Навстречу судьбе

После завтрака конвой повел бригаду в промышленную зону – строем. Замыкающим шел бригадир. Рядом оказался Лешка Кривошеев. Хоть конвой и предупредил бригаду, чтобы в строю не разговаривали, но как тут вытерпишь, когда до рабочей зоны целый километр. И первым это правило нарушил бригадир. Он вполголоса обратился к Лешке: «С сегодняшнего дня ты будешь работать с Василием Васильевичем». – «С тем, что с бородкой? – переспросил Лешка. – Дед-то уж очень грозный». – «Он “крыс” терпеть не может. “Проныра” недавно переведен к нам из другой бригады и трудно привыкает к нашему порядку. Твой костюм хотел на чефир променять. Вот его Василий Васильевич и перевоспитывает по ходу дела. Он у нас варит каркасы стульев. Помощник его недавно освободился. Так вот это вакантное место займешь ты. Твоя обязанность будет – вставлять в приспособление спинку стула и ножки и подавать ему в кабину для сварки. Со временем сам освоишь профессию сварщика. У нас здесь, кто желает получить эту специальность, обучаются на производственных курсах без отрыва от производства».

Еще Лешка узнал от бригадира, что этот дед – бывший вор, давняя кличка – «Философ». В прошлом неоднократно судимый, он с такими же друзьями, как сам, работу считал за «подлянку», гастролировал по городам, занимаясь в основном квартирными кражами. Последний раз их долго выслеживали. И все-таки поймали. Отстреливаясь, он ранил одного из работников милиции. И за это намотали ему на всю катушку – пятнадцать лет строгого режима. Теперь осталось отбывать год. Под конец срока перевели со строгого режима на общий, так как пошел на исправление: занимается в художественной самодеятельности, на гитаре «шпарит» исключительно. Мужик грамотный. Много читает художественной литературы. Вот только трудно избавляется от блатных слов. В беседе интересен. Не соскучишься.

Когда вошли в промзону, Кривошеев подошел к Василию Васильевичу, стоявшему у сварочной кабины, поглядел на него. Тот спросил: «Ты чего на меня так примитивно смотришь?» Лешка ответил: «Бригадир меня заряжающим к тебе ставит!» – «Ну и добро! – оживленно произнес Василий Васильевич. – Значит, сейчас «пахать» начнем! Не смотри, что я такой-сякой, сто раз мазаный и “ботаю по фене”. Я в людях разбираюсь. И дружбу ценю».

Подошел бригадир. Представил Василию Васильевичу Лешку. Сказал несколько слов им и отошел. Дед дал Лешке приспособление, показал, как надо вставлять в него ножки и спинку стула. Кривошеев сначала путался, на место ножек совал спинку, но дед терпеливо поправлял.

Осмыслив под старость лет свою непутевую жизнь, Василий Васильевич горько переживал за молодых людей, которые свободу меняли за рюмку водки, ленились работать, а попав в лагерь, оказывались под влиянием неких «проныр». «Проныра» уже несколько раз предлагал Кривошееву покурить анаши, когда тот получал посылку, совал какие-нибудь таблетки, от которых можно было получить кайф. Но, видя постоянное присутствие Василия Васильевича, отстал. Лешка с каждым днем незаметно для себя втягивался в работу, и теперь уже он торопил деда, а тот не снижал темпа. И к концу рабочего дня, сверяя показания сварщиков, гордился, что у них норма перевыполнена, да с отличным качеством. Выучившись на сварщика, Лешка через год заменил Василия Васильевича, сам стал каркасы варить, когда тому прозвенел звонок.

«Эх, Лексей, – на прощание горько вздохнув, произнес Василий Васильевич. – Коли бы мы на свободе так с тобой вкалывали, мы бы и понятия не имели, что такое тюрьма и лагерь. Ты деньги, здесь заработанные, высылай матери с бабушкой. Радуй их. Ну, прощай! Говорят, хрен с лаптем никогда не встренутся, а мы, Бог даст, еще на свободе, может, свидимся! – и продолжал внушать Кривошееву: – Ты хорошо работаешь, у тебя и в быту порядок, но, помимо всего прочего, продолжай посещать художественную самодеятельность. Я тебя научил играть на гитаре, исполнять песни. Будь добр, ходи на эстраду. Весели друзей. Заодно не увидишь, и как комиссия по условно-досрочному освобождению заявится. Может, освободят досрочно». Василию Васильевичу хотелось, чтобы у Лешки нисколько не оставалось времени на шкодничество. Дед уважал Лешку за его здоровье, силу, молодость, за его неразвращенную душу. Он в нем видел себя в молодые годы. И жалел. В клубе на репетициях Кривошеев перенял у него много песен. Одну из них – «Студентку-медичку» – исполнял чаще всего:

Еще за неделю до освобождения Василия Васильевича, как-то придя с работы в свой барак, Лешка получил два письма: от Федьки Варенова и из дома. Отвечала бабушка. Он все просил, чтобы они привезли чего-нибудь послаще. В столовую Кривошеев ходил нехотя – до сих пор скучал по вольной еде. Из дома по установленному режиму ему высылали посылки и привозили передачки. Да он и сам на заработанные деньги покупал из лагерного ларька кое-что. Но все ему казалось мало.

Лешка еще раз вынул из кармана письмо, развернул, стал читать вслух, чтобы и дед слышал: «Добрый день, дорогой внучек! Замучил ты нас своими сладостями. Так бы ты заботился о своем здоровье на воле, смотришь, и не попал бы туда, где находишься. Сколько мы с твоей матерью твердили тебе, что дурное дело не хитрое – вино пить. Ты вон гнилые прясла не мог сменить на новые, тебе лень было сходить в лес за жердочкой. С яблонь сухие сучки спилить все только обещался. Ну, до свидания! Мать опять заболела. Из больницы тебе напишет. Извел ты ее всю. Выздоровеет, опять приедет к тебе. Привезет всего, чего просил».

Федька Варенов писал из армии, что его на гражданке с отцом по телевизору показывали как хороших работников. «Графа Монте-Кристо» он давно отдал. Просил не обижаться.

«Про книжку я давно уже забыл. А вот мать жалко», – начал было Лешка. «Сейчас не время предаваться печали, – прервал его дед. – Все равно уж вчера не вернешь, а от завтра не уйдешь. Напиши, успокой их, особенно мать, давшую тебе жизнь, любящую тебя, переживающую за тебя и полившую твой бесталанный путь своими горькими слезами, мол, освобожусь, все дела переделаю. Ее вылечит лишь твоя свобода. Освободишься – работай. Где-нибудь, но работай. Не пей. Пьянствуют нынче только дураки. Ты думаешь, какая разница между верблюдом и пьяницей? Верблюд может две недели не пить, но работать. А пьяница, наоборот, может две недели пить, но не работать. Не думай, что тут я тебя критикую. Я и сам был таким. Молодым. Бестолковым. Да спроси каждого отбывающего здесь срок, и почти каждый признается, что прошел этот горький путь. Вот я сейчас подумал про себя: вроде жил, а вроде и не жил. Жизнь-то бегом пробежала. И мимо. Ощущение осталось такое, будто я плутал возле цветущего сада, где благоухали роскошные цветы, которыми я полюбоваться хотел и вдоволь надышаться их распространяющимся ароматом, но не сумел. Не той дорогой шел. Но, с другой стороны, я прожил жизнь с изнанки и видел то, что не всем во сне снилось. Я уже давно мечтаю написать книгу. Помнишь, у Максима Горького есть книга «Мои университеты», а у меня будет «Университет солнца». Ты поживешь с мое, может, тоже напишешь. Ты парень смышленый».

Василий Васильевич освободился. А через год после него Лешку Кривошеева вызвали на комиссию по условно-досрочному освобождению. Спросили фамилию, имя, отчество, год рождения, статью, срок. Где работает? Кем? Чем занимается, кроме работы? Лешка на все вопросы ответил. Похвалился, что он здесь, в лагере, в свободное от работы время участвует в художественной самодеятельности, поет.

«Вот здесь вы поете да пляшете, – строго сказал судья, – а родители дома, наверное, по вашей милости убиваются, плачут». Кривошеев в растерянности пробормотал: «У меня мать только да бабушка!» – «Тем более, – ответил, как отрезал, судья, – безотцовщина к тому же. Освободи вас, вы опять воровать станете, вино пить». Лешка промолчал. Два года в лагере прожить – сказать легко. Лично у него они прошли, как два века. Вокруг лагеря высокий забор. Да кроме забора, по эту и по другую сторону в два ряда колючая проволока. На каждом углу вышки, на которых солдаты с автоматами. Здесь сам себе не хозяин.

Начальник отряда, присутствовавший на комиссии, встал, сказал несколько слов в защиту Кривошеева, и его освободили.

Ему дали переодеться в свою вольную одежду, которую два года тому назад сдавал в лагерную каптерку. Попрощался с товарищами и окрыленный надеждой на свободную жизнь покинул лагерь.

Сойдя с поезда, посетил сначала универмаг, купил на заработанные в лагере деньги рубашку, костюм, ботинки, легкую курточку, затем, переодевшись во все новое, по старой привычке зашел в пристанционную пивную. Тяжелый, удушливый запах пива и вина с ног сшибал. Купил в буфете бутылку водки и поспешил на автобус.

В автобусе напротив сидели две девушки – Лена и Тоня (так они называли себя). Разговаривали о медицине. Лешке нравился их веселый щебет. Возвышенные чувства овладели им. Одна из них, Тоня, курносенькая, белокурая, увидев из окна автобуса цветущую черемуху, обрадованно воскликнула: «Черемуха!» В ясных девичьих глазах ее засиял притягательный свет, от которого Кривошееву защемило душу. «Как я люблю, когда парни дарят девушкам букеты черемухи, – тихо промолвила она своей подружке и капризно добавила: – Мне еще никто-никто не дарил». И с таким упреком впилась своими голубыми глазами в Лешкино одухотворенное лицо, будто именно он, а никто другой, был виноват в этом. Кривошеев благодарно посмотрел на девушку. Ему вспомнилась песня про студентку-медичку, и он спросил ее: «Вы не в медицинском институте учитесь?» – «В медицинском, – ответила она. – А откуда вы знаете?» – «Да я так», – сказал Лешка и замолчал. Он никогда не видел такого приятно возбуждающего душу взгляда, таких красивых, обтянутых легким платьем грудей, никогда не слышал такого ласкового голоса. Весь ее внешний вид действовал на него дурманяще. Душа размякла. Зародившаяся в сердце сладкая боль разлилась по всему телу. Он подумал: «Родная, я б тебе подарил самый наилучший букет, какого еще никто никому и никогда не дарил на свете».

От наплыва мучительно-любовных чувств на его вспыхнувшем лице появилась сконфуженная улыбка. Учащенней забилось сердце. Какая-то непонятная лихорадочная дрожь наполнила тело. Дрожащими пальцами он провел по вспотевшему лбу и вспомнил, что у него короткие волосы. «А вдруг она догадается, что я из лагеря?» – промелькнуло в Лешкином сознании. Хотел достать из брючного кармана носовой платок, но в нем торчала бутылка. Кривошееву стало совсем не по себе. В это время как будто кто-то невидимый с идиотской усмешкой прошептал ему: «Куда ты лезешь к невинной девушке? Ты не достоин ее!»

По причине Лешкиного молчания девушка смущенно опустила голову, огоньки ее милых глаз потухли. Кривошеев, не помня себя, протолкался к выходу и с отчаянно колотящимся сердцем спрыгнул на первой же остановке. Завернул в городской парк. И только сейчас заметил, как цветет черемуха. Он издалека почувствовал ее аромат. От ослепительного солнца на кустах ярко зеленела молодая листва. Лешка сел на скамейку. Голову, изнемогающую от тоскливых дум, обхватил обеими руками. Подумал: «Плохое прошлое не выкинешь из своей биографии и, как бы ни хотел, – не отречешься от него». В своем сознании еще раз представил образ той девушки и посожалел, что таким коротким было его очарование. «К черту все сомнения, – убеждал он себя. – Нужно увереннее и крепче ступать по земле и перестраивать свою жизнь не мешкая».

К Лешке на скамейку присел молодой человек с дипломатом в руках. Его небритое лицо выражало беспокойство. Он попросил закурить, сам косо глянул на карман, из которого высовывалась бутылка. Кривошеев с сочувствием произнес: «Я никогда не курил, но вином увлекался. Теперь каюсь». Вынул из кармана бутылку и предложил: «Могу угостить!» Молодой человек поглядел на Лешкину челочку и, в знак согласия кивая головой, с благодарностью проговорил: «С удовольствием принимаю твое угощение». Взял бутылку. Открыл свой дипломат, заполненный книгами и тетрадями, достал из него завернутые в газету недоеденный кусочек сыра и рюмку. Трясущимися руками налил в нее водки и с жадностью выпил. «Можно я еще одну налью? – спросил он Кривошеева и, еле сдерживая слезы, сказал: – Я студент. У меня в институте нелады, поэтому вчера вусмерть нарезался». – «А я сразу усек, что ты с похмелья, поэтому и предложил», – признался Лешка. После второй выпитой рюмки студент продолжил свой разговор: «У нас, у многих людей, слабость к вину. Всегда ищем в нем спасение от всяких неприятностей, но оно дает лишь временное облегчение. Конечно, слава Богу, и на этом».

Выходя из парка, Лешка Кривошеев увидел возле цветущей черемухи двух девушек, которые совсем недавно сидели рядом с ним в автобусе. Они тянулись к веткам черемухи, но не доставали до них. Увидев Лешку, в один голос начали просить, чтобы он им нарвал по букету. Лешка с радостью рвал. Выбирал ветки попышнее. «Как вас звать?» – нетерпеливо спросила его Тоня и протянула ему руку. «Алексеем», – улыбаясь, произнес он. «А меня Тоней. Подружку Леной». – «Очень приятно». – «Вы еще придете сюда?» – спросила Алексея Тоня. «Обязательно приду. Хоть завтра. Только назовите время». – «В двенадцать часов дня».

Кривошеева дома ждали с нетерпением. Елена Васильевна, похудевшая, с множеством седых волос на висках, к его приезду испекла пирог, наварила мясных щей. Увидев сына, заплакала. Поцелуям не было конца. Бабка тоже долго не могла наглядеться на Алешку. Размахивая костлявыми руками, обнимая его, говорила: «Алешенька, родненький, ты как не из заключения прибыл. Нарядный, свежий. Уж, пожалуйста, дурь-то выкинь из головы, не балуй больше. Отец Федьки Варенова обещал устроить тебя сварщиком к ним в совхоз. Сварщики у них большие деньги зарабатывают».

Лешка к утру крепко заснул. Когда проснулся, мать уже ушла на работу, а бабка на кухне готовила завтрак. Он посмотрел в окно. От чистых лучей утреннего солнца на листьях тополей блестела роса. На карнизе соседнего дома мирно ворковали голуби. Кривошеев смахнул навернувшиеся слезы – слезы счастья. Он сегодня пойдет на свидание с любимой девушкой. И обязательно купит большой букет роз. Тоня любит цветы.

1981 г., 2000 г.

Ласточкины гнезда

И удивлять, и удивляться

Неблагодарное дело комментировать произведения того или иного автора. Да и беспристрастный читатель сам разберется: или полистает странички и положит книжку на дальнюю полку, или просидит до утра, не смея оторваться от чтения.

«Ласточкины гнезда» – очередная книга Евгения Молостова, как и предыдущие шесть, о том, как говорит сам автор, что «прошло через его жизнь и душу. Хочется добавить: прошло или пока не прошло через нашу жизнь и душу – отсюда и очарование книги, которую еще перечитаешь не раз.

Работать с Евгением Павловичем, а еще больше общаться (при встречах, читая его книги) – всегда истинная радость. Это легкий по натуре и на подъем человек, вечно спешащий что-то увидеть, с кем-то встретиться. Кажется иногда по-юношески немного наивным… Но в этом как раз и прелесть. Увидеть, услышать то, что для других без цвета и звука, серо и обыденно. Сюжеты его зарисовок вроде незамысловаты, но как точно, зримо переданы на бумаге.

Евгений Павлович не перестает удивлять своим живительным творчеством, потому что не перестает удивляться сам всему, что вокруг него. А значит, будут новые находки, новые открытия, новые книги.

Николай Румянцев, член Союза журналистов России

Птицы моего детства

Ласточкины гнезда

В мое давнее детство ласточки лепили гнезда и в мезонинах домов, и во дворах наверху под стропилами. А по голым крутым берегам речки Рахмы, что течет из города по Афонинскому лугу, гнездились в земляных норах. Мы, ребятишки, тогда пытались достать детенышей ласточек из этих дыр, чтобы посмотреть на них, но попытки были безуспешными: проход до гнезда был узким и длинным. Редкая пара ласточек сделает свое гнездо несовершенным и в неудобном месте. Птицы умные, трудолюбивые и оптимистичные. Их жизнерадостность передается и человеку.

Мы тогда не различали ласточек: касатка ли она, береговушка ли. Для нас они были все одинаковые. Но стрижей отделяли. Это хищные птицы. Я видел, как они в скворечницах разоряли воробьиные гнезда.

Сейчас в нашей деревне ласточек стало меньше. А по берегам речки Рахмы их вообще не видно. Раньше там находился конный двор. Теперь его не стало. Не стало и мошкары, и прочих насекомых, которыми питаются ласточки.

Я теперь живу в поселке Селекционная станция, здесь ласточек тоже очень мало. Но пару лет назад, в начале сентября, я ходил по перелеску невдалеке от железнодорожной станции «Ройка». Искал грибы. Рядом с одним из зданий очистных сооружений услышал радостный лепет. Подошел поближе: через фрамугу туда влетали ласточки.

Увидев работника этого предприятия, я спросил: «Разве ласточки не улетели? Потому что я читал в какой-то газете, ласточки уже покинули наши края!?» Он ответил: «А у нас, похоже, и не собираются еще улетать!»

Первое, куда я ступил, было рабочее помещение. Внизу работал насос, шума которого ласточки не боялись. Когда я заглянул на потолок, то увидел в разных углах два ласточкиных гнезда. Рабочий мне сказал: «Первое – родительское. Из него вышло пять птенцов, которые слепили вот это второе гнездо. И потом тоже вывели своих птенцов».

В минуту нашего разговора подросший малыш, устав летать, присел на кирпичный выступ. Но родители не дали ему отдохнуть: в полете спихнули с выступа и тут же начали показывать виртуозные пируэты.

Я порадовался за птиц своего детства. И с того дня стал пристально вести наблюдения за пернатыми на станции, надеясь, что они станут первыми ласточками новой колонии.

К середине сентября погода испортилась. Дождь сыпал, как из сита. Ласточки пропадали по двое, а то и по трое суток, затем возвращались опять в свои гнезда. Перед отлетом, несмотря на плохую погоду, родители упорно продолжали учить своих птенцов летать. Птицы, наверное, ждали «летной» погоды, но так и не дождались. Улетели на юг в конце сентября. Порознь. И в разное время.

Дежурные станции закрыли фрамугу только через неделю, досконально убедившись, что гости уже не вернутся.

Мы очень беспокоились, прилетят ли ласточки весной. К нашей радости, они прилетели. Налепили еще гнезд. В конце августа, когда они вновь улетели на юг, я посчитал – их стало семь.

В нынешнем году я зашел к старым знакомым в июле. В рабочем зале стояла тишина. Дежуривший рабочий сказал: «Первый выводок уже «выписался». Гнездуется рядышком. Родители высиживают второй».

В этот раз гнезд уже тринадцать. Ласточкам здесь понравилось.

30 июля 2000 год

Теперь ласточек становится все меньше. И все реже слышим

над полями пение жаворонков, перекличку перепелов, дергачей.

А при вспашке полей за трактором вместо грачей

устремляются чайки. Май 2020

Запасливая сорока

В начале ноября в наших краях выпал первый снежок на сырую землю. За окном появились синицы, как бы заявляя о том, что скоро начнутся холода. Они очень подолгу с любопытством заглядывали в окна и этим поторопили меня прибить за окном кормушку.

К моему удивлению, когда я в нее насыпал хлебных крошек, и синицы, и воробьи не очень-то охотно клевали. А это означало, что кроме кормушки, птицы находили для себя корм в других местах. Через неделю выпал большой снег. Тут налетели и синицы, и воробьи. За окном послышался гвалт и писк. Синички обычно уступают воробьям. Отлетят в сторонку и наблюдают, ждут своей очереди. Но это пока они не голодны. Голод заставляет и их отстаивать свои права.

Нынче я видел, как на кормушку прилетел поползень. Разогнал и робких синиц, и драчливых воробьев, крыльями загородил все хлебные крошки, дескать, это все мое, а сам к ним не притрагивается. Меня это озадачило. Я часто вижу, как он обследует деревья. Значит, думаю, питается разными букашками, насекомыми. И я ему отдельно подвесил кусочек мяса. Смотрю, клюнул его и больше не стал. В другой раз прилетел. Опять крылья растопырил. Стал набирать в клюв хлебных крошек.

Под моими окнами березовые посадки. И мне было видно, как он рассовывал их в разные щелки коры деревьев. Таскал долго и на различные расстояния. Прекрасно понимая, что голод не тетка, на черный день все сгодится.

Хочу привести давний пример с сорокой. Там, где я работаю, зимней порой тоже приходится подкармливать птиц. Однажды недалеко от входной двери здания я раскрошил черствую хлебную горбушку. Налетели воробьи, синицы. И сорока тут как тут. Эта вся мелкота от нее, естественно, разлетелась врассыпную. А она, как настоящая воровка, с жадностью набирала в клюв хлебных крошек. Да выбирала те, что покрупнее, и улетала. И так несколько раз. Мне показалось подозрительным: не может же она так быстро съедать свою пищу.

Подсмотрел. Она долетала до местечка, расположенного сбоку здания. Как мне показалось тогда, проглатывала то, что было в клюве зажато, и начинала чистить свой клюв о снег. Поразился я тогда ее аппетиту.

Через месяц-другой чисто случайно увидел сороку на том же самом месте. В этот раз она, плутовски озираясь по сторонам, свою голову совала глубоко в снег. Неужели, подумалось мне, она тогда прятала хлеб, а теперь его достает? Ведь за это время не один раз ложился снег, дули вьюжные ветры. Стало кругом голо. Никаких примет. Кочки и те заровняло. Единственный признак – рядом стояла одинокая ветка полыни.

Накинув на себя пальто и обувшись в валенки, я выскочил на улицу и полез в сугроб. Хотелось убедиться в хитрости птицы. Завидев меня, сорока что-то по-своему громко проверещала и скрылась. Снегу было много. Добравшись до примеченного места, я увидел глубокую ямку, а в ней – облепленные снегом хлебные крошки. Значит, она тогда не клюв о снег чистила, а таким образом свой запас зарывала.

Зима 1998 г.

Воробей

В моей старой скворечнице на садовом участке нынешней весной опять поселились воробьи. Недавно все хлопотали вместе. И самка и самец. Из скворечницы выкидывали разный хлам, а в нее затаскивали новый материал: сухие стебельки травы, различные ворсинки и пушинки. Сейчас, к середине мая, самки не видать. Высиживает яйца. А самец, сидя на крыше скворечницы, переживает за нее, заодно хвастливо рассказывает всем, что он ведет свое домашнее хозяйство лучше всех. Например, скворечница хоть и старая, и в ней не совсем просторно и уютно, как в новой, зато само гнездо почти из одного пуха. И насчет корма у него тоже всегда полный порядок. И как бы другим в доказательство он принимает деловитый вид и летящую мошку ловит налету.

Серая ворона, сидящая неподалеку, не раз уже слышала бахвальства воробья. Ее всякий раз нервировало это, но она все сдерживала себя, прекрасно зная, как суровой и метельной зимой воробей, нахохлившись, прячется под застрехой и пищит: «Чуть жив… чуть жив…». Теперь, когда пригревает солнце и зазеленело вокруг, он громко, на весь свет бахвалится: «Семь жен прокормлю…!» На этот раз ворона не выдержала и закричала: «Ка-а-к!… ка-а-к!» – «А вот так..! а вот так..!» – дразня ворону и, как бы поддерживая воробья, затараторила вездесущая сорока. К ней присоединилась любопытная синица, она изо всех своих сил пропищала: «Еще бы..! еще бы..! Каждый день…! не спит..!» У пруда, невдалеке от зеленого луга, услышав птичий базар, просвистел кулик. Жаворонок, наблюдавший всю эту картину, прыснул со смеху и взмыл высоко в небо.

Но воробья не смутишь. Он уверен в себе. И говорит всем то, что есть на самом деле.

Сейчас его больше всего волнует подруга. Поэтому он далеко от скворечницы не улетает. Изредка заглядывает в нее. Немного посуетится и вновь начинает беспокойно твердить: Чай ведь.., чай ведь…» Переполненный нескрываемой радостью и надеждой, он спит и видит, как они со своей желанной подругой скоро будут таскать корм для своих птенцов. И ждет – не дождется.

Июнь 1992 г.

Ястреб и голубь

Это произошло в один сентябрьский полдень, в начале бабьего лета. Когда серые неровные тучи, гонимые незатихающим ветром. пролились, наконец, нудными, коробящими душу дождями и высветили до прозрачной синевы высокое небо.

Я шел посадками вдоль края убранного поля, среди нарядных берез и пожелтевших тополей. Теплый ветерок играл опадающей листвою. В пожухлой густой траве наводили своеобразный шорох различные насекомые. Неугомонно стрекотали кузнечики.