Генерал Корнилов

Еще на вокзале Лавр Георгиевич узнал, что на Румынском фронте какой-то старик генерал попросту не вынес небывалого унижения и умер от разрыва сердца.

В невеселом настроении оставлял Корнилов фронт. Он уловил общее солдатское движение: домой, отвоевались! Кровь, грязь, увечья обрыдли всем. Однако в Петрограде ни о каком мире не хотели слышать. Наоборот, воюем до победного конца. И тут же, словно обухом по голове, этот безобразный, деморализующий военных Приказ № 1. Выходило, что фронт и тыл пошли между собой враздрай. Это было опасно, даже гибельно.

Офицеров удручало, что с первого же часа после злополучного приказа фронт вылез из окопов и увлеченно замитинговал. Сбиваясь в безобразные толпы, солдаты задирали бороды и жадно слушали, что выкрикивают им очкастенькие прапорщики из вольноопределяющихся. Свобода, равенство, братство… Скидывали ненавистных командиров. Повсеместно проводились выборы каких-то комитетов. Вместо погон на плечах повязывали на рукав красный лоскут. Шапки заламывались на затылок, глаза глядели дерзко. Напуганные офицеры прикусили языки. Многие под разными предлогами подавались в тыл. Армия разваливалась на глазах.

Недавняя парочка наглецов солдат, прошедших через вагон… А вагон был офицерский. «Да-а… с такими навоюешь!»

Год назад, в германском плену, в бараке, кутаясь в серое солдатское одеяльце, Корнилов желчно обсуждал со своим товарищем по несчастью генералом Мартыновым позорнейшие слухи о том, что творилось на Родине вокруг Зимнего дворца и в кулуарах Государственной думы. Впечатление было такое, будто Россия сошла с ума. Думские лидеры в обличениях царской семьи потеряли всяческую совесть. Грязь лилась потоком. Особенно доставалось царице Александре Федоровне… Теряя самообладание, Корнилов злобно признался: «Моя бы воля, я бы всех этих гучковых-милюковых с удовольствием повесил на одной осине!»

И вот совершенно неожиданно и с Гучковым и с Милюковым пришлось оказаться в одной упряжке!

«Кысмет!» – как восклицают в таких случаях на Востоке. (Судьба!)

В тот день, когда Лавр Георгиевич появился в громадном кабинете с окнами на Дворцовую площадь, новые власти обнародовали еще одно свое постановление: Приказ № 2. Оно также относилось к армии. Если первым приказом отменялось титулование и отдавание чести, то вторым солдаты прямо-таки натравливались на офицеров: им разрешалось не только отстранять от командования неугодных офицеров, но даже их безжалостно истреблять. Такие разрушительные распоряжения мог изобретать только самый лютый враг!

Революционный Петроград показал пример бесчеловечной расправы с офицерством. Особенно отличились военные моряки. В Кронштадте, под самым боком у правительства, матросы убили двух адмиралов, а более двух сотен офицеров сбросили в море с привязанными к шее колосниками.

Русской армии грозило полное уничтожение.

Человек военный, Лавр Георгиевич понимал, что любая армия держится на дисциплине, она живет и действует на беспрекословном исполнении приказов. А своего всевластия как командующего Корнилов как раз и не ощутил. Войска округа крайне вяло отзывались на решения своего штаба. В столичном гарнизоне все уверенней хозяйничал Совет рабочих и солдатских депутатов. В его состав на митингах было избрано 2 тысячи тыловых безграмотных солдат и 800 рабочих самой низкой квалификации. Заседания Совета напоминали бесконечный громогласный митинг. Депутаты от воинских частей являлись на заседания с заряженными винтовками.

В эти первые дни революционной власти генерал Корнилов оказался на самом стыке упорного противоборства Временного правительства и Совета.

Сидеть без дела Корнилов не любил и не привык. В голове его родился план: преобразовать столичный округ в Петроградский фронт. Таким образом он получит права командующего войсками фронта. Своей властью он все запасные батальоны, находившиеся в столице, развернет в полки и бригады. Свежие подразделения немедленно отправятся на передовую. На их место для отдыха и переформирования прибудут фронтовые части. Петроград быстро очистится от разнузданных тыловиков.

Однако в исполкоме Совета мгновенно раскусили генеральский замысел. Солдаты не захотели вновь почувствовать власть строя и команды.

Корнилову пришлось невольно обратиться к тому, кто уселся на самом верху военной власти – к военному министру Временного правительства.

В молодые свои годы будущий военный министр прославился как отчаянный сорвиголова. Не пожелав учиться, он убежал из дома и отправился на юг Африки, в Трансвааль, на бурскую войну. Побывал он и в Маньчжурии и даже угодил в японский плен… Одно время Гучков слыл сторонником Столыпина, затем вдруг от него шарахнулся. Богатое наследство отчима, ветхозаветного купца, позволило ему заняться удачливым предпринимательством. Во время войны он стал одним из воротил Промышленного комитета. Российские денежные люди откровенно рвались к власти, и Гучков однажды на приеме у царя так прямо и заявил: хочу быть министром. Николай II презрительно хмыкнул: «Ну вот, еще и этот купчишка лезет!» Императрица Александра Федоровна ненавидела Гучкова больше всех остальных думских смутьянов. Догадывалась ли она о его масонстве? Едва ли. Однако она не раз во всеуслышание заявляла, что таким, как Гучков, самое место на кладбище.

О Гучкове как человеке ловком и небрезгливом Корнилову в плену много также рассказывал старый генерал Мартынов. Озлобленный старик, Мартынов с первых же слов показал себя яростным юдофобом. Он уверял, что все невзгоды России случались и случаются исключительно от происков евреев. После русско-японской войны, принесшей позор Цусимы, Мукдена и Ляояна, а также унизительный Портсмутский мир, генерал Мартынов написал и выпустил книгу о причинах столь небывалого и неожиданного поражения. Еврейским козням он посвятил в книге специальную главу. Генерал Мартынов не мог слышать имен Гучкова и Милюкова. Память старого генерала была набита событиями, именами, датами. Тучковский кагал, понемногу прибиравший к рукам промышленность России, он называл «ночным заговорщиком еврейского Петрограда». По его словам, солидное столичное купечество (первая гильдия) состояло в основном из преуспевающих евреев. Они незаметно овладели всей торговлей, производством, а главное – банками. Евреи, уверял старик, стали самой влиятельной силой среди ненавистников русского самодержавия… О самом Гучкове он говорил так: старозаветный купчина, оставивший ему свои капиталы, приходился не родным отцом, а только отчимом. Усыновление… Гучковцы в свое время сильно приложили руку к свержению военного министра Сухомлинова и к казни полковника Мясоедова.

За несколько дней в столице Лавр Георгиевич убедился, что вокруг Гучкова и в самом деле вьется рой каких-то темных людишек. А помня о старческом брюзжании генерала Мартынова, он уже не удивился, узнав, что сочинителями страшных для русской армии приказов № 1 и № 2 являются некие Нахамкес и Гиммер. Это они добились, что русский солдат вдруг возненавидел не врага на фронте, а своего командира – всех тех со звездочками на погонах, с кем три года сидел в окопах.

Направляясь к министру, Корнилов заранее настроился решительно. Нахамкесу с Гиммером следовало треснуть по рукам. Армия – неподходящий объект для распорядительных экспериментов.

В лице военного министра Корнилова с первой же минуты поразила неприятная особенность: его глаза, маслянисто поблескивая, как бы присасывались к собеседнику. Глаза с присоском… («Черт его знает, может быть, Мартынов прав!») Однако сама манера поведения и разговора мгновенно обезоружила Корнилова. Гучков нисколько не пыжился, не надувался важностью. Наоборот, он с первой же минуты взял тон товарищеский, доверительный, отвергающий любую подчиненность. И Корнилов попался. Человек армейский, он обыкновенную вежливость принял за сердечность. От его колючего настроения не осталось и следа. Ему показалось, что перед ним человек, который поймет все его тревоги, разделит все опасения. Маслянистые глаза министра изливали добролюбие и задушевность.

– Господин генерал, правительство надеется, что, буде у него возникнет необходимость, оно сможет найти несколько верных частей, не позабывших своего долга.

Долг… Корнилова словно подстегнули. Как раз об этом и собирался говорить. Он взволнованно двинул стул поближе, его простецкое солдатское лицо с косыми прорезями глаз преобразилось. Речь полилась. Состояние столичного гарнизона он назвал ужасным. Петроград сверх всякой меры переполнен запасными полками и учебными батальонами, однако солдаты не проходят никакого обучения. Больше того, они на фронт и не собираются. Им полюбилось столичное житье-бытье. – Гарнизон неуправляем, господин министр. Признавать это прискорбно, но я заявляю об этом прямо. Управлять – значит предвидеть, но чтобы предвидеть – необходимо знать. Мне непо нятно потакание этому самому Совету со стороны правительства. Я человек военный и принимал присягу. Но я не присягал На хамкесу и Гиммеру. И присягать им не собираюсь! Больше того, я просто обязан своим долгом им противостоять. Эти господа на травливают солдат на офицеров. Но что это за армия, если в ней кипит междоусобица, если в ней отсутствуют приказ и исполне ние? Такая армия никого не защитит. Такая армия пожрет саму себя!

Слушая, Гучков с удрученным видом покачивал головой. Что тут станешь возражать? Картины всеобщего хаоса у всех перед глазами. Разумеется, мириться дальше с этим невозможно. Положение невыносимое…

– Наслаждение свалившейся свободой! – проговорил он и, повозившись, принялся аккуратно соединять подушечки пальцев: один палец с другим. – С другой же стороны… Рабочие окраины и без того возбуждены. А если мы еще и… Нет, нет, надо хорошо подумать, посоветоваться.

– Совещаться можно многим, – отрубил Корнилов. – Дейст вовать надо одному.

Генеральская напористость коробила министра.

– Легко представить, что начнется, если мы отправим из Петрограда хотя бы один батальон! Волнения неизбежны. Да и Совет… Солдаты там – настоящие хозяева.

Снова Совет! Опять это позорное лебезение перед солдатами… Как же они собираются заставить их стать в строй и слушаться команд?

Как видно, этот вопрос министром был обдуман, и он легко заговорил о решительной перестройке всей системы командования. Корнилов не удержался от изумления.

– Простите… это комитеты, что ли? Уверяю вас, господин министр, ни один выборный комиссар не заменит кадрового офи цера. Тем более во время военных действий. Здесь, как и во всяком деле, необходимы профессионалы. Речь идет о гибели тысяч… даже больше.

Он волновался. Гучков вдруг скроил лукавую физиономию.

– А Франция? – спросил он вкрадчиво. – Забыли?

Он намекал на революцию, на уполномоченных Конвента. Корнилов вспыхнул:

– Господин министр, но это кончилось-то… чем?

– Наполеоном, Наполеоном, ваше превосходительство! – вне запно развеселился Гучков. – Вот чем это кончилось!

Свое нововведение – выборные комитеты – он решительно взял под защиту. Столичному округу, считал он, не худо быподать пример того, как боевые генералы опираются на них в своей революционной деятельности. Имеются несовершенства? Да кто же спорит! И все-таки новому надо не противиться, а всячески поддерживать. Он понимает: трудно ломать старое, рутинное, особенно в такой махине, какой была русская армия. Однако революции для этого и совершаются!

Гучков поднялся. Своей холеной тушей в изысканном костюме он навис над худощавой, какой-то походной фигуркой генерала. Этот колючий азиат открылся министру как на ладони. Взбрело же в чью-то голову притащить в столицу окопного бурбона! Изволь теперь вот с ним… Гучков разделил возмущение Корнилова злодейскими приказами по армии. Однако почему бы не отнестись к ним как к необходимой дани дню и часу, как к вполне объяснимому результату, так сказать, революционного порыва масс? В настоящее же время, и в этом господин генерал абсолютно прав, пасхальный перезвон явно затянулся. Праздники следовало заканчивать и приниматься за работу. Дел предстояло невпроворот.

Внезапно присасывающийся глаз министра снова замаслился.

– Генерал, прошу вас, не воюйте с комитетами. Зачем, скажите мне на милость? Да загрузите вы их сверх всякой головы, чтобы им ни охнуть ни вздохнуть. Ну как это чем, как это… Вас ли мне учить! Солдатикам вашим есть-пить требуется? Еще как! Обмундировываться надо? Да и вообще… Бытом, бытом их обеспокойте. Самое разлюбезное дело. При наших-то порядках… даже и в хорошие-то годы… А уж теперь! Да им до скончания века не разогнуться будет, не продохнуть… – Корнилову почудилось, что глаз министра лукаво подмигнул. – Что же насчет этих приказов… Поверьте, я с вами согласен совершенно. Но… воленс-ноленс! Вы ж знаете, что в исполкоме Совета почти одни солдаты. С этим приходится считаться. Давайте сделаем так. Я думаю, вам на днях следует встретиться с товарищами из Совета. Конкретно? Ну хотя бы с Гиммером, с Нахамкесом. А что? Это ж они – творцы. Им и карты в руки. Сойдитесь, поговорите… вреда не будет. Только прошу еще раз: не теряйте со мной связи. Мы с вами призваны к одному большому делу! Трудно будет, очень трудно, – с легким сердцем признавал Гучков. – Но разве нам хоть что-нибудь легко давалось? Так уж устроена наша с вами Россия, генерал!

Упрямо наклоненная голова Корнилова, остриженная коротко, по-солдатски, была усыпана ранней сединой. Смуглое лицо казалось испеченным жгучим солнцем. Коричневые руки генерала держали на коленях папку. Приготовленные документы министру так и не понадобились. Вся беседа свелась к вежливому препирательству.Собравшись с духом, Лавр Георгиевич строптиво заявил, что выборные комиссары, все эти штафирки в драных пиджачках, совершенно неспособны подать команду и выскочить впереди солдат на бруствер. Впрочем, они скорей всего для этого и не предназначены. В их обязанности входит пристальный пригляд за фронтовыми генералами, так сказать, надзор. Но тогда выходит, что Временное правительство не доверяет своей армии!

Разговор стал утомлять министра. От настроения Гучкова не осталось и следа. Он привык к придворным генералам. Этот же… А говорили, что интеллигент… Как он непримиримо вскидывал свое скуластое лицо, как вспыхивали его узкие, косо поставленные глаза! Азиат… Интересно, неужели не нашлось никого другого? Гучков с затаенной неприязнью поглядывал на щуплую фигурку в добротных, но не форсистых военных сапогах, на какой-то грубый и аляповатый перстень, надетый на мизинец генерала. Никак, какой-то талисман?

И все-таки неприятный разговор следовало закончить на доверительной, дружеской ноте.

– Генерал, меня предупреждали насчет вас… Очень приятно встретить в вашем лице убежденного патриота. В них так нужда ется Россия! Прошу только об одном: не торопитесь, не спешите. Помните: семь раз отмерь, а уж потом… И еще одно: «не теряйте со мной связи. Я, правда, занят, но… все-таки…

Волнуясь, Лавр Георгиевич встал.

– Господин министр, я солдат, офицер. Я принимал присягу! Корнилов стоял перед министром, невысокий и нескладный.

Руки он держал опущенными.

– Разрешите идти?

– Одну минуточку… – Гучков, вернувшись к столу, порылся в ворохе бумаг, но так и не нашел. – Тут еще вот что… М-да… Как вам известно, Николай Второй, отныне просто гражданин Романов, завтрашним днем будет взят под караул. Его доставят в Царское Село. Вам, господин генерал, поручение правительства: к этому времени, то есть когда его доставят, приготовить всю его семью. Они останутся жить там, где и сейчас. Так решено.

Глаза Корнилова вспыхнули, высокие скулы порозовели. Ему показалось, что он ослышался.

– Арестовать?

Гучков испуганно замахал обеими руками.

– Ну что вы, что вы, генерал? О каком аресте речь? При-го-то– вить! Согласитесь: отныне семья Романовых будет вести совсем иной режим. Что же, по-вашему… поручить такое дело каким-ни будь кронштадтским матросам? Представляете, что может пол учиться? – Улыбаясь, он подождал ответа, не дождался и дело вито заключил: – Никакого самосуда над царем и всей егосемьей мы не имеем права допустить. Представляете, какое это впечатление произведет на Западе? От нас же все отвернутся!

Корнилов по-прежнему стоял туча тучей. Хорошо, он поедет. Хорошо, он приготовит. В конце концов, как военный генерал-губернатор столицы, он это обязан сделать. При всей неприязни к безвольному государю Лавр Георгиевич испытывал теплое, живое чувство к несчастной государыне, матери смертельно больного мальчика-наследника.

Гучков встрепенулся:

– Революции положено служить, генерал. Выбор сделан са мим народом. Полагаю, вам известно, что даже сам великий князь Кирилл в числе первых поспешил исполнить свой граждан ский долг. Это произвело замечательное впечатление!

О поступке великого князя Кирилла Владимировича растрезвонили все газеты. Еще 1 марта, то есть до официального отречения царя, великий князь нацепил на грудь громадный красный бант и, построив свой гвардейский экипаж, привел его к Государственной думе. На подъезд к гвардейским матросам вышел тучный Родзянко. Великий князь, печатая шаг, словно молоденький прапорщик, подошел к нему с рапортом. Он предлагал совершившейся революции свои силы и преданность вверенного ему гвардейского подразделения. Холодный ветер с Невы трепал крылья банта на груди тянувшегося в струнку адмирала. Родзянко выслушал рапорт великого князя и небрежно ответил:

– Благодарю вас, гражданин Романов. Русская революция в ваших услугах совершенно не нуждается.

Оторопевший князь застыл с разинутым ртом.

Впрочем, он не оставил своих стремлений угодить новой российской власти. На следующий день он поднял над своим дворцом на набережной гигантский красный флаг.

Гучков напрасно помянул старательность великого князя. В русской армии к этому из Романовых было давнишнее брезгливое отношение. Во время осады Порт-Артура, в роковую ночь гибели «Петропавловска», Кирилл Владимирович находился рядом с Макаровым, но славный адмирал погиб, а великий князь выплыл. Такое «добро» нигде и никогда не тонет!

Последним скандалом великого князя Кирилла была женитьба: он увел свою двоюродную сестру от ее мужа, брата императрицы Александры Федоровны.

Внезапно просияв, Гучков стал делиться с Корниловым приятными новостями. Во-первых, сегодня Соединенные Штаты Америки объявили наконец войну Германии, во-вторых, пришла победная реляция с Кавказского фронта: на границе с Курдистаном небольшая армия генерала Баратова овладела городами Керман-шах и Кизилраб, после чего вырвалась на просторы Месопотамии и получила возможность восточнее Багдада соединиться с англичанами.

– Боюсь, германцам не до наступления, – самодовольно за ключил министр. Этим он как бы отмел тревоги Корнилова о германских угрозах русскому фронту.

Соединенные Штаты… Вчерашним днем в штабе тревожно обсуждали безобразное положение с оружием. Для маршевых батальонов не стало хватать обыкновенных винтовок. С чем посылать солдат на фронт? С пустыми руками? На фронте их не вооружат. Там солдату придется идти в бой с одной надеждой: когда убьют соседа, он подберет его винтовку. А подряд на поставку русской армии винтовок взяла как раз Америка.

Три фирмы: «Винчестер», «Ремингтон» и «Вестингауз» – получили около двух миллиардов золотом задатка. К сегодняшнему дню американцы поставили всего десятую часть обещанного вооружения. Лавр Георгиевич выяснил, что Вашингтон запрашивали еще в прошлом году, когда дела на русском фронте снова пошли плохо. Не можете прислать винтовок – верните деньги! Американцы ответили увертливо. Но винтовок-то нет!

– Надо войти в сношения, – озаботился Гучков. – Хотя имеем ли мы право вторгаться в прерогативы Министерства ино странных дел? Кстати, вы еще не встречались с Павлом Николае вичем? Надо встретиться и образовать комиссию. Дело важное.

«Плакали наши денежки», – подумал Корнилов. Напоследок Гучков осведомился:

– К вам еще не обращался такой: господин Сико? Француз, автомобилист, представитель фирмы «Рено». Репутация неваж ная – я спрашивал самого Палеолога. Но господинчик шустрый. Он вас в покое не оставит. Так что имейте в виду…

Провожая Корнилова к двери, министр снова напомнил о встрече с Милюковым.

– Павел Николаевич расспрашивал о вас. Он читал ваши работы по Центральной Азии, по Кашгару. Очень хвалил! Вам с ним предстоит серьезнейшее дело: встретиться с этими господами из Совета… Я имею в виду Гиммера с Нахамкесом. И попытаться их уговорить, сломить. Двух приказов по армии, я считаю, впол не достаточно. А черт их знает, что они вдруг сочинят под номе ром три!

– Эти… Нахамкес с Гиммером приедут сюда, в министерство?

– Н-не думаю… Не знаю. Едва ли… Впрочем, этим делом занимается сам Павел Николаевич. Ему же нет спасения от по слов! Наши союзники постоянно говорят о наступлении… Я ду маю, Павел Николаевич вас сам найдет.

И Милюков его нашел: министр иностранных дел сам заявился в здание Главного штаба на Дворцовой площади. Сегодня с утра в приемной командующего округом дежурил молоденький поручик Долинский. Он положил на угол стола свежие газеты. Заведено было: газетный лист складывался так, чтобы самое интересное бросалось в глаза. На отдельном листке коротко были перечислены события прошедшей ночи.

Пьяные солдатские скандалы уже не удивляли. Сегодня в сводку попало задержание группы солдат с пулеметом на веревке. Нагруженные мешками и узлами, окопные бородачи тащили пулемет, словно бычка на веревочке. Они явились в столицу с Рижского фронта. Причину дезертирства объяснили простодушно: захотелось глянуть своими глазами, что тут происходит… Рижский фронт был самым близким к Петрограду. По списочному составу он насчитывал 600 тысяч штыков. Сила огромная. Однако в окопах, на передовой, не осталось и половины: солдаты разбрелись по городам и, подпираясь винтовками, словно палками, лузгали семечки и митинговали.

Семечки… Господи, что за напасть эти чертовы семечки! Мастеровой в картузе, бабенка в платке, солдат с винтовкой, матрос в аршинных клешах и с коробкой маузера на боку изводили мешки этого сухого, трескучего продукта, продаваемого на всех углах столицы разбитными тетками из пригородных деревень. Подсолнечной шелухой были завалены проспекты, набережные, дворцовые подъезды. На местах митингов в завалах шелухи тонула нога. Лузганье семечек не прекращали даже ораторы. Взобрался на ограду или стоит себе на бочке и орет и лузгает, орет и лузгает…

Поручик Долинский, возникший в растворе высокой массивной двери, доложил:

– Ваше превосходительство, господин министр иностранных дел.

Лавр Георгиевич порывисто поднялся. Разом вспомнился наказ Гучкова встретиться и переговорить с Павлом Николаевичем. И вот пожаловал сам, не стал чиниться, важничать.

Долгие годы Милюков считался кумиром «мыслящей России». Его признавала и Европа. Он слыл выдающимся специалистом по Востоку, по Византии: Царьград, Константинополь, проливы. Постоянно разъезжал по странам, читал лекции, консультировал, составлял меморандумы. В Государственной думе каждое выступление Милюкова вызывало бурю. Особенно прогремела его знаменитая речь 1 ноября 1916 года, когда он принялся напрямую обличать правительство в бесконечных неудачах, завершая каждое свое обвинение убийственным рефреном: «Что это: глупость или измена?» Речь лидера кадетской партии разошлась по России в тысячах списков, ее продавали из-под полы, как возмутительную прокламацию.

– Генерал, я счел благоразумным не отвлекать вас от важных дел и свести потери времени к минимуму. Но откладывать далее наш вопрос считаю недопустимым. Этим и объясняется мое втор жение… Простите великодушно!

Так говорил вальяжный и представительный господин с совершенно белой головой, направляясь от двери к стоявшему за столом Корнилову. Гость непринужденно обменялся с генералом рукопожатием и расположился в кресле с каким-то неуловимым изяществом европейца.

Укоренившаяся светскость сквозила и в летучих взглядываниях, похожих на мгновенные уколы. Милюков, близко сойдясь лицом к лицу, спешил составить и свое мнение о загадочном «азиате». Гучков, с которым фигура Корнилова обсуждалась уже не один раз, мог в чем-то и ошибиться.

Протекла минута напряженной неловкости.

Лавр Георгиевич, совершенно не подготовленный к встрече, держался скованно. Ему никак не давался нужный тон. Министр иностранных дел заехал, чтобы предварительно договориться о завтрашней встрече в исполкоме Совета. Да, да, эти самые… Гиммер и Нахамкес. Эти господа, а верней всего, товарищи, ждут их завтра, и непременно вдвоем. Он об этом только что договорился.

– Милостивый государь, нам предстоит труднейшее дело. Александр Иванович вас предупредил? Русская армия необходи ма не одной России. В ней нуждаются наши союзники. Вы знаете, о чем меня постоянно спрашивает французский посол Палеолог? «Не забывайте, немцы в сорока лье от Парижа!» Но немцы близко и от Риги. Они готовятся к большому наступлению, это несомнен но. Неужели мы пустим их в Петроград? А там и в Москву? Я считаю, нам достаточно Наполеона!