Генерал Корнилов
- -
- 100%
- +
У Алексеева свалилась с души тяжесть. Чего боялись, того не будет: Корнилов при всей своей зарывистости не пошел на обострение. Никакого сражения за Могилев не произойдет. Воинственный Верховский со своими эшелонами может не трогаться из Москвы.
Корнилов еще спросил, где предположительно находится Кры-мов, можно ли с ним связаться. Алексеев ответил, что генерала Крымова как раз сегодня в это самое время ждали в Зимнем дворце. Его вызвал Керенский. Ничего более определенного узнать не представляется возможным.
Шел уже четвертый час пополудни. Прежде чем покинуть Витебск, Алексеев распорядился вызвать Петроград. К аппарату подошел сам Керенский. Он не стал препираться со своим начальником штаба и ответил: «Действуйте, как считаете нужным!» Алексеев немедленно приказал Верховскому: войска из эшелонов выгрузить и оставаться на месте.
Своею властью он прекратил суету руководителей Витебского и Смоленского Советов. Обрадованные выступлением Верховского из Москвы, они также собирали силы, намереваясь присоединиться к карательным отрядам москвичей.Алексеев уже собрался уходить, когда вдруг ожил аппарат на связи с Петроградом. Начальника штаба Ставки вызывал полковник Барановский: «Демократия взволнована свыше всякой меры. Генерал Корнилов и его соучастники должны быть арестованы немедленно. Необходимо, чтобы завтра утром вся организованная демократия узнала об аресте мятежников».
На простецком солдатском лице Алексеева сохранялось невозмутимое выражение. Он знавал и не такие переделки. «Чего им там неймется?» Его уже мутило от одного этого слова «демократия». В устах прохвостов оно звучало как пароль.
В дороге, готовясь к завтрашней встрече с Корниловым, он сел писать письмо Борису Суворину, сыну знаменитого издателя. Он просил маститого журналиста начать «кампанию против убийства лучших русских людей» и выразил свое теперешнее состояние, с горечью признав: «Мы окончательно попали в цепкие лапы Советов!»
Остаток ночи генерал провел без сна. Мысли были невеселыми. Партия развала одолевала партию порядка… В эти тусклые рассветные часы Алексеев возбужденно устремлял свои надежды на юг России, на Дон и Кубань. Там все нынешнее лето находился Каледин, превосходный кавалерийский генерал. Казачество, уверял он, с радостью подхватит Белую идею – движение, родившееся в самой сердцевине лучшей части русского офицерства. Север России уже смердел невиданной изменой и разрухой. Недаром двести лет назад первая жена великого преобразователя России Евдокия Лопухина пророчески изрекла: «Питербургу быть пусту!» Пророчества несчастной царицы сбывались…
Находясь в дороге, Алексеев не знал, что Керенский внезапно сместил своего ближайшего подручного Савинкова со всех его постов.
Перед этим Савинков услужливо одобрил создание «Комитета народной борьбы с контрреволюцией» и выступил застрельщиком того, чтобы предоставить Керенскому чрезвычайные полномочия.
Известие об отставке подействовало на него оглушающе. Он ожидал чего угодно, но только не этого. Разом рухнули все его планы, все надежды.
Он кинулся к Керенскому, но в Зимний дворец его не пропустили. Власть и значение Савинкова померкли в одночасье.
Он понял, что с ним в очередной раз поступили как с носовым платком.
1 сентября генерал Алексеев приехал в Могилев. Корнилов его нетерпеливо ждал. Он сообщил, что узел связи Ставки работал всю ночь напролет. Комендантом Могилева назначен генерал Бонч-Бруевич. По слухам, его брат в числе самых ярых сторонников Ленина (Ульянова). Первым распоряжением Бонч-Бруевича, еще не прибывшего в Могилев, было указание убрать из охраны Ставки всех текинцев.
Алексеев и Корнилов переглянулись. Не сказав ни слова, они хорошо поняли один другого.
Последняя телеграмма получена совсем недавно. Из Петрограда в Могилев выехала следственная комиссия. Ее возглавил прокурор морского ведомства Шабловский. Членами комиссии: Украинцев, Колоколов и Раупах. Это все юристы-профессионалы. От общественности к ним пристегнуты некие Крохмаль и Либер.
– Торопятся… – желчно произнес Корнилов. – Не знаешь, куда они спрятали Львова? Это же он все заварил!
– Да разве дело в нем? – вздохнул Алексеев.
Он стал спрашивать о списке нового Кабинета Министров, составленном якобы самим Корниловым. Филоненко там отводился пост министра иностранных дел, Завойко – министра финансов.
Корнилов стиснул пальцы так, что побелели коричневые костяшки.
– И ты поверил, Михаил Васильевич? Филоненко – министр иностранных дел! Хлестаковщина! Это же с ума надо сойти! – Он стукнул кулаком. – Пусть будет суд… открытый суд! Я этого хочу. И я добьюсь! О всех затеях этой сволочи должны узнать все!
Закряхтев, Алексеев удрученно наклонил голову.
– Неужели ты веришь в какую-то справедливость? Последовал быстрый и пытливый взгляд Корнилова.
– Что-то знаешь достоверно?
– Да что… У них там приготовлен целый список. Убрать всю военную головку! Или ты думаешь, немцы зря прислали Ленина?
– Значит, – подытожил Лавр Георгиевич, – хваленая демок ратия окончательно свалилась в объятия большевиков!
– Как твои добровольцы? – поинтересовался Алексеев.
Он уже прикинул, что надежных сил вокруг Ставки остается слишком мало. Ну, текинцы… Ну, корниловцы… А кто еще? Даже на Георгиевских кавалеров не остается никакой надежды!
– Добровольцы… – В раскосых корниловских глазах внезап но появилась теплота. – Сам Наполеон считал, что из доброволь цев – самые никудышные солдаты. Но мы поправили его и тут. Мои добровольцы – настоящие алмазы. И ведь совсем мальчиш ки! Юнкера… Гимназисты просятся…
– Студентов нет?
Генерал Алексеев имеет в виду директивное письмо Ленина в ЦК РКП(б). Обрадовавшись мятежу мракобесов в военных мундирах, вождь пролетариата наставляет: «Надо поощрять солдат избивать генералов и офицеров, всех, кто высказывается за Корнилова!» Сестра Ленина, М.И. Ульянова, зачеркнула «избивать» и надписала сверху «арестовывать». Е. Стасова зачеркнула и это слово, заменив его словами «требовать ареста». Но смысл оставался тот же самый. После VI съезда партии в России осуществлялась троцкистская установка на избиение, решительное и беспощадное.Ответил Корнилов не сразу:
– Вот скажи на милость, Михаил Васильич. Вспомни: кто обычно бунтовал? Студенты. А юнкера – ни разу. Но – почему? Ведь возрастом-то одинаковы!
– Воспитание, Лавр Георгиевич, воспитание. Вспомни, как учили нас отцы… Да и присяга – не последнее дело. Как ее переступить? А студенты никаких присяг не принимают. Им – наоборот: чем хуже, тем лучше. Отрава смолоду…
Заканчивая стариковский разговор, оба генерала ни словом не обмолвились об аресте – главном, ради чего приехал Алексеев. Он был настолько деликатен, что даже не потребовал сдать личное оружие. Договорились, что местом содержания трех генералов – Корнилова, Лукомского и Романовского – будет местная гостиница. В охрану арестованных назначались верные текинцы.
На днях в могилевскую гостиницу доставят взятых под стражу генералов из Каменец-Подольска и Бердичева. Железная метла террора мела по всем штабам Юго-Западного фронта.
Арест «уллы-бояра» потряс конвойцев. Люди долга и чести, они приходили в ярость, наблюдая, что происходит на их глазах. Любимого генерала, которого они почитали как прямого потомка великого Пророка (так уверяли старики в Ахале), вдруг поместили под караул, как ничтожного базарного вора. Еще не хватало, чтобы его связали волосяным арканом и кинули в зловонную земляную яму «зиндана»!
С русскими происходило что-то непонятное. Невольно вспоминалась горькая участь «ак-паши» Скобелева, арест «ак-падиша-ха» Николая II и вот теперь великое унижение «уллы-бояра». Похоже, русские принялись пожирать себя с головы!
В черный день, 1 сентября, в Могилев приехал полковник Кюгельген. Он вызвал Хаджиева и приказал ему сегодня же вернуться в полк со всем эскадроном.
– Ваша миссия закончена, – объявил он.
– Я не могу, – ответил офицер. – Мы должны остаться.
– Что-о?! – вскипел полковник. – Вы что… под суд захоте ли?
– Уезжайте! – без лишних слов потребовал Хаджиев.
Лавр Георгиевич, узнав, что молодой офицер прогнал своего полкового командира, взволнованно стиснул его сухую, мускулистую руку.
– Благодарю вас, хан. Я этого и ждал… Неожиданно он произнес усталым, тихим голосом:
– Не оставляйте меня, хан.
Маленький Юрик бросился Хаджиеву на шею и повис, восторженно заболтал ножонками.
– Мама, мама, хан остается с нами, не уходит!Таисия Владимировна сунулась в передник и поспешила убежать на кухню.
К вечернему чаю явились дочь Наталья и адъютант поручик Долинский. Сидели допоздна. Последний вечер. Завтра генерал переселится в гостиничный номер. Лавр Георгиевич крепился, но выглядел подавленным, грустным. Его невыносимо угнетало позорное клеймо изменника.
Юрик уснул на коленях Хаджиева. Лавр Георгиевич расстегнул тужурку и, грустно поглядывая на спящего сынишку, стал негромко по-персидски говорить стихи Фирдоуси. Язык персов был плохо знаком молодому офицеру. Он понимал не все. Но главный смысл стихотворения великого поэта уловил: «Смерть – это пряное вино. Чаша для него – вся наша жизнь. Сама судьба наливает вино в чашу. И нет ни одного человека на земле, который не отведал бы из чаши этого великого вина…»
Дочь Наталья сделала Хаджиеву знак выйти. В коридоре она в отчаянии заломила руки.
– Хан, ради Бога, заберите у него револьвер. Он у него в столе, в левом верхнем ящике.
– А вы его позовите, – предложил офицер.
– Папа, – крикнула Наталья, – на минуточку, пожалуйста! Похищенный отцовский пистолет Наталья унесла с собой. Утром, уже в гостиничном номере, Лавр Георгиевич сделал
Хаджиеву выговор:
– Хан, неужели вы считаете меня за институтку? Нет уж, этого подарка я им не доставлю! – Неожиданно он произнес своим обычным, бодрым тоном: – Теперь у нас с вами, дорогой мой, столько дел, что заниматься глупостями просто некогда.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Что заставило последнего русского царя Николая II избрать для своей фронтовой Ставки такой городишко, как Могилев? Скорей всего устойчивая неприязнь ко всему, что было связано с великим князем Николаем Николаевичем. Сместив своего дядю с поста Верховного главнокомандующего, государь немедленно перенес Ставку из Барановичей в этот затхлый местечковый городишко.
С утра 2 сентября Хаджиева отыскал командир 2-го эскадрона Текинского полка ротмистр Натанзон. Он приехал помочь молодому офицеру обеспечить безопасное перемещение Корнилова из бывшего губернаторского дома (где помещалась Ставка) в здание гостиницы.
– Хан, передайте Верховному, что я со своим эскадроном готов за него умереть. – И прибавил: – Текинцы не бросят своего «уллы-бояра»!
Опасения ротмистра подтвердились. Еврейское население городишка каким-то образом прознало, что арестованных генералов будут перевозить в гостиницу. Возле старого губернаторского дома собралась толпа. Многие приготовили камни… Снаружи охрану Ставки несли солдаты Георгиевского батальона. С ними обыватели пересмеивались, дружески толкались. Многие из Георгиевских кавалеров прошли в депутаты местного Совета.
Открылись деревянные высокие ворота, и по четыре в ряд выехали всадники в ярких халатах и косматых шапках. Они стали теснить зевак с дороги и выстроились в два ряда от самых ворот до крыльца гостиницы. В этот суровый живописный коридор въехал автомобиль с тремя генералами. На всех троих были низко надвинутые фуражки… Вид текинцев, на горячих, пританцовывающих лошадях, с шашками, кинжалами и карабинами, не сулил ничего хорошего. Крики раздавались, но ни один камень не пролетел вдогонку отчаянно пылившему автомобилю.
К вечеру возле гостиницы собралась толпа солдат: фуражка на затылке, шинель внакидку. Двое самых разбитных пытались дружески разговорить хмурых текинцев.
– Это, значит, тут теперь самый-то главный? Хоть показа ли бы… – Ишь ты, царем захотел! Теперь сиди, голубчик… Потолкались, погомонили и разошлись. Задирать текинцев не отважился никто.
Хаджиев был доволен, что охрана из Георгиевских кавалеров осталась в Ставке. Их, предателей, полностью заменили текинцы. Для генералов отвели целый этаж (скоро обещали привезти новую группу). Караульная служба упростилась, и все же на ночь Хаджиев обязательно удваивал посты. Текинцы переносили тяготы с завидным мужеством. Людям пустыни не привыкать к длительным переходам без сна. В песках кочующий обыкновенно спит вполглаза. Здесь, в захудалом городишке еврейской оседлости, безводных и бессонных переходов не было, однако природные воины и кочевники воспринимали революционное возбуждение обывателей как признаки самума, страшного ветра пустыни, вздымающего в знойное небо целые сыпучие барханы. Мудрые караванные верблюды обыкновенно ложатся на песок и поворачиваются к ветру спиной. Люди прижимаются к верблюжьим бокам и с головой закутываются в бурки. Спасение от песчаного урагана одно: спрятаться и переждать. Здесь же закутывать головы и даже закрывать глаза было опасно…
В ночной тишине джигиты негромко обсуждали последние события.
– Ах, если бы снова родиться, знал бы как состариться!
Они возмущались предательством полковника Кюгельгена. Насмешник Эсен, хмыкнув, сказал о нем так:
– Если встретят в обнове хорошего человека, его обязательно поздравят. Но если встретят плохого, то обязательно спросят: «Где взял?»
Молоденький Керим презрительно сплюнул:
– Гонит двух коз, а свистит на всю степь!
Соглашаясь с товарищами, суровый Шах-Кулы зловеще произнес:
– Ничего, была бы лепешка, а зубы найдем!
С деликатностью кочевников, неназойливо, но внимательно они приглядывались к состоянию Корнилова. «Уллы-бояр» осунулся, пожелтел. Козырек большой генеральской фуражки совсем закрыл глаза. Но держался он ровно, по-прежнему никогда не повышал голоса. Текинцам нравилось мужество их кумира. Настоящий мужчина не имеет права поддаваться панике!
Хаджиев однажды слышал, как Шах-Кулы назидательно изрек:
– Кричащий в гневе смешон, молчащий в гневе страшен… Молодой офицер, размышляя над последними событиями, лишь теперь понял всю глубину коварства презренных заговорщиков. Присылая к «уллы-бояру» своих лазутчиков, они заманили его в ловушку и теперь ославили на весь мир как заговорщи-ка, изменника, мятежника. Не было никакого заговора, никакого мятежа! «Уллы-бояр» честно исполнял свои обязательства и ждал из Петрограда приезда важных гостей. Для них уже были приготовлены лучшие номера в гостинице (вот этой самой!).
Обида за любимого генерала вскипала в бесхитростных душах текинцев неукротимой жаждой мщения. О презренные шакалы, с вами бесполезно разговаривать, вы понимаете только язык хорошей дубины!
Хаджиев упрекал и самого себя. Он бдительно организовал охрану генерала, оберегая его от покушений, в то время как никаких покушений быть не могло, потому что «уллы-бояр» требовался заговорщикам только живой и невредимый. Не стань Корнилова, им пришлось бы отыскивать кого-либо другого, способного выполнить роль такого же кровавого страшилища. О змеи… гнездовище ядовитых змей!
Теперь же шакалья стая постарается с ним расправиться. На мертвого льва удобно свалить все собственные грехи, вылить всю свою грязь.
Ему вспоминалась весенняя пустыня под древним городом Мервом. После ледяной зимы пески оживали и на целые две недели расцветали всеми красками жизни. Зеленел саксаул, влажный ветер колыхал целые поля тюльпанов. Наступало пробуждение и для песчаных грозных змей. Эти ядовитые твари сползались в бесчисленные стаи и в любовном томлении сплетались в огромные шевелящиеся копны сильных мускулистых тел. В такую пору змеиный яд особенно смертелен. Укус гюрзы способен свалить могучего караванного верблюда… Впрочем, весна в песках вооружает сильным ядом всех обитателей пустыни. Помимо змей смертельно ядовитыми становятся мохнатые пауки каракурты, скорпионы и фаланги.
Что-то похожее происходило с нынешней весны и в России. Но если в песках ликующее возрождение продолжается всего несколько бурных влажных дней, то российская весна затягивалась вот уже почти на целый год. Огромную страну забрызгивало ядом невиданного озлобления, кровавой мести и безжалостных расправ. Здесь все, буквально все грозило смертью. Население большой державы на глазах превращалось в скопление, в жуткое переплетение взаимно ненавидящих людей, в сплошное отвратительное змеевище.
И – еще. Жизнь в пустыне не знает жалости. Безжалостна суровая природа, безжалостны и люди. Заболевшего в пути верблюда лишь освобождают от тяжелой клади, развьючивают и оставляют умирать. Животное ложится на песок и тоскливо, обреченно провожает уходящий караван. Верблюд уже слышит нетерпеливое завывание шакальей стаи, но знает, что эти ненасытные твари с жадными зубами не набросятся на него, пока нескроется вдали последний силуэт, пока не смолкнет тусклый бряк караванного колокольчика. Только тогда они осмелеют и накинутся на обессиленную жертву и примутся рвать ее на части, давясь кусками теплого, еще трепещущего мяса…
Хаджиев, дремавший не раздеваясь, не снимая сапог, поднимался с лежанки и выходил в кромешную темень поздней осенней ночи.
На втором этаже бессонно светилось одинокое окошко. Корнилов читал до самого утра. Хаджиев с гневом вспоминал приезд последнего столичного лазутчика – Львова. Кто-то из конвойцев еще тогда бросил по адресу скользкого, льстивого человека: «Глаза – бирюза, душа – сажа…» Интересно, почему он молчал, пока газеты поносили ни в чем не виноватого «уллы-бояра»? Куда его спрятали? И лишь во вчерашних газетах, за которыми Хаджиев специально ездил на вокзал, к поезду, появилась телеграмма Львова на имя Керенского: «От души поздравляю Вас… Рад, что спас Вас от руки Корнилова».
В газетах сообщалось о производстве нескольких рядовых казаков в офицеры. Сделал это сам Керенский в порыве благодарности. К нему явилась делегация казачьего полка, столкнувшегося на подступах к Петрограду с рабочими заслонами. Агитаторы постарались отвести неминуемое столкновение. Казакам доказали, что они стали жертвами чудовищного обмана, они исполняют приказы вовсе не начальства, а изменников, предателей… Прямо в Зимнем дворце Керенский поздравил казаков с офицерским чином и приказал беспощадно расправляться с любыми смутьянами, невзирая на имена и высокие чины.
Хаджиев, как и все текинцы, презрительно относился к казакам. Они погубили «ак-падишаха» (белого царя), теперь они собираются погубить «уллы-бояра». На что польстились? Аллах все равно накажет их за подлое предательство. Придет время, и они горько раскаются, но только будет уже поздно, слишком поздно!
«Вступление в единоборство со страшным львом является признаком безрассудства и безумства. Имея в мыслях ветер высокомерия, власти и желания управлять, они упадут на землю презрения. Ступив ногой смелости в долину гибели, они обратят лицо в сторону бегства и станут мишенью рока, а также пищей меча…»
Лавр Георгиевич отправился под арест со спокойной совестью. Предстоящий суд его нисколько не страшил. Готовились сказать всю правду и Лукомский с Романовским… Напрасно Нежин-цев – он появился в Быхове, когда арестованные лишь обживались в здании гимназии, – напрасно он уговаривал генералов возмутиться и воззвать к здоровым силам армии.
– Лавр Георгиевич, вам стоит только сказать слово – и лучшие наши офицеры отдадут за вас жизнь. Я это знаю!Предложение своего любимца Корнилов отклонил. Он по-прежнему не хотел никакой междоусобицы.
Полк, сформированный Нежинцевым, покидал место своей постоянной дислокации. Куда направлялся? Этого не знал и сам Нежинцев. Пока полк переводился в Киев. На старом месте, в Проскурове, у Нежинцева не заладились отношения с Советом. Узнав, что местные депутаты раздувают слухи о жертвах еврейского погрома (убито будто бы более 60 тысяч человек!), Нежинцев не стерпел и рассмеялся:
– Помилуйте, господа, во всем Проскурове живет каких-то 15 тысяч!
С тех пор за добровольцами установилась репутация антисемитов и погромщиков.
Нежинцев рассказал, что для ударников (так он называл своих бойцов) будет сшита особенная форма: черно-красные погоны и на левом рукаве мундира голубой шеврон с черепом и костями. Отборные части возрождаемой русской армии должны одним своим видом наводить страх на любого противника. Нежинцев сокрушался, что негде добыть стальных касок…
Первый полк добровольцев покидал фронтовой район и направлялся в тыл. Там, в глубине России, его ждал совершенно новый враг.
Нежинцев попросил:
– Лавр Георгиевич, встаньте у окна. Мы пройдем мимо.
Корниловский ударный полк тронулся под гром оркестра, перепугав быховских обывателей. Арестованные генералы стояли у окон второго этажа – в каждом окне по фигуре. На ударниках знаменной роты Корнилов различил кумачовые погоны и голубые квадратики нарукавных шевронов. Командиры подразделений энергично выворачивали вправо головы и (рука под козырек) упоенно колотили подошвами в мостовую.
Знаменная рота прошла в торжественном безмолвии и четким строем. Следующие роты подходили с песнями:
Смело, корниловцы, в ногу. Духом окрепнем в борьбе…
Минуя здание гимназии, ряды сворачивали в переулок. Тяжелая местечковая пыль оседала на листьях тополей, тронутых осенней желтизной. Внезапно генералы увидели немолодого офицера, ковылявшего с палочкой в руке. Поравнявшись с окнами, он вскинул руку к козырьку. Это был батальонный командир.
Смело мы в бой пойдем За Русь святую И всех жидов побьем, Сволочь такую!Проводив полк, генералы взволнованно посовещались, и Хаджиев поскакал на вокзал, торопясь вручить Нежинцеву послание Корнилова: «Все ваши мысли, чувства и силы отдайте Родине, многострадальной России. Живите и дышите только мечтою об ее величии, счастье, славе. Бог вам в помощь!»
Объявив о генеральском мятеже и арестовав военачальников, Керенский поверг страну в состояние лихорадочной горячки. Российского обывателя охватил ужас. Армия внезапно представилась сборищем убийц и грабителей. Газеты умело обыгрывали азиатский конвой главного заговорщика – Корнилова. Да и сам он, уроженец степного края, выглядел как современный Аттила. Святой Руси угрожало новое нашествие кочевников.
Еще в середине августа генерал Корнилов провозглашался спасителем России. Спустя всего две недели он превратился в кровавое чудовище.
Августовский мятеж царских генералов завершил то, что начиналось пресловутыми мартовскими приказами № 1 и № 2.
Решительно переменилось отношение Временного правительства к большевикам. Из непримиримых врагов они мгновенно стали главными союзниками. А их место – безжалостных ненавистников правительства – заняла армия.
В начале сентября на каждого человека в офицерской форме стали посматривать, как на закоренелого корниловца.
Вышло так, что русский офицер стал страшнее немца.
Героическая Троя, как известно, отбивала натиск неприятелей долго и упорно. Крепость пала от Троянского коня. Для России ее ненавистники приготовили сразу двух «коней»: немецкий вагон (Ленин) и американский пароход (Троцкий).
Полнейшая деморализация русской армии поразительным образом совпала с активнейшей деятельностью Советов. И примечательно, что именно в эти дни совершенно замер гигантский фронт. Немцы почему-то не спешили воспользоваться счастливою возможностью. Они чего-то выжидали, как бы позволяя Керенскому без помех расправиться с ненавистным русским генералитетом.
Генерал Алексеев продержался на своем посту недолго – всего несколько дней. Арестовав «царских сатрапов» (так назывались главные мятежники), он был снят. Керенский испытывал подвешенное состояние, когда боевые генералы наотрез отказывались от самых лестных назначений. В конце концов ему пришлось опереться на Брусилова и Бонч-Бруевича. В пристяжку к ним были возвышены ближайшие родственники премьер-министра – Верховский и Барановский.
В августе Керенский требовал присылки верных войск для защиты Петрограда. В сентябре он впадал в истерику, узнавая о движении любого воинского эшелона в сторону столицы. Особен-но страшил его 3-й Конный корпус во главе с генералом Крымо-вым.
А между тем по забитым железным дорогам продолжали ползти длинные эшелоны с солдатами и лошадьми. Армия – слишком громоздкий организм. Приказ главковерха действует на всю ее толщу, подобно урагану на просторе океана. И даже когда стихает ветер, вся водная масса долго не может успокоиться и колышется по инерции.
Начальники дивизий получали категорические, но противоречивые приказания. «Остановить части 3-го Конного корпуса…» И – тут же: «Прикажите этого не исполнять!» Царила настоящая сумятица, неразбериха. Железнодорожное начальство все более склонялось к исполнению указаний своего «Викжеля» – так стало называться профессиональное объединение дорожных служащих.
Поздней ночью на станцию Луга (137 км от Петрограда) влетели эшелоны 1-й Донской казачьей дивизии. На выходных светофорах горел красный огонь. К нескольким казакам, соскочившим из теплушек, сонным, распояской, подошли рабочие с винтовками. «Куда торопитесь, служивые?» – «Как – куда? Правительство защищать!» – «А от кого? Мы, видишь, его тоже защищаем…» Паровозы нетерпеливо отдувались, пуская клубы пара по примороженной траве.