Якобы книга, или млечныемукидва

Голова 09. Mobile razvodko

Молодой уводил меня вглубь по коридору, открывая следующие двери и тайны дома, в котором сравнительно честно отнимают деньги у и без того не особо богатого населения. Вот мы миновали дверь, на которой я успел прочесть табличку «GKH-technologies», затем еще какую-то, я не сумел разобрать надпись – Молодой оказался крайне шустрым стариком, а потому мне приходилось даже поспевать за ним. Так мы добрались до деревянной двери с золотистой табличкой «Mobile razvodko». Это невольно наводило на мысли, что отечественная страсть подражать во всем Западу, похоже, неискоренима, вот и здешние офисеры не избегли подобного подражательства, хотя, как известно, на уровне риторики Запад в таких кругах принято всячески осуждать, отзываясь о нем нарочито снисходительно, а впрочем, как и о Востоке. Вспомнилось отчего-то, как моя же бабуля на днях стращала ссылкой в туманы Лондона, если я вдруг ослушаюсь ее мудрого совета работать в РЦСЧОДН.

В ту минуту Молодой, поведенчески преобразившись в услужливого дворецкого, наигранно распахивал передо мной дверь в странную действительность, куда я, перетаптываясь, и вошел. На меня тут же уставились разнообразные лица будущих коллег, по которым легко угадывалось, что к незнакомцам здесь не привычны, да и в целом это явно не то место, где встречают посторонних или же ждут своих постоянных клиентов.

– Прошу любить и жаловать – это наш новый разводящий, Никита Никольский, – громогласно, по-гусарски, выкрикнул Молодой.

Откровенно говоря, сочетание слов «Никольский» и «разводящий», в такой пикантной близости друг к другу, – изрядно резануло слух. Всю жизнь я сам, как мне всегда почему-то казалось, был «разводимым», а тут, выходит, буквально в считанные часы после пробуждения выбился в «разводящие», уже получив за что-то набитый купюрами конверт.

Помню еще свои первоначальные опасения, что придется теперь усиленно отрабатывать эти вложения по полной программе, занимаясь отъемом у населения мобильных телефонов, с последующей перепродажей краденного на блошином рынке, потому как в моем персональном словаре глагол «разводить» устойчиво увязывался с бегающими глазами, дрожащими руками и неожиданно резвыми ногами уличных предпринимателей.

Однако манеры и одежды новых коллег быстро убедили меня в том, что здесь сконцентрирован совсем иной тип разводящих. Коллеги, вскакивая с рабочих мест, дружно жали мне руку, раскрывая свои имена. На ум даже пришла догадка, что рукопожатие носит здесь характер не столько приветственный, сколько корпоративно-ритуальный. Предсказуемо случилось именно то, чего я побаивался накануне: не менее половины из человек пятнадцати оказались Сашами и Лешами, а потому мне было весьма затруднительно в них сориентироваться. Среди дюжины парнишек-мужичков, годиков от 23 до 34, присутствовали и три дамы той же примерно возрастной группы, но лишь одну из них на первый взгляд я счел во многих отношениях интригующей.

Сам кабинет представлял собой вытянутую от двери до окна комнату, вдоль стен стояли друг против друга столы, а уже на них – прекрасные и могучие мониторы ручной работы. Мне указали на рабочее место, которое сразу показалось несколько искусственным и надуманным, будто бы спешно созданным специально под меня: уж слишком вплотную к дверной стене стоял стол. И только увидев аналогичный стол и с противоположной стороны стены, я отринул это подозрение.

Почти тут же из соседней комнаты высунулось хмурое бородатое лицо раздраженного мужчины лет сорока пяти, отреагировавшего на суету, вызванную моим появлением; тот призвал всех к порядку. Приметив Молодого, а затем и меня, он уловил причину оживления и пригласил пройти в свой отдельный от остальных кабинет, расположенный в боковой комнате, ближе к окну. Я почему-то сразу оценил свое положение в ряду столов – ближе всего к двери и дальше всего от шефа.

Молодой тогда напутственно похлопал меня по плечу, шепнув, чтобы я был поаккуратней с Минором Камонычем, а то мужик он, конечно, хороший, но уж больно нервный сделался от работы. Я прошел в кабинет Камоныча; тот, нехотя подняв на меня глаза, немедленно вернул их обратно в монитор, всем видом сожалея, что вынужден будет уделить мне часть своего драгоценного времени.

«Ну что тут скажешь: дел у нас много, а времени совсем мало», – тут же порадовал шеф. Я с непритворным интересом слушал установку, вглядываясь в его примечательную наружность: физиономией Минор Камоныч походил на молдованина, что, в сочетании с огненно-рыжей шевелюрой и бородой, создавало весьма причудливый эффект. Позже один сплетник проговорился мне, хотя я и не спрашивал, что Минор был единственным сыном румынской беженки и ирландского дипломата… именно этим обстоятельством сплетник объяснял жгучий патриотизм Минора Камоныча, а также высокую сознательность в деле спасения нашей страны через изъятие денежных излишек у народонаселения.

Тем временем Минор разъяснял мне основы: что «мобильное разводко» – это широкий комплекс понятий, связанных с отъемом денег у населения, пользующегося мобильной связью, то есть почти всех. В круг этих понятий входят такие промыслы как рассылка смсок, при открытии которых у граждан списываются незначительные суммы, однако масса таких смсок в течение одних только суток самым замечательным образом превращает доходную сумму в значительную; это также и звонки родственникам от лиц, говорящих путаными голосами, будто они попали в беду, из которой их может вызволить только срочное пополнение мобильного счета или подвоз денег по определенному адресу – старая схема, но по-прежнему рабочая… Ну и одна из новинок последних сезонов – установка по городу мобильных терминалов-однодневок, весьма прибыльная, пусть и более дорогостоящая и хлопотная процедура.

Лекция шефа длилась не более трех минут. Он явно нервничал, куда-то поторапливался, постоянно поглядывая на часы, а потому не удосужился поинтересоваться ни моими жизненными взглядами, ни политическими или религиозными убеждениями, равно как и попросту профессиональным опытом, сообщив, что всю необходимую для работы информацию я могу почерпнуть из методички, которая лежит на моем рабочем столе. «В компе, разумеется», – добавил он, после чего и сам погрузился в комп, как бы позабыв о моем присутствии. Так до меня дошло, что на этом инструктаж окончен, стало быть, можно приступать к выполнению своих обязанностей, о которых мне по-прежнему оставалось только догадываться.

Весь свой первый рабочий день я провел за изучением методички, не без удивления узнавая, что и сам все эти годы был объектом такого вот «разводка»: с моего счета тоже периодически списывались небольшие суммы; мне также звонил как-то дерганный в голосе мужик, представлявшийся моей троюродной тетей, просившей срочно закинуть ей денег на телефон, плохо подделывая свой мужской голос в женский, но откуда-то знавший имена и адреса; и да, бывало, что я закидывал деньги на телефон через терминал, но никуда они так и не приходили. Теперь-то я понимал, что все-таки приходили, просто поступали сразу на счет «Расчетного центра».

В конце дня один из моих новых коллег и вовсе озадачил. Коллега по имени Alex попросил посмотреть мою мобилу, и я без всякой задней мысли предоставил ее; тот, хоть и несколько возмутился тому, что моя модель уже прошлого сезона, набрал на ней какую-то комбинацию клавиш, а затем перезагрузил аппарат и вернул его. Сняв блокировку, я не узнавал своего телефона – дело было в полной смене стиля меню. На это я спросил коллегу, а в чем, собственно, подоплека поступка? И тот торжественно заявил, что только что я прошел обряд инициации в настоящие разводящие, а мой телефон, как и я, отныне перестал быть «разводным», угодив в белый список «неразводных».

Так я и стал неразводным.

Голова 11. При делах

Даже отработав на работе полную неделю, пожалуй, я так и не смог бы ответить убедительно на пару невинных вопросов: кем работаю и чем занимаюсь.

Как и мои коллеги, по должности я числился «разводящим манагером». Поначалу я полагал, что раз уж отныне я «разводящий», то в мои обязанности должны входить такие функции как рассылка разводных смс посредством хитроумного программного обеспечения, или же установка по городу лже-терминалов, но уже к вечеру второго трудодня я отчетливо уяснил, что от меня не требуется ровным счетом ничего. Что нужно просто приезжать в офис к 11:00, да и это скорее лишь рекомендация, а не требование; приезжать, чтобы как-нибудь развлекаться, потом сытно и бесплатно обедать в столовой; затем снова чем-то себя занимать, а уж в 17:00 уезжать из офиса куда подальше, дабы проводить досуг в иных развлекательных местах, спуская на ветер внушительную зарплату. Мои коллеги, во всяком случае, насколько я понимал из их разрозненных разговоров, поступали именно так.

Помнится, на первых порах я все порывался «что-нибудь сделать», поскольку высиживание на стуле за компьютером не слишком-то меня устраивало, даже имея в виду максимально комфортные для высиживания условия и самую существенную в моей жизни зарплату. Когда же я пробовал делиться с коллегами своими соображениями на этот счет, те призывали меня «ваще не париться», так как «внутренние манагеры все сделают». Сперва я предполагал, что «внутренние манагеры» – это некая изощренная духовная техника, позволяющая достичь того состояния ума, в котором все происходит правильно само по себе, без особых усилий и напрягов. Вскоре, впрочем, выяснилось, что имеется в виду нечто совсем другое.

На самом деле «внутренними манагерами» в нашей среде политкорректно называли заключенных исправительных учреждений, которые и выполняли всю рутинную работу, то есть занимались рассылкой смс и телефонированием, а их ненадолго вышедшие на волю собратья устанавливали по городу левые терминалы-однодневки. В наши же обязанности входила только одна функция – следить на специальном сайте за динамикой пополнения счета «Расчетного центра». Если эта динамика не устраивала, то можно было даже проявить ненаказуемую инициативу и позвонить Шершавому или Поребрику в «Kresty» – тамошним представителям РЦСЧОДН, чтобы они пошевелили внутренних манагеров, сделав соответствующие внушения.

К слову, и этими вопросами на практике заведовал Минор Камоныч, у которого, в отличие от нас, – судя по его постоянному участию во всяких совещаниях, поездках в «Kresty» и непрерывным телефонным переговорам, когда он появлялся в офисе, – работы было по горло. Мы же, «разводящие манагеры», повторюсь, по факту не делали категорически ничего. В такой вот атмосфере лености и праздности подходила к концу моя первая трудонеделя. И хотя поначалу меня почти тошнило от безделья, вскоре я пришел к утешительному выводу, что могу весьма просторно заниматься еще и делами проекта «Купи у нас», наполняя сайт содержимым, что на время примирило меня с непривычной реальностью.

В те странные первые дни я еще пробовал, что называется, «вжиться в коллектив», то есть общаться со своими коллегами и находить актуальные темы для разговора, пытаясь выделить из общей массы Саш и Леш, несколько наиболее близких и симпатичных мне Саш и Леш. Но вскорости стало очевидно, что и в этом необходимости также нет, как нет и никакого – в обычном понимании слова – коллектива. Только со временем я разобрался, в чем тут дело.

А дело было в том, что случайные люди с улицы, как и анонсировал Молодой, в РЦСЧОДН и вправду не работали. Все здесь были сыновьями, дочерьми или, в крайнем случае, племянниками и внуками авторитетных артистов, прославленных чиновников или «бизнесменов от бога». И именно «Расчетный центр» по каким-то причинам взял на себя миссию трудоустройства отпрысков влиятельных и знаменитых, поскольку и тем ведь тоже нужно где-то работать, куда-нибудь да ездить, но при этом таким образом, чтобы и не работать одновременно, реализуя жизненную установку «ваще не париться». То есть РЦСЧОДН стал для многих классической синекурой, давая возможность посидеть в офисе, побыть вроде бы при делах, в то же время никого и ничем не утруждая, выдавая к тому же на руки приличные наличные. Интерес «Расчетного центра», по всей видимости, заключался в ответной лояльности всех этих чиновников и бизнесменов, что, зачастую, конечно, одно и то же. Не исключаю, что на самом деле чиновники-бизнесмены сами же и платили зарплату своим верным сынам, хотя на счет своей бабушки я мог быть спокоен, будучи уверенным, что едва ли она станет нести расходы по выплатам зарплаты из своего кармана.

Уж больно больно врезался мне в память один эпизод из прыщавой юности, когда, гуляя с нравившейся мне тогда девчонкой, я заглянул к Нине Иоанновне, чтобы попросить денег на кино, поскольку мы прогуливались неподалеку от ее особняка, а я к тому времени уже наобещал той девчонке, что мы сегодня же сходим в кино, хотя сам и не располагал достаточной денежной массой для такого поступка. Вот только она, бабушка, невиданно разъярившись, выставила меня за порог, негодуя и вопрошая, где это я такой наглости набрался, чтобы просить у нее денег, пусть и смешных. После того памятного для меня случая, я скорее взял бы заем под чудовищный процент в банке, нежели обратился бы с любой деликатной денежной просьбой к Нине Иоанновне, испытывай я даже самую удручающую финансовую грусть.

Так вот, возвращаясь к нашим разводящим, не стану кривить душой и утверждать, будто обстановка в коллективе сложилась напряженная, натянутая или сколько-нибудь враждебная, напротив: все было предельно чинно, мирно и сонно. Атмосфера устоялась скорее снобистская, проникнутая показным пофигизмом и демонстративной дистанцированностью: коллеги мало общались со мной, да и между собой тоже. Вскоре я догадался, что все тут чувствуют некое превосходство друг над другом: у кого-то папаша занимал более высокую должность в нефтегазовой иерархии, кому-то были подарены более крутые автомобили, кому-то апартаменты-мансарды… На этом фоне я смотрелся бы до безобразия скромно, попытайся потягаться со своими коллегами в подобных категориях, и все же и у меня имелась одна маленькая причина чувствовать превосходство.

Ощущение превосходства мне давало хотя бы и то незначительное обстоятельство, что я был единственным, кто ежедневно прочитывал свежий номер «Блатной правды» от и до. Надо сказать, что чтение «Блатной правды» («БП») стало излюбленным моим времяпрепровождением в офисе. Признаться, я всегда питал некоторую слабость к разного рода периодическим изданиям, а потому даже неплохо ориентировался в этом, однако еще никогда не доводилось мне быть читателем «БП»…

И неудивительно, ведь издание распространялось только в государственных и придворных структурах, и насколько мне стало известно позже, весь тираж издания уничтожался тем же вечером, в день выпуска, во избежание утечек. Так или иначе, «БП» являлась ко мне ежедневной газетой одноразового использования: каждое утро, приходя на работу, я с удовольствием отмечал, что свеженький выпуск «БП» уже аккуратненько лежит на краю стола. Так вот, я был единственным, во всяком случае, в своем отделе, кто со всей почтительностью и любознательностью вычитывал всю газету; остальные лишь изредка пробегались глазами по заголовкам. Почему же это было столь интересно?

Если обычные СМИ публиковали в основном очевидное и ребенку вранье и всякую отвлекающую чепуху и развлекуху, то здесь печатали именно что правду, а поскольку любая правда не может быть достоянием широкой общественности, то и тираж «БП» отличался умеренностью, рассказывая правду только тем, кому положено и позволено знать о реальном положении вещей. К примеру, когда все СМИ хором сообщали, что инфляция в текущем году составляет всего 6,6 %, пускай некоторые особо смелые издания и телеканалы осторожно и давали полунамек, что, может быть, в каких-то депрессивных регионах все-таки чуть-чуть побольше, то в «БП» писали прямо: инфляция составила 16,66%. При этом подобная новость не трактовалась на страницах «БП» как «плохая», не называлась «неудачей правительства», напротив, новость была исключительно положительной, ведь денег у «лохов» стало еще меньше, но все-таки и не настолько, чтобы оно, народонаселение, хваталось за вилы или пухло с голоду – ювелирная работа.

Или вот еще пример: когда где-нибудь на юге нашей страны случалась очередная перестрелка с трупами, а случалась она там почти каждый день, то традиционные СМИ скучно рапортовали, что уничтожено, дескать, 20 боевиков, при штурме погибли трое силовиков, выдавая эту новость за хорошую и подавая материал так, что складывалось впечатление, будто хорошие южане убили плохих, то есть добро учинило кровавую расправу над злом. В «БП» же на это просто сухо констатировали, что в давешней стрелке со счетом 20:3 клан Тудаевых перестрелял Сюдаевых, а посему Тудаевым отходит центральный пакет акций сети чебуречных в городе N и 20 % акций от кирпичного завода в славном городе M, если Сюдаевы, конечно, в самые скорые сроки не возьмут убедительный реванш.

Читая «Блатную правду», я то и дело встречался с такими терминами как «лохи», «полулохи» и «нелохи». Спустя некоторое время я пришел к мнению, что под «лохами» подразумевается основная часть населения нашей страны; те самые граждане, которые живут от зарплаты до зарплаты, то есть от случая к случаю: всегда и во всем себе отказывают, извечно сидят в долгах, ведя отчаянную борьбу за печальное существование. Но именно они, как ни странно, являются главным ресурсом этой страны, принося денег в казну побольше даже, чем экспорт газа, нефти или зерна. Ведь именно «лохи» каждый раз соглашаются платить за все – все больше и больше, не задавая лишних вопросов, а просто молча отдавая почти все, что есть у них самих. Кстати, наша страна в «БП» именовалась исключительно «этой страной».

«Полулохи» – это преимущественно городская категория людей, представители которой могут позволить себе немного шикануть, изредка приобретая даже недорогие авто или отдыхая на зарубежных пляжах. Многие «полулохи» смутно подозревают, что их дурят и обирают, однако и «полулохи» на все согласны, цепляясь за свое хрупкое благополучие, а потому неудобных вопросов тоже не задают, достаточно безболезненно переходя в касту «лохов», если это «нужно Родине»

«Нелохи», или чаще «люди» – та небольшая прослойка населения, которая, собственно, живет. Именно «люди» выбирают президента, пользуются конституционными правами и давным-давно сложили с себя все обязательства перед обществом, то есть пресловутыми «лохами» и «полулохами». Еще одна особенность «людей» заключается в том, что живут и работают они пока «здесь», но мыслями в принципе уже давно «там», в тех самых официально презренных Miami и Riviera.

Стоит признать: благодаря чтению «БП» я открывал для себя множество любопытнейших вещей; нередко, впрочем, просто получая подтверждения тому, о чем давно следовало бы знать каждому. В частности, я не раз спорил с истеричными историками на предмет «крепостного права». И если историки утверждали, что якобы право это отменили еще в одна тысяча восемьсот шестьдесят всем известном году, то мне же всегда почему-то казалось, что все это не более чем красивое предание для лохов. Крепостное право на самом деле, конечно, никто и не думал отменять, да – произвели шумную смену вывески, сохранив старые добрые традиции и обычаи: есть «помещики» и есть «крепостные», и пока первые поживают нарядно и проводят время утонченно и благородно, вторые вкалывают на них и вполне счастливы тем редким дням, когда их не секут и не бранят. Соотношение же «помещиков» и «крепостных» в историческом времени если и меняется, то совсем незначительно, хотя и «помещикам» приходится идти в ногу со временем, называя себя в каждой эпохе по-новому.

Только теперь я начинал понимать, что каким-то образом за одну неделю перескочил из унылых «лохов» – хотя по некоторым признакам все же был «полулохом» – в «нелохи». Только теперь я сознавал, что конкретно имела в виду моя бабуля, говоря, что пора мне «человеком становиться». Уверен, что иной гражданин в схожей ситуации быстро почувствовал бы себя очень особенно, окончательно разрывая связи с цепями прошлого: мол, теперь-то я «нелох», то есть все-таки «выбился в люди», став человеком первого класса. Скажу откровенно: за собой никаких непоправимых перемен не замечал; наверное, моим противоядием являлась трезвая констатация, что сам я лишь типичный представитель того самого народа, который, согласно собственноручно подписанному годовому трудовому соглашению, должен был теперь «разводить». И все для того только, чтобы иметь хоть какой-то шанс развить свой собственный маленький бизнес, успев вовремя соскочить с блатной иглы… Пойдя таким образом на сделку с совестью, я старался думать об этом как можно меньше, оправдывая себя популярной в том же народе присказкой про «хочешь жить – умей вертеться».

И закрывая тему нашего разводящего коллектива: когда я пробовал все-таки пообщаться с коллегами на отвлеченные темы, вроде нового альбома старой музыкальной группы или вчерашних сенсационных результатов в Формуле-1, то реакция неизменно оставалась достаточно прохладной, чтобы у меня напрочь отпало желание предпринимать последующие попытки в поисках общего. Единственная тема, на которую мои коллеги всегда высказывались охотно – это обсуждение последних моделей «Кайфонов», их прошивок и приложений, причем некоторые из коллег настолько прочно ассоциировали себя со своим девайсом, что складывалось стойкое ощущение, будто каждый из них самостоятельно смастерил свой персональный «Кайфон», после чего еще и наладил массовую сборку, организовал сбыт и обеспечил спрос.

И все же, как водится, нашелся в отделе один человек, с которым у меня установились отношения другого рода. И это была она, чем-то интригующая девушка, которую я отметил еще при первом своем появлении в отделе. Вот только когда на меня вываливались новые имена во время моей презентации, то я либо не расслышал ее имени, то ли она просто мне и не представлялась. Зато сидела эта девушка тоже ближе всего к двери, точно напротив меня. Я заметил, что, когда я читаю «БП» или смотрю в монитор, она осторожно переводит взгляд на меня, когда же при этом я переводил взгляд на нее, то она мгновенно уводила глаза в свой монитор. Это длилось уже достаточно долго, чтобы счесть неприличным. Наконец, выждав момент, когда мои коллеги дружно убежали на самый смак рабочего дня – бесплатный и вкусный обед, я несколько задержался, отметив, что и она не спешит покидать рабочее место. Тогда, подойдя к ее столу и, как здесь и принято, протягивая руку, полушутя я представился повторно.

– Моника, – мило улыбнулась она.

Голова 13. Хорошо

Субботним утром я был разбужен солнцем, доставшим меня сквозь окна своими лучами, поскольку накануне, вымотавшись от безделья рабочей недели, так и не удосужился задернуть шторы. Повалявшись в постели где-то с полчаса, я все-таки побрел на кухню завтракать чаем и чем-нибудь еще, попутно обдумывая: идти ли или не идти в кино, как я и запланировал на неделе. Той осенью, усилиями заморских синематографистов, в старый свет вышел крайне новый фильм, приводящий в восторг широкие массы; и даже массы критиков, больше всех смыслящих в киноискусстве, отнеслись к данной картине достаточно некритично и дружелюбно.

Уже многие годы я ходил в один и тот же кинотеатр, расположенный в центре Сэйнт-Питерсбурга, хотя с годами, в силу разных причин, вырваться удавалось все реже. За это время уже и в моем угловом районе возвели великое множество кинозалов, более удобных, современных и разрекламированных, и все же я оставался верен старенькому кинотеатру в центре, всего-то с пятью залами, рядов по двадцать в каждом.