Сержант и капитан

Шестидюймовый снаряд с мерзким свистом прилетел прямо с неба и ударил по бегущему ко мне Сидорову. Я сразу спрятался под лафет орудия, на котором только что сидел. Дама в синем габардиновом пальто ровняла граблями недавно наметенный неглубокий снежок, с интересом разглядывая меня. Взрывы прогремели один за другим. На месте дамы дымилась воронка в полроста. Грабли пролетели со свистом надо мной, а за ними забор этой дамы, крашенный в розовый цвет.

Отряхиваясь, я поднялся с земли и побежал к воронке, оставшейся от Сидорова. Мне было не до дамы в синем габардине. От фельдфебеля осталась лишь нога в отличном яловом сапоге. Все остальное разлетелось кусочками по обывательским дворам. По-моему, я потерял всякое уважение к смерти. Стараясь догадаться, что он пытался мне крикнуть, я огляделся. Авдюхин лежал ничком у скошенной взрывом калитки. Я перевернул его. Мертвые глаза его невидяще смотрели на меня. Рядом с Авдюхиным валялся небольшой кожаный саквояж. Такие земские доктора носили в чеховских рассказах. Я присел на корточки, открыл саквояж и задумался. Вот это находка!

Ко мне уже бежали. Прапорщик Данилов, командир моего второго взвода, и прапорщик Лавочкин с солдатами.

– Живы, капитан, слава богу, – сказал Данилов, помогая мне встать. – Нам со стороны показалось, что город стал дыбом. Что на этих красных нашло?! Средь бела дня по мирному обывателю. Озверели, всенепременнейше атакуют сегодня ночью. А это что? – Он указал стеком на саквояж.

– Это необходимо доставить в штаб полка, господин прапорщик, – ответил я сухо и обратился к Лавочкину: – Он тяжелый, прапорщик, пошлите за двуколкой. Срочно. Вы, господин Данилов, оставьте мне одного солдата и пройдите вдоль улицы, посмотрите, не нужна ли кому помощь. Думаю, раненых много. Обывателям помогите по мере возможности.

– Есть. – Он отрывисто козырнул и отправился с солдатами исполнять приказание. Видно было, что Данилов недоволен тем, что саквояж при нем не открыли. Мне тоже было несколько неловко.

Сначала мы положили в подъехавшую двуколку тело Авдюхина. Я закрыл ему глаза и накрыл лицо фуражкой. Честный, хороший воин. Он ведь хотел отдать этот саквояж мне, не спрятал его. И Сидоров тоже. Забираясь в двуколку, я решил, что упустил одну важную деталь. Не обыскал дом, из которого вышли мои погибшие солдаты. Мы стояли прямо перед ним. Дом добротный, большой, с пристройками и флигелем. Высокое крыльцо. Скорее всего, купеческий. Приказал Лавочкину ждать, спрыгнул наземь, положил винтовку, снял шинель и достал револьвер из кобуры. Прапорщик удивленно наблюдал за моими манипуляциями.

– Проверю дом, а вы с возницей будьте начеку, оружие держите наготове. Здесь, – я постучал по саквояжу, – очень важные документы, брошенные красными. Я лично вручу их полковнику Наумову, а вы поможете их довезти.

Глаза Лавочкина из удивленных сразу превратились в сосредоточенные. Важность возложенной на него миссии преобразила его.

Я отбросил ногой разбитую взрывом калитку, прошел через двор и хотел постучаться. Но дверь оказалась открытой. На мой вопрос: «Есть ли кто дома?» – молчание. По всему было видно, что хозяева бежали неделю назад, не меньше. Ни икон, ни настенных часов в гостиной. На вешалках в прихожей – никакой одежды. Легкий слой пыли лежал на том, что осталось в доме. Но кое-где пыль была стерта. Значит, саквояж был взят отсюда и до того стоял на видном месте. Ведь им понадобилось не больше десяти минут, чтобы найти его. Значит, кто-то бросил этот саквояж, увидев приближающихся к дому солдат. Я похолодел и сразу вспотел. Значит, этот кто-то сейчас в доме. Он прячется. Это враг! Красные! Я развернулся и замер. В дверях гостиной стоял огромный детина и целился в меня из маузера.

– Стой смирно, офицер, – прохрипел он сиплым прокуренным голосом, – положи пистолет, отступи назад и подними руки.

– Так стоять смирно или отойти? – переспросил я, внутренне матеря себя последними словами.

– Ты еще повыкобенивайся, сука золотопогонная.

Пришлось подчиниться. Из-за его спины вышел еще один. Маленький. Малыш подхватил мой револьвер, наставил его на меня, и, шмыгнув носом, спросил у здоровяка:

– Товарищ Попков, что делать с ним будем?

Товарищ Попков опустил маузер и потер затылок:

– Ладно, Губельман. Пусть зовет своих вместе с саквояжем, там разберемся. Что скажешь, офицер?

– Ну, все, гнида белогвардейская, пошел к окну. – Малыш уже был сбоку и пнул меня неумело под колено. Я был готов к чему-то подобному, сгреб этого мерзавца за шиворот, выставил его перед собой как щит и побежал на здоровяка. Все происходило очень быстро. С бешеным криком малыша: «Попко-о-о-о-в!!!» мы оба врезались в эту тушу. Чекист успел выстрелить. Мы все упали на пол большим бутербродом. Малыш, зажатый между мной и Попковым, только слабо квакнул и обмяк. Свой попал в своего. Я уже слышал дробот сапог по ступеням крыльца и наотмашь бил по толстой морде чекиста Попкова. Грохот в дверь, и полудетский визг Лавочкина:

– Господин капитан, дверь заперта!!!

Попков выпростал руку с маузером из-под маленького Губельмана, но я успел перехватить ее. Еще один выстрел в потолок. Лавочкин за дверью уже орал благим матом:

– Иван Павлович, бросаю гранату, отойдите от двери.

Попков ударил второй свободной рукой меня так, что я подумал, что Лавочкин бросил гранату. В голове туго бумкнул колокол. Я откатился в сторону и упал спиной прямо на свой собственный револьвер. Схватил его, и мы с чекистом выстрелили одновременно друг в друга. Это было, как удар кнута. Его пуля сорвала кусок гимнастерки вместе с кожей на моем правом плече. Моя попала ему точно в лоб. Он упал, так и оставаясь придавленным Губельманом. Тут же прогремел взрыв. Это прапорщик наконец-то решил бросить гранату. Входная дверь вылетела. Лавочкин в дыму кричал:

– Господин капитан, Иван Павлович, вы живы?

Я рявкнул строевым голосом, чтобы его успокоить:

– Жив, а прочие мертвы.

Он и возница помогли мне встать.

– Что случилось, господи? Кто эти люди? – причитал прапорщик.

– Черт, вы что, не видите, прапорщик! Это те, кто «мы наш, мы новый мир построим…». Городок надо прочесать серьезно.

В этот момент на втором этаже что-то хлопнуло, мы все бросились наверх. Там были две спальни, и я заглянул под все кровати. Никого. Одно окно распахнуто настежь.

Солдаты обыскали все углы на всякий случай, пока я бинтовал руку. Но ничего не нашли. Пора было отправляться в штаб. Смеркалось. Но не судьба была нам добраться до штаба. Уже совсем стемнело, когда далеко за городом нагнал нас на конфискованной подводе Семечкин, вопя:

– Господин капитан, Иван Палыч, господа офицера скорее просют вернуться. Латыши со всех сторон прут. Мы пленных взяли. Два пулеметчика и пулемет. Они говорят, что у них приказ выбить нас из города.

– Молчи, дурак, – несправедливо оборвал я его. – Лавочкин, разворачиваемся в расположение роты. Не до штаба сейчас.

Мы выехали на северо-западную окраину города. Семечкин оврагами повел меня к роте. Лавочкину я приказал возвращаться и сдать саквояж в обоз под охрану начальнику службы тыла третьего батальона под расписку.

Зарядил мелкий холодный дождь. В овраге поскользнулся и съехал на спине на самое дно. Верный Семечкин прыгнул вслед и тут же начал меня поднимать. Выцукал его матом. На шинель сзади налипло немало грязи. Я пошел по дну оврага, чтобы не терять время, Семечкин, семеня сзади, рукой обивал прилипшие к моей шинели комья грязи, приговаривая:

– Да что же это такое. Летом вот воевали люди как люди. По травке пожухлой друг на друга в атаку ходили, и пыряли и стреляли, любо дело. Солнышко светило. Благодать божья. А ноне мы, как землепашцы. По самые ноздри в землице родимой.

– Заткнись ты в самом деле, Федор Терентьич, – зарычал я на него.

Цепи моей роты лежали в кустарнике. Отстреливались. Не видно было ни зги. Только вспышки частые выстрелов с красной стороны. Их становилось все больше.

– Это капитан Корнилов, офицеров ко мне, передай по цепи, – прошипел я близлежащему солдату.

На правом фланге вовсю строчили наши пулеметы. На левом, где занимал позиции первый батальон, глухо слышалась стрельба. И мне не нравился ее характер. Палили пачками, такое впечатление, что противники лупят друг в друга в упор.

Командиры взводов быстро собрались на дне оврага. Их доклад был одинаков. Сдержать наступательный порыв красных невозможно. Они прощупали позиции и скоро нанесут правильный удар. Переправу через речку Недну, которую прикрывает наш батальон, удержать нетрудно. Но как долго – вот вопрос. Связь с первым батальоном потеряна.

– Отлично, все не так плохо, – мрачно пошутил я.

Тут же примчался вестовой от командира батальона. Приказ – отослать один взвод на охрану переправы. Я так и сделал. Дождь усилился. На мне промокло все, от шинели до нижнего белья. Зубы отбивали дробь.

Струи дождя превратились в тугие канаты. Осветительные ракеты взлетали над позициями первого батальона. Их было очень плохо видно в дождевом мареве. Я все понял. Красные ударят туда, по первому батальону. Не я командовал третьим батальоном, но, будь я на месте капитана Павлова, что я мог бы сделать. Ночь. Дождь. Обреченность. Неверие.

Двуколки с солдатами из первого батальона прискакали на нашу переправу с криком, что красные взяли переправу, которую они прикрывали, и что их батальон отходит в полном составе неизвестно куда. Тем временем за темнотой и пеленой дождя красные пулеметные команды подобрались совсем близко и накрыли нас. Их стрелковые цепи без крика приближались. Командир батальона, видя все это, приказал отступать. Морально к отходу были готовы все. Паники не было. Я шел в арьергарде с третьим взводом, прикрывая отступление. Раненая рука нещадно саднила. Холода не чувствовал, мокрая шинель мешала быстро двигаться. Все мы стреляли наугад. Не противник, а какие-то мечущиеся тени на фоне бесконечных вспышек и пулевого свиста. Я кричал:

– Не бежать, не сметь бежать! На огонь отвечать огнем! Организованный отход!

Должен отметить, что не только моя рота, но весь батальон действовал умело.

Подошли к переправе.

Латыши рассуждали правильно – на переправе мы будем беззащитны. Одна хорошая штыковая атака – и нам был бы конец. Но они не успевали с нами.

Молодец капитан Павлов. Расставил пулеметные расчеты по периметру и прикрыл отступление. Мы быстро ушли за мост. Латышей, которые бросились за нами через мост, перестреляла Офицерская рота.

Командир батальона приказал следовать на Закромский Хутор. Нервы на последнем пределе. В тот момент, когда мы двигались общей колонной на Хутор, небо осветилось ракетами, и мы увидели бегущую к нам толпу с винтовками наперевес. Кто-то в колонне заорал истошно:

– Красные! Обошли!

Солдаты в панике бросились с дороги. Побежала и Офицерская рота. Мои туда же.

– Куда?! Рота, стой! Перестреляю! – крикнул я, ударил с силой рукояткой револьвера по первой же бегущей мимо меня спине и выстрелил в воздух. Семечкин рядом со мной молча колотил побежавших было прикладом. Такого отборного мата от офицеров я давно не слышал. В Офицерской роте, как я узнал позже, вовсе случился конфуз. Часть офицеров тоже ударилась в панику. Тем, кто не дрогнул, пришлось, мягко говоря, применить физические средства к бежавшим офицерам.

Но это была еще не паника, до настоящей паники оставались секунды. Это была краткая вспышка безотчетного страха. Ее легко можно подавить. Если действовать крутыми мерами. Старые добровольцы, и офицеры и солдаты, знали, что это такое и как с этим бороться.

В итоге разобрались. Бесформенная толпа, мчавшаяся на нас, оказалась первым батальоном, разбегающимся в разные стороны. Смущение было всеобщим. Сражение закончилось. Не в нашу пользу.

12 октября 1919 года (продолжение). Кромы мы потеряли. Первый батальон потерял пятьдесят человек, наш третий – трех легко раненных. Ничтожные потери, учитывая, что нас вышибали со стратегически важной позиции. Но как оценивать моральное поражение? Они нас не разбили. Но доказали, что отныне мы будем лишь отступать. О наступлении на Москву можно забыть.

Спать я не ложился. Просто зашел в избу, выбранную для нас Семечкиным, снял шинель, сел на лавку в полном обмундировании и заснул. Через час встал с лавки и вызвал всех командиров взводов. Первый взвод отправил на позиции, остальные в резерве. Потом нашел обоз, забрал безо всякого удовольствия свою находку. Заглянул внутрь, все было на месте. Не ошибся я в Лавочкине. Либо он внутрь и не смотрел, либо я только себя считаю человеком чести.

С саквояжем я отправился к командиру батальона. Рядом с его избой возились связисты. Тянули провод.

Павлов устало приветствовал:

– Капитан Корнилов, благодарю вас за вчерашнее спокойствие вашей роты. Хотите чаю?

Я не отказался. Принесли настоящий, душистый чай и блюдечко с мелко поколотым кусковым сахаром. Это от души. После вчерашней беготни лучшее вознаграждение из всех возможных.

Вошел прапорщик, начальник команды связистов, и доложил, что связь со штабом полка установлена. Павлов посмотрел на меня:

– Вы хотели мне о чем-то доложить. Давайте, пока не позвонили…

Тут же запищал аппарат. Командир полка Наумова интересовался, как настроение в батальоне.

– Начиная с меня, у всех скверное, – ответил честно капитан Павлов. Я подтверждающе закрыл глаза.

Он положил трубку. И я рассказал ему всю историю о саквояже от начала до конца.

– Этого только нам не хватало, – заключил Павлов, выслушав меня до конца. – Что прикажете с этим делать?

Я развел руками.

– Послушайте, капитан, при всей своей ценности, для нас этот баул ничто. Его надо увезти в Ставку. И сделаете это вы. Честно говоря, больше некому это поручить. Вы нашли, вы ее и увозите.

Я согласился со всем, кроме одного:

– А моя рота, господин капитан? Я должен буду ее оставить? Сначала я принял взвод во втором батальоне, затем роту в третьем. Теперь вы мне приказываете исчезнуть из полка. Значит, так, я поеду в Ставку, когда ситуация станет немного стабильнее. Моя рота без меня, конечно, не погибнет, но где вы сейчас найдете для нее командира.

– Хорошо, что вы предлагаете? – устало отмахнулся Павлов.

– Не знаю, мне кажется, лучше всего выкинуть все это в Недну и забыть, от греха подальше.

– Тогда зачем вы мне рассказали обо всем этом?

На фоне того, что происходит с полком, с первым армейским корпусом, с фронтом, с Добровольческой армией, наш разговор казался смешным. Отдавал бульварным романом. Наступление на Москву, в которое мы так верили, провалилось, какие уж тут сокровища. Лишняя головная боль, да и только.

– Я доложил вам, как командиру третьего батальона, согласно субординации. Не прятать же мне свою находку. Или вы думаете, что я на такое способен?

– Не обижайтесь, ради бога, голубчик. – Павлов подлил чаю в мой стакан. – Нервы. Нервы, сейчас у всех нервы. Думаю, вы правы. Вы прекрасный офицер, человек чести и не оставите батальон в такое трудное время. Сделаем так. Вы его не выкидывайте в речку. Пользы от этого пока никакой. Закопайте где-нибудь или спрячьте в каком-нибудь доме. Как в авантюрном романе. Сейчас мы в неопределенном положении. То отступаем, то наступаем. – Он поморщился, как от кислого. – Но я все еще надеюсь, что обстановка выправится и наступление возобновится. Тогда и разберемся с вашей находкой, и пользу от нее получим. Вы же будете знать, как ее найти. Ну а обернется дело против нас и вышибут красные наш корпус за Дон и дальше, или вы будете убиты в бою, так по крайней мере большевикам она не достанется. Как вам мой план?

Я помедлил с ответом.

– Детство вспомнил. Стивенсон, Буссенар, Мэрриэт, Жаколио. Мальчишкой бредил дальними странами, зачитывался этими их книгами. Коралловые острова, злобные пираты, благородные искатели приключений. Никогда не думал, что буду закапывать настоящий клад.

Я встал, надел фуражку, приложил руку к козырьку:

– Разрешите исполнять.

Павлов поднялся, пожал мне руку и тут же склонился над картой:

– Да, и побыстрее. И сразу в роту, голубчик. Будьте готовы к любым действиям.

13 октября 1919 года. Ночь прошла спокойно. С небольшой перестрелкой прошел и день. Оба батальона отвели к станции Дьячье. Шесть рот оставили перед станцией для прикрытия, в том числе и мою, в деревне Зиновьево. Усталость такая, что даже офицеры ее не скрывают, что уж про солдат говорить. Неохотно выходят в боевое охранение. Послал двух рядовых в разведку, Мальцева и Плотицына. Оба бойцы со стажем. Присоединились к нам год назад. Были в Красной армии, под Армавиром сами перешли к нам, даже в плен не попадали. Смелые были люди. А что сейчас? Стоят, с ноги на ногу переминаются, глаза прячут и твердят, что видели красных, и все. Для таких сообщений и в разведку ходить не надо. О том, что случилось два дня назад, я больше решил не вспоминать.

И уложил все, что связано с закладкой тайника, в полстраницы, чтобы, в случае если меня тяжело ранят или мы попадем в окружение, вырвать этот листок и уничтожить до того, как он попадет в руки красных.

Бывший мой второй батальон, который я оставил с корниловцами, расквартировался рядом в селе Караськово. Хотел навестить поручика Бочкарева, а заодно проведать свой бывший взвод. Но не мог оставить роту, не покидало ощущение, что красные опять ударят.

Стоп. Никита словно налетел на невидимую стену. Он перегнул тетрадь пополам, как подзорную трубу, направил ее на солнце и внимательно осмотрел корешок между страницами. Так и есть. Еле заметный след. На ярком солнце кусочки оторванной страницы были хорошо видны. Капитан Корнилов вел дневник слишком подробно, чтобы опустить увлекательные детали про спрятанные сокровища, если, конечно, это сокровища. Хотя что же конкретно его солдаты нашли в Кромах, он нигде на страницах дневника не упомянул. Значит, все было на той заветной страничке, которую капитан Корнилов все-таки вырвал.

Прошло несколько дней. Никита ничего не сказал Мите про дневник. Никак не мог понять, как к этой тетради относиться. Он ездил по объектам. Появлялся неожиданно согласно инструкциям начальника, проверял, ударно ли трудятся строители новой жизни. Пришлось признать, что работали они на редкость добросовестно. Фирма платила стабильно и неплохо. Боясь потерять работу, каменщики, маляры, штукатуры вкалывали, как стахановцы.

С шефом долгих разговоров не было. Митин отец, Сергей Борисович, вернулся из заграничного санатория, где лечил свои расшатанные нервы, и теперь его сын тоже превратился в стахановца. Несмотря на дружбу, Никита никогда не бывал у Мити дома и о его грозном отце знал лишь только по рассказам сына, по большей части саркастическим.

Сергей Борисович был похож на типичного бандита из комиксов. Мощный затылок, высокий лоб, огромные кулаки, квадратная челюсть, широченная спина, тяжелое дыхание, настороженные глаза.

Он провел короткое собеседование. Папа спросил сына при Никите:

– Ты ему доверяешь полностью?

Митя кивнул твердо и уверенно. Папа благословляющим жестом послал Никиту на работу.

С Дашей они помирились, и никто не вспоминал тот злополучный вечер ее откровений и Никитиной злобы. Вечера проводили вместе, а когда Даша мирно засыпала рядом, Никита читал при свете ночника мемуары красных и белых командиров об Орловской битве. Их было немало. Все это захватывало и все больше затягивало. Затем Даша уехала к родственникам в Санкт-Петербург, а оттуда в командировку в Псков.

На вокзале коротко и весело простились, о разлуке, пусть даже и недолгой, думать никто не хотел. Поезд тронулся. Никита помахал еще раз рукой на прощание и пошел «ловить тачку». Весь в этих мыслях о Даше, Никита незаметно для себя оказался на дороге и поднял руку. Темно-синяя «копейка» притормозила мгновенно.

– Лесная. Сотня.

– Ну, мужик, давай уж за сто пятьдесят. Центр все-таки.

– А ты блатные песни слушаешь?

– Нет, – ответил водитель неуверенно.

«Слушает, подлец!» – подумал Никита и сказал:

– Тогда поехали.

Они быстро проскочили перекресток, добрались до Садового кольца, свернули налево. Вдруг Никита понял, что что-то не так. Водитель пах «Хьюго Боссом». «Бомбящие» на жизнь «Боссом» не брызгаются. Хорошо замаскировался. На вид вроде типичный неудачник и нытик, жалующийся постоянно на жадность пассажиров. Заношенная ветровка крокодилового цвета, на торпеде пачка «LM», дешевые часы. Небрит и почему-то застегнут на все пуговицы.

Никита решил проверить свою догадку, когда они проезжали Сухаревскую площадь.

– Сворачивай на Щепкина, – приказал он перед Самотечной эстакадой.

– Зачем?

– Потом через Трифоновскую быстрее доедем, и к тому же мне приспичило, а улица эта тихая, со множеством дворов.

– Ты что, офонарел?

– Еще пятьдесят.

У него не было выхода, надо было доводить игру до конца – изображать живейший шкурный интерес.

– Ладно, только я сдам чуть вперед, а то еще повяжут вместе с тобой.

– Жди, – ответил Никита и полез в какие-то кусты, удобно посаженные у дороги. За кустами был дом с аркой. Никита решил просто уйти. Он не хотел снова участвовать в боевых действиях. Но он недооценил своего нового знакомого. Тот шел за ним метрах в тридцати.

– Ты что, тоже за компанию? – крикнул Никита.

Шофер ничего не ответил, просто шел, засунув руки в карманы своей турецкой куртки. Если бы Никита побежал, он бы знал, что делать. Ты убегаешь, я догоняю. Но Никита не двинулся с места. Шофер подошел вплотную. Но растерянность свою никак не выдал. Карман его куртки был настроен вражески. Топорщился, как зачехленный ствол главного калибра линкора «Миссури».

– Предлагаю перед битвой обсудить правила. Лучше всего на двадцати шагах через платок.

– Слушай ты, падла… – наконец выдавил он из себя и шагнул вперед.

Вторая ошибка. Никита шагнул навстречу и в сторону и оказался с другого боку от главного калибра. Противник вне зоны вашей видимости, господин канонир. Мертвая зона. Теперь абордаж. Тыльная сторона Никитиной ладони коротко, но емко припечатала его нижнюю челюсть к верхней. Зубы клацнули, как медвежий капкан. И последний убийственный выстрел 24-фунтовой карронады. Прямо в пороховой погреб. Этой же рукой по кадыку. Оглушительный взрыв. Пиратская шхуна пошла ко дну. Водитель, захрипев, повалился на землю. Никита наклонился и достал у него из кармана его главный аргумент короткого спора – коротконосый пистолет «Макаров». Победитель получает все.

А ведь рядом детская площадка. И, несмотря на вечер, она не была пуста. Трое двухлетних карапузов, бросив свои совочки, с интересом наблюдали за драчунами. Вдруг один из них радостно взвизгнул и повалил своего маленького соседа. Они покатились в песок. Третий с гиканьем шлепнулся на них сверху. Сидевшая невдалеке на лавочке мамаша, видимо, в оцепенении наблюдавшая за короткой баталией, очнувшись, бросилась их разнимать, а затем в ужасе потащила их прочь, приговаривая: «Это плохие дяди, очень плохие дяди…»

Склонившись над поверженным пиратом, Никита сказал:

– Ну что, плохой дядя, распугал ты местное население. Сейчас, похоже, милиция набежит. Может, ты меня кончать не собирался, может, попугать хотел? Так ты напугал. Времени у нас с тобой поговорить нет, а тем, кто тебя послал, скажи, я хоть и злой, но слушать умею, и потому не надо меня сразу танками давить. Телефон вы мой, конечно, знаете. Я у вас как на ладони. Так что позвоните и назначьте официальную встречу, желательно в людном месте, где много пьют и много закусывают. А пистолет придется мне себе оставить, извини. Ты себе другой найдешь. Ну а я, уж так и быть, им про твой прокол тоже ничего не скажу. Скажу, что сделал все как надо. Это в том случае, если валить меня тебе не приказывали. Не приказывали?

Нападавший уже дышал ровнее:

– Не приказывали. Велели сделать, как ты и сказал.

– Так что просили передать или спросить?

– Насчет тетради, ты знаешь какой?

– Ах, тетради, в клеточку или в линеечку?

– Не знаю. Просили передать, чтобы ты ее отдал. – Он попытался встать, но со стоном повалился назад.

– Ну, вот и отлично. Я пошел. А ты полежи, тебе сейчас покой нужен. И милицию не зови.

– Сука, – выдохнул поверженный противник вслед Никите.

До дома он добрался без приключений. Их на сегодня было достаточно. У подъезда встретил Филиппа Арсеньевича.

– Приходили сегодня за тобой, – Арсеньевич с сожалением посмотрел на Никиту, – не успел вернуться, и уже допрыгался.

– Откуда знаешь, что за мной? – поинтересовался Никита.

– А за кем еще. Я с ними столкнулся, когда из лифта выходил. Два таких приличных амбала. Косая сажень в плечах. В костюмах идиотских. Еле в кабину поместились. Вежливые. Глаза в пол уперли. Лифт на твоем этаже остановился. Посуди сам. На твоем этаже старуха глухая, отставной водопроводчик Михалыч и пустая квартира на продажу – не дай бог, кавказцам продадут. К тебе они шли.