Лис на псарне

И последнее. Откуда у Виктории ВИЧ-инфекция. Поскольку я всё равно буду этим интересоваться, то, во избежание домыслов, которые зачастую страшнее истины, мне следует знать: и отец, и мать девочки были совершенно здоровы. Заражение, вероятно, произошло в больнице, куда после автомобильной аварии экстренно доставили Викторию. Это случилось почти два года назад, тогда в аварии, прямо на месте, погибла мать Виктории, Ирина Сергеевна Сольбо. Спустя три месяца после происшествия в крови у девочки обнаружили вирус иммунодефицита человека. Болезнь Виктории удалось сохранить в тайне. Алексей Александрович весьма сдержан, не любит распространяться о семейных делах и ждет того же от всех сотрудников. Люди Алексея Александровича проверили больницу, и пришли к выводу, что заражение случилось именно там. Об этом с девочкой разговаривать не нужно вообще. И теперь уже самое на сегодня последнее: девочке скоро четырнадцать, возраст особенно увлекающийся, вы, Иван Федорович, её кумир, так что помните об этом помните и блюдите себя особенно строго. Так и сказала: «блюдите себя».

После введения информации (никакого душевного разговора, именно введение, явное и недвусмысленное, как инъекция магнезии в ягодицу) Людмила Ивановна измерила мне температуру, понятно, бесконтактным ИК-датчиком, проверила давление, осмотрела горло, взяла мазок с миндалин и сказала, что сегодня занятия я проводить могу.

Иван Иванович Шуйский отвечал не только и не сколько за физподготовку, это эвфемизм. На самом деле он был начальником охраны Замка. Все мои пожелания, которые я высказал ещё в Москве при найме на работу, исполнены, обрадовал он меня. Тренажёры получены, расставлены в надлежащих местах и уже опробованы охраной Замка. Во время тренировок за стенами Замка нас всегда будут сопровождать два телохранителя – на всякий случай. Хотя посторонних людей в окрестностях Замка быть не должно в принципе: добраться сюда можно либо по железной дороге, которая контролируется, либо по воздуху, но воздушное пространство тоже контролируется, либо уж пешком с пристани или поселка (пристань – Крайняя, а поселок, понятно, Крайний) через горный хребет. Этот путь тоже контролируется. То есть чужой человек – потенциальная опасность. Проблема свой-чужой решается просто: я получу часы, которые всегда должны быть со мной. Часы на браслете, в браслет вмонтирован микрочип. Он контролирует мое передвижение в пространстве. Такие часы носят все обитатели Замка, это закон. Если нам встретится чужой, без чипа, решение принимают телохранители. Мне лишь следует увести Викторию Алексеевну с линии огня – предполагаемого огня, конечно, поскольку не факт, что чужой непременно враг, а встреча закончится столкновением. В оружейной вы можете получить заказанное с восьми до восемнадцати. Пропуск – те же часы-браслет.

Иван Иванович тут же и одарил меня этими часами. С виду обыкновенные, «Командирские». А куда деть свои, верный «Polar»? А никуда. Оставлю их на левой руке, а новые – на правой.

Так и поступил. У новых часов браслет пластиковый, камуфляжной окраски, широкий, но удобный, нигде не жмет, не давит, через пять минут становится вообще нечувствительным. Главное, снять их нельзя. То есть ножом острым, особой стали, разрезать, пожалуй и можно, а без серьёзного инструмента никак.

Иван Иванович провел меня в оружейную, затем в тир на коротенькую пристрелку, после чего сначала на трехмерном плане, а потом со стен Замка и воочию показал тренировочные маршруты номер первый, второй и третий, и к семнадцати ноль-ноль довёл до дверей апартаментов Виктории Алексеевны Романовой.

Находились они в Северной Башне, наверху, на высоте двадцати пяти метров. По городским меркам – девятый этаж, и понятно, что поднимались мы не по лестнице (была там и лестница, спиралью вьющаяся вдоль стены), – а на лифте. Лифт шел очень тихо, после начального толчка и не понять было, двигаемся мы, нет. Возносимся. Перед лифтом внизу стоял охранник, кобура с револьвером на бедре, как у киношного ковбоя. В этом есть смысл: изготовить револьвер к стрельбе из такой позиции можно быстрее, нежели со стандартной армейской.

Однако, сторжко здесь.

Апартаменты представляли две комнаты, одна над другой. Нижняя – гостиная, верхняя – спальня. Обычные детские комнаты богатых людей, только расположены в башне Замка. Все это Иван Иванович рассказал мне, пока мы шли по галерее. В лифте он молчал – то ли от почтения, то ли от задумчивости, а, может, ему просто не о чем было говорить.

У дверей апартаментов я приготовился увидеть еще одного охранника, но нет, никого не было. Иван Иванович нажал на кнопочку звонка. Через минуту открылась дверь, и выглянула женщина лет двадцати пяти – гувернантка Виктории.

– Девочка вас ждет,– сказала она и провела внутрь. Сказала, между прочим, по-английски. Почему бы и нет? Почему бы мисс Эвелин, натуральной англичанке, и не говорить по-английски? Разумеется, о гувернантке мне тоже в двух фразах сказал Иван Иванович.

– Познакомьтесь, – продолжила гувернантка. – Виктория, это Иван Фокс. Иван Фокс, это Виктория.

– Ой, Иван, вы приехали! Я так ждала, даже дни считала! Вы – мой самый любимый спортсмен. Мы будем вместе тренироваться, правда?

– Правда, – подтвердил я. – Уже сегодня. Прямо сейчас. Вижу, ты уже одета.

– У меня форма, как у вас, я долго такую искала, мой размер, но нашла.

– Тогда не будем терять времени. Идём в тренажёрный зал.

Тренажёрный зал располагался в цокольном этаже – или в Замках этажи считают иначе? Сводчатые потолки, колонны, узенькие окна поверху – и ровный дневной свет, свежий воздух, слегка пахнувший хвоей.

Кроме нас, в зале не было никого.

Начали мы, как водится, с определения функционального состояния. Бежали по самодвижной дорожке, крутили педали велоэргометра, просто сидели-ходили, а датчики снимали показания – пульс, давление, ЭКГ. Тренировались рядом, бок о бок. Конечно, нагрузки разные, но это понятно и никого не задевает.

После тренажёрного минимума я посмотрел компьютерную распечатку. У Виктории – для её возраста – состояние было вполне приличное. На удивление, у меня тоже было не так уж плохо. Иногда перерыв в тренировках идет на пользу – необъяснимый феномен, встречается редко, и я не питал никаких иллюзий. Одно дело – тест-минимум, другое – индивидуальная гонка в реальных условиях, двадцать километров с четырьмя рубежами. Но проверять себя на длительных тестах я не мог, было важно, чтобы я и Виктория занимались одновременно.

– Как у меня, Иван? – спросила Виктория. Что ж, обращение в просто Ивана можно расценить, как то, что я становлюсь для Вики задушевным другом. А можно иначе.

– Лучше, чем у большинства – и это было правдой. По крайней мере, у Вики отсутствовали лишние килограммы. – Но я вечерком подумаю над данными, выберу оптимальный режим на эту неделю. А пока у нас есть немного времени – пойдем, постреляем.

– Из винтовки?

– Для начала из пистолета. Пневматического.

– А я думала, что биатлонисты только из винтовок стреляют.

– Практические биатлонисты стреляют из чего угодно. Лук, арбалет, рогатка, гранатомет – ничего не упустят. Это как играть на рояле: научился на одном, сумеешь и на остальных. Есть, конечно, тонкости, но смысл, я думаю, ты поняла, – поначалу я вместо рояля хотел назвать автомобиль, да передумал. Вдруг – душевная травма. Да и рояль не зря же стоял в башне Виктории. Небольшой, кабинетный.

И мы прошли в тир. Он был неподалеку, уровнем ниже.

Оружейник ждал нас.

Мы – вернее, я – выбрали «клайперы», патриотизм патриотизмом, но нужно же и на результат работать. Понятно, здесь они появились не случайно, пневматические пистолеты, как и другое оружие для тренировок, я заказал ещё в Москве.

– Как мне целиться? – спросила Вика.

– В твоем возрасте нужно учиться стрелять интуитивно. Как ходить, говорить, писать стихи.

– А в армии? Меня Иван Иванович обещал научить стрелять, как в армии.

– В армию приходят в восемнадцать лет. Часто – из-за отсрочек – и позже. И стреляют потихонечку. Экономят патроны. А стрельба – как игра на скрипке. Чем раньше начал, чем больше тренируешься, тем весомее шансы на успех.

– А вы когда начали стрелять?

– Почти в твоем возрасте.

Почти – это минус восемь лет. Виктории Романовой тринадцать с половиною. Мне отец подарил первый пистолет на пятилетие – маленький, почти игрушечный духовой «Диана-вайп». В десять лет я регулярно стрелял из «1377 Аmerican Classic», а к двенадцати добрался до полноразмерного огнестрельного оружия, и стрелял, пожалуй, лучше всех в деревне, куда ежегодно ездил на каникулы. Я не хвастаюсь, так оно и было. В детстве дети чрезвычайно пластичны и обучаемы, что скрипке, что гимнастике, что языкам, что стрельбе. Конечно, английский язык можно выучить и в сорок лет, но вероятность, что произношение будет неотличимо от природного британского, близка к нулю.

– Не смотри на прицел, вообще на пистолет. Есть ты и есть цель. Поначалу будет много промахов, это нормально.

Выбрав ростовую мишень (расстояние – десять метров), мы сделали по сто выстрелов. Вика сумела попасть несколько раз.

– Вот что значит возраст, – сказал я. – Люди, обычные студенты обычных институтов, когда им в двадцать с лишним впервые приходится стрелять из пистолета, как правило, не попадаю ни разу. Вся группа стреляет, пять человек, десять, пятнадцать – и никуда. То есть куда-то пуля летит, но не в цель. А у тебя – девять процентов попаданий. Запомни это число. От него будем плясать дальше.

– Запомнила, – серьезно сказала Вика.

– Сейчас наше занятие кончится – и не кончится. Будешь читать, играть, смотреть телевизор – делай каждые полчаса перерыв, и в перерыве тренируйся. В комнате – бросай стрелки в мишень (я уже видела новенькую «Дартс» в покоях Вики).

– А если не в комнате?

– Тоже бросай, только мысленно. Вообрази, что у тебя в руке стрелка, или снежок – и брось его.

– Руками?

– Воображением.

Армейский инструктор мой метод раскритиковал бы в пух, а пух сжег бы на быстром огне, получив прах. Но Вика – не новобранец, и мы не в армии, где призывник – глина, из которой нужно вылепить солдата, вылепить и обжечь, да чтобы числом поболее, ценою подешевле. Моя задача – чтобы девочка чувствовала себя уверенной.

А в нашей жизни револьвер или пистолет вместе с навыками быстрой, меткой и решительной стрельбы весьма этому способствуют. Уверенности то есть.

Вернув духовые пистолеты оружейнику, мы вышли под голубое небо.

– На сегодня занятия окончены. Завтра будем тренироваться на природе. Сейчас иди к себе, прими душ и отдохни полчаса.

– У меня сейчас чтение. На английском, – добавила Вика, не удержалась.

– Самый полезный отдых для спортсмена.

Я поводил Вику до охранников у лифта, после чего она поднялась в свою башню, а я пошел в предписанный мне покой.

До обеда («В Берлине обедают так поздно, что и не поймешь, обед это, или ужин») времени оставалось немного, я успел только принять душ и привести себя в нерабочее состояние. В смысле – общегражданское. Еще раз – в смысле выглядеть не тренером, не спортсменом, а обыкновенным мужиком, пока молодым, но уже не полным дураком. Хотя… причем здесь возраст? И потом, я здесь на службе, а не на отдыхе, и потому одеваться должен хорошо, но соответственно чину. Вот только бы узнать, эксперт – это много, мало или в самый раз?

Это я узнал во время обеда.

Обед – с большой буквы – проходил в Обеденном Зале, напоминавшем трапезную в Сергиеве Посаде. Находилось в нем около сотни человек. Несколько больших, длинных столов вдоль, а поперек – главный, за которым сидит хозяин – когда он в Замке. За этим столом – самые почетные места. И мое место было именно за этим столом, по левую руку от наиглавнейшего места, принадлежащего господину Романову и сегодня пустующему (такой вот этикет). Правда, от пустого места меня отделяли три человека – управляющий, и двое неизвестных. Неизвестными, они, впрочем, оставались недолго. Лично я их прежде не знал, но много слышал о каждом. Первый, Андрей Иванович Соколов, из российских подданных единственный за последние сто лет был удостоен Нобелевской премии по медицине – и отказался её получать. Второй, Петр Аркадьевич Юмашев, доктор физико-математических наук, прославился теорией нелинейного времени: он считал – и приводил в подтверждение математические формулы – что время удлиняется по нарастающей, и сегодняшний день равен неделе пятнадцатого века и году времен фараонов, а вся история жизни на Земле по нынешним часам заняла едва ли более десяти тысяч лет. Его коллеги теорию приняли в штыки, но журналисты любили рассуждать о «времени по Юмашеву». Уже по левую руку от меня сидело еще трое, все – геофизики, доктора наук, один из Франции, другой из Польши и третий наш, из Новосибирска. По правую руку от пустующего места г. Романова сидели тоже семь человек, но из них я знал только двоих, лечащего врача Вики и начальника охраны Замка – тот устроился на самом краю.

За обедом (восемь перемен блюд, пять из них я с сожалением пропустил) вели разговор светский: о погоде, о видах на урожай, о запрете на ввоз в Россию импортного мяса разом отовсюду. На профессиональные темы не говорили, а жаль. Интересно было бы знать, что здесь делает, например, нобелевский лауреат-отказник. К СПИДу, насколько мне известно, его работы не имели никакого отношения, Соколов специализировался на излучениях головного мозга. Научных работ я, естественно, не читал, не по уму мне и не по чину, а в газетах пишут интересно, но неточно. Во всяком случае, в тех газетах, которые попадались мне, обсуждалась преимущественно причина отказа от премии, а о самой работе упоминали вскользь. Правда, всё это происходило в олимпийский сезон, и у меня были иные заботы, нежели Тайна Великого Учёного. Но сейчас, когда впереди нет никаких Олимпиад, а есть только Вика на ближайшие три месяца (буде все стороны останутся довольны, контракт можно и продлить), хотелось бы знать подробности.

Вместо этого я слушал управляющего Замком, которому в отсутствие господина Романова пришлось управлять и застольной беседой. В самом начале обеда он представил меня обществу – «Наш новый специалист, трехкратный олимпийский чемпион Иван Федорович Фокс», а потом вёл разговор за главным столом, рассказывая историю замка и поглядывая на меня, показывая, что мне она и предназначена. Итак, Замок строили немецкие военнопленные по приказу комиссара госбезопасности, сиречь генерала Козленко. Архитектор – германский академик Штирнер, истинный ариец, характер – нордический, то есть если уж взялся строить, то строил основательно, не жалея ни соотечественников, ни русских зэков, ни японцев, которых тоже было изрядно. Не жалея, но напрасно и не тираня: глупо сначала из неумехи сделать строителя, а потом сгубить его ни за грош. У строителя должны быть силы работать, заявлял Штирнер, и, как ни странно, пайки заключенных были побольше пайков охранников, а любые попытки перераспределения пресекались. По жалобе Штирнера комиссар Козленко внесудебным волевым решением перевел несколько человек из охраны в заключенные. Воровать перестали.