, что мое пребывание в Нахичевани не может принести службе никакой пользы, поэтому я и оставил Нахичевань для следования в Тифлис, где могу быть, более полезен». Возмущенный поведением поверенного в делах, Паскевич писал: «К моему крайнему удивлению Вы оставили Нахичевань даже против своего собственного предположения остаться там до получения указаний. Министру иностранных дел Ирана Мирза-Аболь Хасан-хану Вы тоже писали, что останетесь в Нахичевани до получении предписания от начальства. Следовательно, выехав из Нахичевани, Вы показали иранскому правительству, что Вы поступили так с разрешения начальства, чего не было, и в этом случае действовали совершенно произвольно. Не стану говорить о Ваших важных политических ошибках, ограничусь только просьбой возвратиться в Нахичевань»443.

Амбургер уехал, в Тифлис, несмотря на настойчивые просьбы Аббас-мирзы остаться, и фактически прервал дипломатические отношения. Чтобы восстановить контакт с Аббас-мирзой, Паскевич отправил к нему своего агента Али-бека Юз-Баши. В Тебризе он выдавал себя за покупателя лошадей и через знакомых лиц добился тайной аудиенции у наследного принца444. Аббас-мирза заявил Алибеку, что сам он войны не желает, а войска собрал в Азербайджане для того, чтобы сохранить за собой управление этой провинцией. Аббас-мирза заявил еще, что согласен вести откровенные переговоры с доверенным чиновником Паскевича и добавил, что его братья собираются выступить против него «по внушению англичан и турок»445.

С приездом Амбургера в Тифлис выяснилось, что его поведение было вызвано решением Аббас-мирзы направить в Петербург для принесения извинений императору своего переводчика Мирза-Масуда, что было оскорбительным для престижа Российской державы. 6 марта этот переводчик уже прибыл в Тифлис с нотами и письмами шаха и Аббас-мирзы и с тысячей туманов. Нессельроде уже был готов принять его в Петербурге в качестве посла, но Паскевич с этим не согласился. Он оставил Мирза-Масуда в Тифлисе и Аббас-мирза был вынужден начать переговоры об отправке в Петербург одного из своих сыновей. Письма наследного принца по этому вопросу были полны покорных выражений, однако приезд принца задерживался под разными предлогами, а англичане в это время вооружали иранскую армию.

В начале апреля Николай I приказал Паскевичу сосредоточить в Астрахани 30-тысячную армию и разглашать в Иране сведения об этих войсках, но не позже выезда в Россию одного из сыновей Аббас-мирзы. Несмотря на то, что наступательные операции можно было начать не раньше августа или сентября, действия Паскевича стали более решительными. Уже 10 апреля он отправил в Тебриз своего адъютанта князя Кудашева под предлогом сопровождения старшего сына наследника престола Мохаммед-мирзы.

Кудашев должен был передать Аббас-мирзе три письма Паскевича. В первом письме, переданном наследному принцу на официальной аудиенции, говорилось о назначении Кудашева для сопровождения Мохаммед-мирзы.

Второе письмо генерала было передано Аббас-мирзе на закрытой аудиенции. «Вспомните, – писал Паскевич, – что в Дех-Харгане я только с Вами хотел вести переговоры и, несмотря на все интриги против Вас, нахожу, что во всем Иране только с Вами можно иметь дело… Не злоупотребляйте терпением Российского императора. Одно его слово и я в Азербайджане, за Кафлан-кухом и, может быть, не пройдет года и династия Каджаров развалится»446. «Не полагайтесь на обещания англичан и турок. Султан в самом затруднительном положении – Адрианополь с трепетом ожидает своего падения. Не заставьте Россию поднять оружие против Персии и не забудьте моих слов, сказанных Вам во время войны, – с Турцией Россия не может сделать все, чего желает, ибо эта страна необходима для поддержания равновесия политической системы Европы, а Персия нужна только для выгод Ост-Индской купеческой компании, и Европе безразлично, кто управляет этой страной. Все Ваше политическое существование в наших руках, – угрожал Паскевич, – вся надежда Ваша в России»447.