Кенгуру на фресках
- -
- 100%
- +
Мы поддерживаем друг с другом радиосвязь, которая из-за активности здешнего солнца чудовищна, и изредка собираемся вместе, чтобы вспомнить, кто мы на самом деле, поделиться опытом жизни или просто поплакаться друг другу в жилетку.
Один из наших каким-то чудом устроился личным алхимиком у одного, склонного к ереси, графа из захолустья. Чем он занимается в подземельях графского замка кроме поиска для престарелого вельможи эликсира молодости точно неизвестно, но он каждый раз приносит с собой хорошую бутыль сивухи, выгнанной из местных злаков. Она идет на ура. Так как среди нас большинство мужчины, то можно представить себе, как со временем становится весело.
Хотя мы выбираем для встреч зимние ночи в самые трескучие морозы и места поглуше, но все равно нас изредка кто-нибудь да видит. Потом по округе долго ходят слухи о шабаше нечистой силы, обрастающие все более живописными подробностями. Следствием этих слухов, как правило, являются экзорсистские экспедиции, снаряжаемые местными епископами. После того, что они там совершают, у нас совершенно отпадает охота посетить это место вновь. Действительно, кому-нибудь, вроде местного Лютера или Кальвина, объявиться в этой цивилизации не помешало бы. Хотя бы поотменяли эти мерзкие религиозные символы и гадкое действо таинства причащения.
Только любая палка всегда о двух концах и никто не даст гарантии, что не возникнет такого явления как тотальная охота на ведьм, которая в наибольшей степени свирепствовала именно в странах, где победу одержала реформация. Немцы, например, увлекшись, сожгли на кострах, заодно с «ведьмами», стольких своих красивых женщин, что это не замедлило сказаться на наследственности. Настолько сказалось, что фраза: « Вы так красивы, что просто удивительно, что вы немка!» расценивается как комплимент.
Отчего же меня так волнует вопрос охоты на ведьм..?
Неужели еще не догадались, что я— женщина!
Быть женщиной – нелёгкая доля. Говорят, что женщины куда выносливее мужчин. Однако, какой прикажете быть, чтобы их выносить!? Все мужчины, и здешние не исключение, одинаковы.
Правда, в данных условиях, от них какой-никакой прок есть, если рассматривать глагол «есть» в гастрономической ипостаси. Что ж поделать? Там, на Земле, философ Иоганн Фихте, определяя предназначение человека, изрёк: «Я есть, потому что я есть!»
Просто, как всё гениальное!
Конкретно к настоящим условиям, осмелюсь добавить от себя для парафраза: «Я есть, потому что я есть и поэтому надо есть!» И есть действительно надо, как и быть!
Что, вернее, кто сегодня в меню?
Сегодняшний день потенциально удачный для охоты. В долине стал лагерем рыцарский отряд. Не очень, правда, хорошо, что все они отнюдь немолоды. Не первой, так сказать, свежести. Из свежести только напускной лоск. Внутри же… С гармонией и здесь проблемы. Как и везде, мере хорошего сопутствуют несколько мер плохого. Лоск, лоском… Эти плюмажи, блеск надраенных лат, оружия, пуговиц и пряжек… И гигиену они соблюдают… Но староваты они, староваты. После определенного возраста мужское мясо начинает отдавать аммиаком, и чем старше, тем зловоннее.
Наемники и гвардейцы, те помоложе, но и те и другие пренебрегают гигиеной до педикулеза, чесотки и фурункулов.
В обоих случаях приходится перебирать.
Рыцарский лагерь ещё не спит. Зимой «темнеет» рано. Моросит меленький, прохладный дождик—по местным понятиям «снегопад». Шатры разбиты в строгом порядке на равном удалении друг от друга. Горят костры. Дерево здесь пропитано смолой, по качеству не уступающей напалму, и горит ярко, как вольтова дуга. На фоне костров люди как тени. На огонь лучше не смотреть— слёзы градом.
Иду опустив глаза долу.
В лагере вечерняя суета. У костров теснятся закутанные в шубы люди—это рыцарские слуги, конюхи, оруженосцы, все, кому нет хода в рыцарский шатер. Среди них совсем нет молодежи. Все уже пожившие и менее аккуратные, нежели их хозяева.
Фыркают и хрупают овсом стреноженные кони с сумами на мордах.
По лагерю бродят разные типы с меркантильными интересами. Средь них и я. Изображаю падшую женщину, торгующую телом. Проще говоря, проститутку.
Здесь снует народ из разных деревень и местечек, достаточно удаленных друг от друга, чтобы не опасаться быть принятой за чужую. В «темноте», под лунным светом, в «неярких» отблесках костров да еще в зимней одежке вполне удается сохранять своё инкогнито.
Шуба надета на голое тело, но всё равно жарко. Идти приходится медленно, плавно, подстраиваясь под движения аборигенов. Мои нормальные движения раза в два быстрее, чем самые резкие любого из них.
Хорошо, что идет дождь. Он сбивает запах, идущий от тел. С непривычки может и вывернуть. Аромат прогорклого жира и еще чего-то с душком мало кому придется по вкусу.
Стараюсь подойти как можно ближе к шатрам.
Зачастую мне швыряют мелкую монету, чтобы я убиралась и не маячила, иногда просто гонят прочь рыцарские пажи, которые, под стать своим хозяевам, тоже не первой молодости. Эти пусть гонят, но кто-то же в эту ночь подзовет меня к пологу шатра на предмет торга. Поторговаться есть за что. Во-первых, я, по местным меркам, красавица, хотя и бледновата. Во-вторых, умею себя подать. Стриптиз здесь еще не изобрели и потому я могу дать фору любой из местных гейш. В-третьих, деньги нужны всем, даже таким «вурдалакам» как я.
– Эй, дорогуша!– Это адресовано мне.
Окликнувший меня не слишком молод, но есть надежда, что его господин будет помоложе. Могу поспорить, что окликнул он меня не для себя. Бравый «парень» стоит у полуоткинутого полога шатра с ослепительным факелом в руке. В своих кожаных, мехом внутрь, непромокаемых одежках он похож на авиатора эпохи братьев Райт.
– Подойди сюда, – манит он меня к себе свободной рукой, облаченной в кожаную рукавицу.
Я послушно иду на зов.
Пламя факела как электросварка. Глаза, поэтому, долу. Хотя и не только поэтому. И приличия соблюдены, и глаза не страдают – двойная польза. Жаль, что здесь не принято закрывать женщинам лица паранджой. Никогда бы не подумала прежде, что о подобном можно сожалеть.
– Сколько? – пожилой паж лаконичен и деловит.
Я думаю, что он прекрасно знает тарифы, но намерен поторговаться, чтобы урвать крошку и себе.
Плохи дела у здешнего рыцарства, коли так побираются их слуги. Что ж поделать, законы истории неумолимы и здесь. Процесс централизации монаршей власти в отдельно взятой стране не терпит ни космополитизма, ни юридического иммунитета рыцарского сословия. Рыцарская же гордость не допускает никаких компромиссов. Рыцарство пошло против ветра истории, который уносит его в небытие.
Сносу в небытие здорово пособляет такая новинка как огнестрельное оружие. Благодаря ему всякая дворянская мелочь подалась в королевские гвардейцы, а местные Робин Гуды легализовались в наемников. И тем и другим король предоставляет оплачиваемое занятие по душе – раскулачивать ставшее на пути исторического прогресса рыцарское сословие. Рыцари сопротивляются как могут, но их дело неуклонно идет к проигрышу. Среди них уж почти нет молодежи. Молодых повыбили в боях. Не в тех боях, к которым их готовили с самого детства. Старых вояк еще спасает интуиция, наработанная за время боевой жизни. У молодых же не было и той жизни, чтобы хотя бы научиться распознавать смерть в иных ипостасях, нежели в тех, которые до сих пор олицетворяли лишь острие и клинок. Они пали жертвой неведения того, что наступили новые времена. Прежнее поколение не знало таких быстрых перемен и готовило себе смену в рамках старых традиций. Результат – рыцарство лишилось преемственности и сейчас просто дерется до конца, стремясь подороже продать свою погибель.
– Ты оглохла? Сколько? – нетерпеливо переспрашивает паж.
Я называю цену.
– Дорого. Сбавь маленько.
Он намерен торговаться. Что ж, поторгуемся. Цена все равно малость завышена.
Паж не промах и предлагает едва ли не половину минимальной цены.
– У меня все таки две ноги, а не четыре, – искренне возмущаюсь я и назначаю свою. На этот раз возмущается паж:
– У тебя там что? Врата в райские кущи?
Он не представляет, насколько он прозорлив.
Я настаиваю на своем. Он все равно тратит не свое и унаследует большую часть имущества господина, которому сейчас так бойко выторговывает погибель.
– Соглашайся, дорогуша! Это достойная плата всего за четверть часа.
Такое предложение меня озадачивает. Торг всегда шел за ночь.
– Четверть часа – не на ночь же, – продолжает торговаться бравый молодец.
– Ты хочешь сказать…? – осеняет меня догадка.
– Да, дорогуша, я прошу для себя. И заработаешь, и комфорт рыцарский, и ночь будет свободна.
Я озадаченно молчу. Как низко пали нравы в этом королевстве.
– Ну, что молчишь, дура!? Или я кликну другую.
– Четверть часа? – Обретаю я дар речи. – Хорошо. Но если нас застанут? У господ рыцарей крутой нрав.
– Не застанут, – уверяет паж. – Господин на военном совете. Это надолго. Поверь моему слову.
– С каких это пор можно верить слову неблагородного?
– Не дерзи, дорогуша. Слуга, отдавший жизнь за своего господина, считается благородным.
– Никогда не пробовала с покойником, – подначиваю я его.
– Поверь, уж недолго осталось,– паж совершенно не обращает внимания на мою колкость. Нас обложили со всех сторон. Никаких шансов… Господа рыцари совещаются, как подороже продать свои жизни. Завтра мы идем на смерть.
– Мы? – я стараюсь, но в интонации вопроса все равно звучат нотки иронии. Никак не могу уяснить себе, что до той поры, когда здесь женщину будут считать более менее человеком, должно пройти несколько веков.
– Если ты не заткнешься, я изуродую тебе лицо! – Кинжал, блеснувший в его руке, под стать сверканию гнева в его глазах. – Меня посветят в рыцари на рассвете, но это, шлюха, не твое дело. Так ты идешь со мной?
Кинжал исчез. Вместо него в руке блестят монеты. Я согласно киваю, и монеты с легким звоном ссыпаются мне в ладонь.
Да уж, действительно, плохи их дела, если оруженосец ведет гулящую девку в шатер своего господина. Насколько я разбираюсь в местных обычаях, ему, по рангу, дозволено спать лишь на пороге, да и то не всегда внутри.
Бедняга, его угораздило родиться благодаря праву первой ночи. Из-за этого его до седых волос продержали в пажах-оруженосцах и возведут в долгожданный рыцарский сан лишь потому, что понадобились смертники, которые не разбегутся, когда станет действительно горячо. Расчет циничен и верен. Человек, который долго ждал и дождался, какое-то время совершенно перестает себя беречь. Однако, этот «мальчик-паж» решил урвать блага своего грядущего рыцарства авансом. Чтобы загодя примерить на себя рыцарское достоинство одного себя недостаточно.
Я проскальзываю внутрь шатра. Здесь освещение – лишь две лампадки, которые горят, как бенгальские огни. По местным понятиям – интимный сумрак. Тем лучше для меня: я все вижу, а меня не совсем.
Великовозрастный паж оставил факел снаружи, воткнув в землю перед порогом, чтобы не беспокоили. Он вглядывается в меня, пытается рассмотреть, но для него темновато.
В шатре – истинное логово мужчины. Причиндалы походного быта свалены в несколько куч. На первый взгляд беспорядок, но каждая куча строго функциональна. В этой куче одежда, в другой лошадиные седла, попоны и сбруя, в третьей вроде бы утварь, скатерти, полотенца. Лишь оружие и доспехи, аккуратно зачехленные, разложены в строго регламентированном порядке, с правой стороны от входа.
Жители этой планеты, как и земляне, в подавляющем большинстве – правши.
Походное рыцарское ложе скромно. Шкура мохнатого быка, застланная рогожей, которая одновременно может служить и простынью и одеялом.
Ото всего этого идет тяжелый дух… Мужчины…
– Ну, что же ты? –вопрошает оруженосец, – раздевайся! В голосе почти мольба. Он скачет на одной ноге, сбрасывая с другой сапог. Я рывком скидываю с себя шубу. Под ней ничего. Лишь пара туфель и тканые чулки чуть выше колен.
– О-о-о! – вырывается из груди пажа. Приятно слышать о себе такие отзывы.
– Задуй лампадки-то, – говорю я ледяным голосом, почти приказываю. Он спешит это выполнить, что как нельзя кстати. Пусть убавит свет. Иначе, если будет достаточно долго на меня пялиться, то сможет, несмотря на все свое возбуждение, разглядеть во мне кое-какие странности. Еще неизвестно, как отреагирует. Хорошо, если оцепенеет. Но может попытаться напасть или, того хуже, заголосить на всю округу. Ни того, ни другого не хотелось бы.
Я всего лишь женщина в стесненных обстоятельствах.
Благо, на сей раз все проходит гладко. В шатре почти мрак. Для оруженосца – непроглядная темень. Он стоит голый и возбужденный посреди шатра. Руки раскинуты, как у птицы крылья – ищет меня.
– Ты где? – почти шепотом зовет он.
– Здесь, – также шепотом отвечаю я и подхожу к нему вплотную.
Мои движения быстры и стремительны. Если бы он меня видел, то воспринял бы так, словно я пропала вдали и возникла вблизи. Я прикасаюсь к нему, и он вскрикивает. Мои прикосновения для него холодны как лед, которого здесь никогда не бывает. Он инстинктивно пытается отстраниться, но уже поздно. Я вгрызаюсь в его шею и начинаю жадно глотать его кровь, которая, пульсируя, бьет из раны. У меня хватит сил, чтобы пресечь все его попытки вырваться на волю.
Первый глоток лишь на краткий миг показался упоительным и сладким, а потом все пошло комом.
У них тоже есть резус-факторы крови, и у этого парня он оказался отрицательным. Надо же, мне попался раритет. На вкус же он оказался чем-то навроде того, как если бы настроиться на пиццу хорошо проперченную и с хрустящей корочкой и укусить… А под этой корочкой – пресное сырое тесто. Полное разочарование вперемежку с отвращением. А выплюнуть нельзя, ни в коем случае нельзя. Я перетерплю!..
Но что это!? Откуда это он взял!?
Собрав последние остатки сил, оруженосец как-то извернулся и теперь тычет мне прямо в лицо своим мерзким религиозным символом.
Их пророк во время одного из своих похождений усмирил ропот голодной толпы последователей, выкинув следующий фортель. Он публично испражнился себе в рот, казав пример, как решать пустячные проблемы самим, а не беспокоить Всевышнего, клянча у него чудес по мелочам. Как бы то ни было, но теперь это действо лежит в основе отправления принятого здесь религиозного культа. Своеобразный путь спасения. Радикальный. Не убийственный. И на редкость гадостный. Словно в насмешку над обстоятельствами, сделавшими нас, землян, вурдалаками этого мира.
Фигурка пророка, изогнувшегося так, что он напоминает ящерицу, пожирающую собственный хвост. Кажется, этот символ заполонил весь мир. Его можно увидеть едва ли не на каждом перекрестке, на стенах и на крышах. Эти фигурки болтаются на шнурках и на цепочках на каждой шее.
И моя жертва теперь тычет ею мне прямо в лицо. Он же должен был снять его с себя перед грехом! Не снял… Слишком спешил согрешить.
Я тоже не доглядела. Мерзость! Это выше моих сил! Он уже мертв. Жизнь из него ушла. Я отпускаю его мертвую плоть, и она валиться как куль.
Его жизнь, отнятая мною, во мне не держится. Меня начинает выворачивать наизнанку, и я ничего с собой не могу поделать. Гадость! Во истину языческий рвотный символ. Их духовники годами тренируются, чтобы проделывать этот трюк. Местные от вида этого действа впадают в экстаз. Меня же рвет, рвет неудержимо и беспощадно. Судороги сотрясают мое тело, а сознание заволакивает глубокое, как омут, чувство стыда.
Поцелуй на прощание
Шершень привык брать своё. С тех пор, как он в четырнадцать отобрал у пьяницы-отца зарплату, которую тот всё равно пропил бы, и, таким образом, взял полагающееся себе. Он подкараулил его в компании ещё двоих выпивох на аллее, обрамленной зарослями туи, которая вела в одно из местечек, где можно было бы спокойно предаться возлияниям, не опасаясь милицейского патруля, и выпрыгнул из них, словно кошка, с пронзительным визгом. Троица, уже предварительно нагазованная перед основным выпивоном, отметившим бы акт получки, и не ожидавшая ничего подобно, лишь выпучила три пары глаз, в которые тут же сыпанули солью. Кристаллы крупной серой соли, шесть копеек за пачку, вмиг превратила отца и его собутыльников в подобие слепых котят. Пока они, матюгаясь терли глаза, обливаясь воистину горькими слезами, Роман ловко чиркнул лезвием «Нева», вспоров нагрудный карман рубашки, в котором папахен обычно доносил до семьи жалкие остатки получки или аванса, выхватил стопку сложенных вдвое разноцветных бумажек, и был таков
Тогда он вдоволь наелся недоступных доселе шоколадных конфет и даже хотел купить вожделенный велосипед, но злой и костлявый дядька-продавец схватил его за руку и грозя позвать милицию стал допытываться откуда у него, сопляка, такие деньги. Потом он взвыл от прокушенной в кровь ладони, пахнущей дешевым одеколоном, а Роман задал из магазина стрекача.
Он бежал, тогда ещё простой мальчик, по имени Рома, стискивая в кулаке деньги, и вдруг как-то понял, как важно и нужно быть сильным, чтобы получить и отстоять то, что положено тебе. Во рту тогда он ощущал солоноватый вкус крови и вкус этот впредь начинал ощущаться им, когда он видел что-либо ещё не принадлежащее, но причитающееся ему, и вопрос обладания этим был лишь вопросом скорого времени. Шершень в такие моменты становился подобен акуле, которая ощутив вкус и запах какой-то мизерной частицы крови ринется за многие мили морского пространства за добычей и ничто не может стать ей преградой. Вещью ли, человеком ли—теперь он мог позволить себе обладать ими, потому что он стал сильным и опасным. Сильный не ждет ни дозвола , ни очереди—сильный берет и отбирает. Лишения—удел слабых и малохольных.
Сильнее или равного себе Шершень, по крайней мере на своей территории, уже не встречал давно. Может судьба и схлестывала его с теми, кто был и посильнее, но они шли напролом, не учитывая его коварства, чем он особенно был опасен. В результате, ценой черепов, оставшихся от нескольких буйных голов, он получил репутацию того, кого лучше не трогать и кличку Шершень.
Кроме как Шершень, в известных кругах он был известен кое-кому как Берия, а кое-кому как Негоро.
Берия – потому что очень любил красивых женщин, точнее насиловать их, предварительно вколов им хорошую дозу кое-чего, что обеспечивало жертве кайф в процессе и жуткую головную боль с какой-то кашей неправдоподобных воспоминаний впоследствии. Похитить на несколько часов приглянувшуюся красотку, которую он обычно пользовал тут же на сиденьях за тонированными стеклами движущегося джипа или лимузина – это было для него развлечением и игрой одновременно.
Его развлекало, что он на какое-то время становился полновластным секс-господином над телом очередной женщины и никакие физиологические аспекты не могли остановить его сиесту. Игрой было то, что надо было уложиться вовремя пока смеющаяся и что-то бессвязно лопочущая нимфа не превратилась бы в жалкое существо терзаемое ужасной мигренью со слезами, стонами и рвотными позывами, от которого нужно поскорее избавиться, высадив где-нибудь в месте помалолюдней. Ширево, в дозировках, используемых для подобных утех, не могло привести к летальным последствиям и поэтому еще одним элементом игры становилась вероятность повторной встречи с уже побывавшей в его власти. Пока такого не случалось. В большом городе случайные встречи повторно настолько же редки, насколько выигрыш в рулетку с одной ставки.
Спалиться он не беспокоился. Хотя о его манерах удовлетворять похоть и ходили вполне резонные слухи, но явных улик о себе ни в женщинах ни на женщинах он не оставлял.
Негоро же прозвали его потому, что промышляя торговлей живым товаром, он как-то наторговал и завёз из Нигерии на пробу с десяток черных, как эбен, девиц для секс утех. Это был скорее эксперимент, убедивший его в том, что слишком экзотический товар не всегда нарасхват. Тем более что девицы оказались все как одна с уголовными ухватками и, зачастую, вместо обслуги клиента, предпочитали его ограбить, а при этом кровь пустить – не считали чем-либо зазорным.
Основная же специализация Шершня был экспорт секс-рабынь. Арабы, турки и Западная Европа с распростертыми объятиями ждала его товара по сходной цене за голову.
Доходы росли, а для закона, благодаря его же костности, а также используемой во благо себе свойств врожденной женской глупости, Шершень был недосягаем. Отработанные технологии обмана позволяли так обвести вокруг пальца любую молодую дурочку, а подчас далеко не дурочку, что весь процесс работорговли выглядел как нельзя легально. Подкопаться было попросту невозможно. Шершень мог позволить брать себе всё, что хотел.
Для исключительных случаев с женщинами, когда могли возникнуть реальные сложности, существовало жесткое правило: «нет трупа—нет преступления».
На его совести уже было две загубленные таким образом души. Женщины, которых он подолгу держал взаперти, в подобии золотой клетки, только для себя . Он же и лишал их жизни, когда они становились совершенно непохожими на тех женщин, которые когда-то вскружили ему голову, заставив ощутить азартный, акулий привкус крови.
Намечалась третья.
Шершень увидел её и тотчас же ощутил во рту будоражущий солоноватый привкус.
Моё!—Был неотвратимый и вердикт и приговор по отношению к ней. Именно «моё», а не «моя». С этого мгновения она, даже не подозревая этого, принадлежала только ему. Вопрос физического обладания ею был лишь делом технических трудностей.
Женщина воистину была хороша. Сказать, что она просто была прекрасна, означало бы ничего не сказать. Тонкий стан, водопады платиновых волос, обрамлявшие прелестное лицо с чуть вздёрнутым, идеального профиля носиком и бездонные как озера в окружении зарослей пушистых ресниц миндалевидные, изумрудно зеленые глаза. Плавность телесных линий и точеная форма ног и пальцев были совершенством. Вечернее платье с раскованными вырезами лишь подчеркивало всё её совершенств , выполняя роль оправы этого драгоценного бриллианта.
И ключицы! Изящные, тонкие, с неуловимой игрой светотеней…
Что делал рядом с ней тот долговязый хлыщ, о внешности которого, можно было сказать «кожа да кости»? Рядом с ней должен быть только он, Роман-Шершень, потому что она была уже его собственностью, едва увидел её.
Его парни знали, как подобраться к даме, приглянувшейся главарю, – не впервой.
Ночной клуб, где Шершня хватил столбняк от вида женских достоинств, был местом как нельзя подходящим для того чтобы разыграть сцену подвыпившего ловеласа, настойчиво предлагающего даме свои услуги. За то время, когда «ловеласа» общими усилиями отваживали кавалер и охрана, в бокал, из которого дама попивала красное вино, была всыпана хорошая доза кое-какой дряни. Оставалось лишь перехватить красавицу у дверей дамской комнаты и, когда той стало действительно плохо, как бы сделать звонок доброго самаритянина, на который, сияя проблесковыми маячками, удивительно быстро примчалась неотложка.
Пока дылда хватился своей пропажи, женщину уже внесли на носилках в салон микроавтобуса. Все его попытки сопровождать свою спутницу в машине были пресечены ссылками на запрещающие инструкции о перевозке посторонних лиц в салоне спецтранспорта. Естественно, никто не стал ожидать, когда он заведет остывший на морозе двигатель своего автомобиля. Когда же он смог стронуться с места, неотложки и след простыл.
Был самый разгар морозной, зимней ночи. Колючий ветер гнал по земле поземку, закручивая спирали вихрей. Даже погода, как нельзя подходящая для похищен6ия и бегства, была сегодня на стороне злодея. Путь был за город, в личный особняк Шершня, по виду похожий на замок, исполненный в готическом стиле. Его размеры, площадь и планировка полностью учитывали все пожелания владельца в соответствии с размерами взяток, которые были розданы соответствующим людям для получения соответствующих разрешений и закрытие глаз. Шершень любил красоту музыки в камне и мог позволить себе наслаждаться ею в личном обладании.
Высоченный кирпичный забор с металлическим лесом пик, оплетенных стальными, вычурными кружевами скрывал подробности красоты строения от посторонних глаз. Место было выбрано так, что полностью разглядеть это архитектурное творение можно было разве, что с вертолета.
Когда прибыли на место, бесчувственную женщину усадили в кресло каталку, которую Шершень собственноручно покатил в одно, лишь ему известное в этом особняке, место.
Женщина пришла в себя к вечеру.
Солнце садилось. Розовые предзакатные лучи проникали сквозь сводчатую изразцовую крышу, изображавшую кущи эдемского сада. Для Шершня это помещение его особняка, куда прочим, кроме глухонемой горничной, доступ был закрыт, служило как бы парадизом собственного производства.
Женщина непонимающе огляделась, попыталась встать и обнаружила, что пристегнута за запястья и лодыжки к своему ложу прочными ремнями.