Лабиринт. Поэма в прозе

Старичку снятся сны. Часто на эту тему. Будто он забыл какую-то вещь, оставил, потерял. Ищет и не может найти. И (или) куда-то опаздывает. Поезд (пароход) уходит. Катастрофа. Катастрофа в старичке? В мире? Или в том и другом? Не спеши с выводами. Вещие сны.

Город разрублен длинным оврагом, ложбиной. Одна сторона ложбины выше и круче другой. Гора. Ночь. Зима. По лестнице, сваренной из металлических прутьев, чтобы снег не задерживался-накапливался, а летел ниже, на землю, – спускаются (или поднимаются, какая разница) две фигуры. Лестница идёт наискосок горы, параллельно большому трамплину, возвышающемуся чуть в стороне. Днём здесь тренируются юные прыгуны. Разгон, толчок, полёт, приземление там, где кончается ложбина и начинается пологий подъём, быстро переходящий в ровное место, на котором – деревья и старое кладбище. Прыгуны летят на кладбище. Но не долетают. Впрочем, кто-то, может, и долетел… Две фигуры на лестнице, кто они? Прыгуны? Нет, ведь сейчас ночь, трамплин спит, город спит. Не спят только поэты и воры. Фигуры – не воры. Остаются поэты. Один высокий, худой, Владом зовут. Другой, Ваня, тоже худой, среднего роста. Худые художники слова. Влад написал чудесное стихотворение. Про народные приметы. Помните, если упал нож – придёт мужчина, а если вилка – наоборот. «Приметы» – называется. «В гостях, где давали чудесный компот, мужчина упал. Сейчас ножик войдёт. И ножик вошёл, а за ним ещё три. И гости упали, как в снег снегири. Ножи за столом веселятся и пьют. И падают вилки, и дамы встают. Мужчины лежат под столом как один. И падают вилки в объятья мужчин. О милые вилки! О милые милки!.. Но вилки домой провожают мужчин». Приметы, пересказанные поэтом. Да, поэт, художник должен пересказывать, развенчивать, разрушать старые мифы. Но разрушая старую сказку, он невольно (вольно) тут же создаёт новую. На месте срубленной головы вырастает другая. И всё же, и всё же… Куда бы ни шли поэты – вверх или вниз по лестнице – они идут в салон. Путь наш во мраке. По одну сторону ложбины – салон мадам Надежды, по другую (через площадь Дружбы, два квартала по улице) – салон прекрасной Татьяны… Надежда – человек компанейский, любит выпить в компании, поболтать, посмеяться. Татьяна – сама доброта; придёшь хоть днём, хоть ночью – входите гости дорогие! Она закончила филфак; может, потому в её квартире собирается творческая богема. Публика, роящаяся вокруг Надежды, имеющей за плечами техникум, более разношёрстна. Благо, эта разность не сходится за одним столом. Каждому овощу – своё время. Здравствуй, хозяюшка! Ставь на стол овощи, а чудесный компот мы принесли с собой.

Они сидели на кладбище. Ладно хоть не лежали, сидели они. Те, кто лежали, находились под землёй и давно. Старое кладбище в центре города лучше парка. В парке снуют люди, а то и менты. Шуршат ментиками, мешают сосредоточиться. Тут никто не мешает и можно спокойно выпить. Выпить под молчаливое одобрение тех, кто под землёй, и шелестящее одобрение дерев, ибо вокруг лето. Ну-с, господа, что у нас с собой? Два литра полусладкого в пакетах у нас с собой, разовые стаканчики и сыр в нарезку. Чокнулись, но звука нет, глухо, как в могиле. Они сидели на скамейке за деревянным столом и смотрели на надгробный камень. Смотрели на надгробный камень, ибо некуда больше смотреть. Супруги Катаевы. Родились ещё в позапрошлом веке. Умерли в 1940-х, 50-х. Похоже, из купцов, потому что он с бородой. Спите спокойно, супруги Катаевы! Вы прожили трудную, но достойную жизнь. Который раз мы приходим сюда, и всегда первый тост – за вас. Могила боле-мене ухожена, значит, родственники тоже вас посещают. Ваня, Ян и Володя выпили и ещё налили. Над головой шелестел тополь. Благодать. Ян носил бороду, прочие были бриты. Это важно? Нет, не важно. Но пусть остаётся. Пусть мелькнёт, как муха, перед глазами и исчезнет. Небритый и бритый, который Ваня, были творцами. Стихи и проза рождались у них. Володя тоже был, но потом перестал. Это важно? Тоже не важно. А что же важно? А вот: сидеть поддатым и смотреть на даты. Рождение и смерть – единственные события в жизни человека. Больше событий нет… Володя имел свой дом, писал стихи-романсы и пел их под гитару. В 90-е годы, когда в стране случилось помутнение, его взор тоже затуманился – и он продал дом (вместе с банькой и огородом, разумеется) и устремился в столицу в поисках жены и славы. Вместо жены нашёл какую-то шалаву, которая его выгнала, как только кончились деньги. Жил в Подмосковье у друзей. И надеясь ещё на славу, писал (написал) повесть «Гость, которого не ждут». Думал: стану блестящим, бабы сами полетят на блеск. Название повести оказалось пророческим. Стал таким гостем он, ибо им овладели две мании – величия и преследования. Вот так, кому-то Мани и мани, а кому-то мании. Разбитый внутренним неприятелем, бежал Володя на малую родину. С тех пор больница сделалась ему вторым домом. Полежит, выйдет, через полгода – снова рецидив. Через год-два снова пустится в бега он. Полагая причиной своих несчастий правительство, решит поменять страну. С двумя баулами на электричках проедет пол-России и Украину, но на границе Молдавии будет остановлен. Гость, которого не ждут. Будет остановлен и возвращён в ад. От судьбы (от себя) не убежишь. А пока всё спокойненько. Кладбище, тень деревьев, тихие надгробья… Писатель Вагинов, побывав однажды в гостях у поэта, побывавшего в сумасшедшем доме, сказал: «Вот человек, в руках которого было безумие, и он не сумел им воспользоваться!» Воспользоваться для чего? Для творчества, разумеется. Но легко ему говорить. Пример Володи показывает, что обуздать безумие трудно, скорей даже невозможно. Действительно, как сосредоточиться, если мысли в разбег!? А если и примешься за дело, то получится, как в повести Леонида Андреева «Красный смех». Герой думал, что он пишет великую поэму – «цветы и песни», – но из-под пера его выходили страшные непонятные каракули. Больной Володя ничего не писал и мечтал только о создании семьи или хотя бы посидеть на кладбище с друзьями, убегая от одиночества… Они выпили и ещё налили. Над головой шелестел тополь. А на другом краю кладбища под массивной гранитной плитой лежал скелет человека с поэтической фамилией – Дактиль. Он и был поэтом. Правда, посредственным. Некоторые (немногие) стихи выжили только благодаря музыке, то есть как песни. Например, «Тайна» (муз. Сидорова, исп. Утёсов): Отчего, ты спросишь, я всегда в печали? Слёзы, подступая, льются через край. У меня есть сердце, а у сердца песня, а у песни тайна; сможешь – разгадай. Для того, кто любит, сложных нет загадок. Для того, кто любит, все они просты. У меня есть сердце, а у сердца песня, а у песни тайна; тайна – это ты. По сему поводу вспоминается другая песня советского периода (авторов не знаю), где такие слова: Еду, еду на комбайне. В поле, в поле – рожь. Открывай, Катюша, тайны, сердце не тревожь! Ах, эта Катюша, исполненная тайн для влюблённого комбайнёра, сфинксом вставшая перед ним! Сбрось скорее, Катюша, таинственные покровы, не то механизатор широкого профиля заедет не туда и не выполнит план по сбору урожая!.. А известную песню «Пароход» Дактиль сочинял с помощью Эрдмана и Вольпина. Коллективное творчество, колхоз, стих на троих. Ладно хоть композитор один. Впрочем, это не важно. А что же важно? А вот: в 41-ом Дактиль эвакуировался, бежал из блокадного Ленинграда. Но от судьбы не убежишь. Смерть настигла его тут, в эвакуации, где на кладбище сидят (сидели) Ваня, Ян и Володя.

Опять истории? Истории – это моветон. Надо ограничиться бессвязными (почти) картинами. На самом деле любые картины связаны между собой. Невидимой тёмной материей и энергией связаны они. Возьмём, к примеру, «Бурлаки на Волге» и «Гоголь, сжигающий второй том «Мёртвых душ»». Есть между ними связь? Ещё какая! Ну хорошо, эти картины одной (трагической) тональности. Сопоставим с любой из них «Девочку с персиком». Связь всё-таки остаётся, хотя и более далёкая, опосредованная. А что вы хотите!? Одна планета, одна жизнь. Что вы хотите!?. И если отлетать от планеты всё дальше, сначала исчезнет из виду жизнь, останется голубоватый кружок, потом исчезнет и кружок. И мы окажемся в окружении пустоты. Никто не знает, что это такое. Надо описать пустоту. Малевич описал (написал) – своим чёрным квадратом. Там, в глубине квадрата (или круга, без разницы) вселенной, возможно, есть, шевелится жизнь. А возможно, её нет. Она заводится в сырости. В сыром климате Петербурга она, по идее, должна быть… Начало и конец жизни граничит с пустотой. Так что «Чёрный квадрат» и «Девочка с персиком» тоже сопоставимы. Тем более что и в самой жизни немало, не скажу – пустоты, скажу – однообразия. Школа, дом, работа, дом; завтрак, обед, ужин, сон. Рождение и смерть – единственные события в судьбе человека.

Картина. Пустыня. Песок. В центре – нефтяная вышка. Левее и вдали белеют стены и башни города. Они расплываются в мареве. Возможно, это мираж. У вышки на песке сидят трое мужчин среднего возраста и спортивного телосложения. На них – чёрные костюмы, белые рубашки и оранжевые галстуки. Головы их покрывают каски, скорее армейские, чем шахтёрские. Большая стеклянная бутыль стоит возле них, в ней – чёрная жидкость. Наклейка гласит, что это нефть. Мужчины держат в руках гранённые стаканы, в которых тоже мрачно и черно. Тот, у коего осталось в стакане меньше, лицом чернее прочих. Карманы брюк и пиджаков у всех троих непомерно раздуты. Видно, как один карман (пиджачный) у самого чёрного мусье лопнул треснул порвался, и из него вываливаются золотые монеты. Они сливаются с песком и становятся почти невидимыми. Справа, в стороне, за компанией наблюдают змеи и шакалы.

Трое мужчин сидели на песке. У первого под носом была шишка. Над ними возвышалась нефтяная вышка. Она сверлила землю. Трое мужчин пили и разговаривали.

ПЕРВЫЙ. Давайте выпьем этой чёрной густой маслянистой влаги, забыл, как она называется.

ВТОРОЙ. Она называется на букву «м» или «н». Я не помню.

ТРЕТИЙ. Я тоже не знаю, но на бумажке написано. Вот, смотрите (читает наклейку): нефть.

ПЕРВЫЙ. Да-да, нефть. Давайте пить нефть. Она бодрит и приводит в движение.

ВТОРОЙ. Она приводит в движение даже автомобили, что уж говорить о людях.

ТРЕТИЙ. Ещё глоток, и я задвигаюсь. Я пущусь в пляс!

ПЕРВЫЙ. Да-да, нефть – это жизнь и свистопляска. Давайте пить нефть.

ВТОРОЙ. От такого предложения трудно отказаться, ибо.

ТРЕТИЙ. Когда пьёшь, немного противно, зато потом.

ПЕРВЫЙ. Потом я становлюсь внутри, как позолоченный. Да и внешне – золото так и сыпется с меня, так и сыпется.

ВТОРОЙ. А на золото, как мухи на мёд, слетаются женщины и прочие блага цивилизации.

ТРЕТИЙ. Что и говорить, нефть – это звучит гордо.

ПЕРВЫЙ. Это звучит так же круто, как труп.

ВТОРОЙ. Нефть похожа на африканку. Она чёрная.

ТРЕТИЙ. Она – чёрная кровь земли.

ПЕРВЫЙ. Вот уж не думал-не гадал, что стану вампиром.

ВТОРОЙ. Да нет, вампир – это когда пьёшь кровь такого же, как у тебя, цвета. А тут другое, совсем другое.

ТРЕТИЙ. Что и говорить, нефть – царица ночи.

ПЕРВЫЙ. Нефертити.

ВТОРОЙ. Кстати, а где наши царицы?

ТРЕТИЙ. Тут где-то гуляют по саду.

ПЕРВЫЙ. По какому саду? Вокруг один песок. Пустыня.

ВТОРОЙ. Как пустыня!? А куда делся город? Только что был.

ТРЕТИЙ. Был ли он? Я теперь ни в чём не уверен.

ПЕРВЫЙ. Думаю, что был. Но жители его хотели пить нефть, а нефти на всех не хватает, вот господь их и развеял.

ВТОРОЙ. Выходит, мы – избранные?

ТРЕТИЙ. Выходит. Давайте скорее выпьем, а то мне.

ПЕРВЫЙ. Я целиком за. Она бодрит и приводит в движение.

ВТОРОЙ. Она приводит в движение даже автомобили, что уж говорить о людях.

Они сидели на песке, пили и разговаривали. Вараны, змеи и шакалы любовались ими со стороны.

Любопытно сравнить два варианта сказки «Золушка»: ту, которую все мы знаем (назовём её классической), и вариант из сборника братьев Гримм. В «Золушке» братьев нет ни феи, ни кареты из тыквы; видимо, королевский дворец был рядом, и туда ходили пешком. Но есть орешник на могиле матери, который посадила Золушка и на котором обитает волшебная птица, сбрасывающая бедной девушке золотые платья и туфельки. Впрочем, эта разница несущественна. Фея, птица – не важно. Интереснее становится дальше. После бала принц выходит проводить прекрасную незнакомку, чтоб увидеть, где она живёт (ещё факт в пользу того, что королевство невелико). Но Золушка от него сбегает и взбирается на голубятню. Принц не заметил, куда она исчезла. Тем не менее он говорит оказавшемуся рядом отцу незнакомки (как будто других гостей на бале не было): «Кажется, на голубятне кто-то есть». На что отец ещё более прозорливо отвечает: «Уж не Золушка ли это моя»! И срубает голубятню. А там никого. В этом ничего чудесного: просто беглянка слезла с другой стороны и была такова. На следующий вечер история повторяется с той лишь разницей, что девушка взбирается на грушу в саду. И опять рядом оказывается её отец, и опять рубит, и – никого. Тут начинаешь подозревать, что всё королевство состоит из дворца, одного сада и одного дома. Подозрение оборачивается уверенностью, когда на третий вечер принц с туфелькой прямиком идёт в этот дом. Кстати, туфельку он добыл изумительно – измазав лестницу смолой. Как только Золушка не влипла целиком и не стала смолянкой!? Примерка обувки заканчивается кроваво. Одна сводная сестра Золушки по совету матери («Тебе же ходить не придётся, в карете будешь ездить».) отрубает себе большой палец, другая – часть пятки. Но принц не заметил крови и повёз было сестёр во дворец (сначала одну, потом другую), да два голубка, сидящие на том же орешнике, открыли ему глаза своей песней: «Погляди-ка, посмотри, а башмак-то весь в крови. Башмачок как видно тесный. Дома ждёт тебя невеста». Дальше, как в классическом варианте, королевич женится на Золушке. Но сводные сёстры, покалечившие себя, наказаны недостаточно. И когда они сопровождают ненавистную невесту в церковь (решили подольститься), голубкИ выклёвывают им по глазу, а когда возвращаются обратно – по второму… Подведём резюме. В сказке братьев Гримм много несуразностей (даже для сказки) и жестокости. Но именно этим (безумием и «жестью») она ближе к жизни, а значит, к нам.

Ёлкин бросил палку. Вырос лес дремуч. Волки под кусточком хрумкают. Свист разбойничий, свят-свят! Летит ошалелая тройка. Барин, а что у тебя в чемоданчике? Ядерная кнопка. А ну-ка убери свой чемоданчик! И конечно – луна, красавица ночная. Понимаешь, я ведь как лучше хотел, для народа потел. Ой, что-то сердце кольнуло. Дайте лекарства горе залить. Опять народ не у недр. Надули меня прохвосты, и вот воздушным шариком лечу к луне. А чемоданчик кому достанется? Опять медведю. А то и волку. Летит ошалелая тройка. Разбойник под берёзой думу думает. Хороша ты, Волга, хороша! Хороша, как травка анаша. Не валялся ль с милой я в траве? Не кружил ли ворон в синеве? Где мои подельнички теперь? Кажется, свалили в город Пермь. Надо мной шумят одни дубы, из которых делают гробы.

ЁЛКИН (входя в лес, как в палату): Здорово, мужики, где вы тут?

МУЖИКИ: Мы затаились, потому что доверились тебе, а ты нас предал олигофренам и Палкину.

ЁЛКИН: Не виноватая я, они сами пришли. А Палкин чист, как чекист. Он с олигофренами разберётся-договорится.

МУЖИКИ (гадают на ромашке): Чист-нечист, чист-нечист.

ЗЕЛЁНЫЙ ЗМЕЙ (обвивая Ёлкина): Ну поцелуй меня!

Волк и медведь сидят под елью.

ВОЛК: Давай сыграем в карты. Кто выиграет, тот и на коне.

МЕДВЕДЬ: А где ж тут конь?

ВОЛК: Вон целых три, уже запряжённые.

И в самом деле, тройка стоит как вкопанная.

МЕДВЕДЬ: Так не проще ли поделить их?

ВОЛК: Ты юрист, а того не понимаешь, что три на два не делится. И вообще кони не делятся: либо всё, либо ничего.

Тройка застыла в испуге: кто бы ни выиграл – ей пятачок. И в самом деле, свиное рыло сверкнуло из мрака. Ель утешала себя песней. Я родилася в лесу. Эту долю пронесу по лугам и по оврагам, где дрожат страстные драги. По оврагам, по лугам насекомых реет гам. Надо мной кружит ворона, подо мною – волк ядрёный. Он не пьёт бедовый квас, он всё думает о нас. Тройка скачет, словно зайчик, ничего она не значит. Я родилася в лесу. Ну и ладно, ну и точка. Мужики сидят в кусточках и рубают колбасу. Вы не правы, мужики. Ешьте редьку, ешьте репу и окрестности свирепо озирайте из реки. Ведь известно, что от реп всяк становится свиреп. Мужики сидят, гадают в колокольчики Валдая. Погадайте вы и мне, где конец найду нелепый. Или мне гореть в огне, или в лоб шлагбаум влепит. А быть может, ваша морда рубанёт меня и в дом принесёт, поставив твёрдо на кресте, чтобы потом нарядить царевной мёртвой. Что ж, спасибо и на том.

Ель утешала себя песней. Разбойник же лежал. – А и что ты всё лежишь-бездействуешь? – Я не лежу, я дума. – О чём ты дума? – О том, почему я родился мальчиком, а теперь мне хочется бросить бомбу, кого-нибудь зарезать или хотя бы украсть!? Кто тут виноват? – Ну тогда лучше лежи. Думаю, все понемножку. Думаю, среда. Если бы нас окружал четверг, мы были бы, наверно, лучше. Хотя и от тебя что-то зависит. Возьми себя в руки, не пей, не кради, проси милостыню, собирай грибы да ягоды. – Ага, я милостыню, а волк, он же Палкин, будет на тройке разъезжать!.. И в самом деле, мимо промчалась тройка, ошалелая, управляемая серым зверем.

Финишная прямая. Невольно подводишь итоги, подводишь резюме. Жизнь была, а на фига? Проклятые вопросы остались без ответа. Зачем мир, зачем я в этом мире? Живи и радуйся, говорят мне. Но так радоваться может лишь тело. Дышать и любить хорошо, только этого мало. Разве вы не понимаете, телесные люди, что душа (разум) взыскует о каком-то высшем предназначении? А его-то как раз не видать. Нет кита, не видно, до чего ж обидно! Обидно, поскольку без этой высшей идеи, без этого нимба всё превращается в цирк, в шоу, в дурдом. Хотя, надо заметить: ч т о человеку скверно, т о художнику комильфо. И дурдом для художника представляет плодородную почву, где можно выращивать великие цветы творчества. Так что, право, уж и не знаем, ругать ли мироустройство или наоборот. Что и говорить, весело тут порой бывает. И художник хохочет, как сумасшедший. Хотя и сквозь слёзы, хотя и сквозь слёзы.

АДАМ: Сад ли тут? Сад, сад. Вот и грядки. Только Евы, моей главной яблоньки, не видно.

ЕВА (возникая): Адам, ты создан для дам, а я дама.

АДАМ: Ну что ты Ева, ты королева! Давай огород городить.

ЕВА: Какой огород? Яблоки лучше.

НЬЮТОН: Когда я съел яблоко, я понял, что земля сильнее небы. Она страшно притягательна. А неба пуста. Земля засасывает нас, как болото.

ЕВА: Адам, мне местами пусто. Наполни-заполни меня.

АДАМ: Но бог велел трудиться в поте лица. Кстати, где он?

ЕВА: Вот мы и будем. Не знаю, кажется, умер.

АДАМ: Что значит умер?

ЕВА: Ну пал, и всё ему трын-трава.

АДАМ: То-то я гляжу, трава кругом. Давай огород городить, садить репу и морковку.

ЕВА: Морковка мне больше нравится. Она тебя напоминает отчасти!

АДАМ: Бог пал, денег нет, нас спасёт только натура.

ЕВА: Я люблю платить натурой.

НЬЮТОН: Господа, где мы?

АДАМ: В саду, где же ещё. Чуешь, садизмом пахнет!?

НЬЮТОН: Дайте мне яблоко. Я ещё что-нибудь открою.

КАТЮША: Яблоки все. Вот они (показывает на Адама и Еву) съели. Хочешь грушу?

НЬЮТОН: Нет, груша способствует закрытию, а не открытию.

КАТЮША: Когда я выхожу на берег, мне становится так круто, так круто! И ширь впереди, и Волга, как вода, течёт. И струги по ней цветные, цветные! И ушкуйники мне пальцами показывают неприличные сладкие жесты.

ЕВА: А как они показывают?

КАТЮША: Если я повторю это при всех, начнётся свальный грех.

АДАМ: Как ты думаешь, Ева, мы тоже умрём?

ЕВА: Нет, ведь мы же не боги. Впрочем, на всякий случай надо оставить потомство. Мы продолжимся в роде.

АДАМ: Да, род и огород, род и огород. И свиней, кур завести для уверенности в завтрашнем дне.

ЭЙНШТЕЙН: Лично я ни в чём не уверен. Как-то всё тут относительно! (показывает язык).

АДАМ: Так, сумасшедшим учёным в саду не место. Вон из сада!

ЭЙНШТЕЙН: Где ты видишь сад? Ни одного дерева.

ЕВА: Ничего, Адам, ничего, нам и в кустах хорошо.

АДАМ: Куда делись?

ЭЙНШТЕЙН: Ёлки пошли на Новый год и на газету «Правда», дубы – на гробы, а яблони и груши ушли на фронт.

АДАМ: Из чего же я баньку срублю?!

ЕВА: Ничего, Адам, ничего, нам и в кустах хорошо.

АДАМ: Нет, человек должен быть чистым. Иначе он превращается в чёрта.

МУЖИКИ (гадают на ромашках): Чист-нечист, чист-нечист.

ЧЁРТ (лёгок на помине): Здравствуйте, товарищи! (потирая руки) Какую аферу провернём? А не бросить ли нам бомбу?

АДАМ: Прочь, сатана! Здесь будет райский огород.

ЧЁРТ: Нет, Адамушка, без меня ты огород не построишь. Я помогу тебе и баньку срубить, и соседей потеснить, и конкурентов ухайдакать!

ЕВА (Адаму): Пусть он останется. Он нам и в кустах пригодится.

КАТЮША (Ньютону): Как тебя зовут?

НЬЮТОН: Исаак.

КАТЮША: Как-то не по-нашему. Можно, я тебя буду Ваней звать?

НЬЮТОН: Можно.

КАТЮША: Почему, Ваня, у тебя такие длинные волосы?

ВАНЯ: Это не волосы, это парик.

КАТЮША: Парик? Ха-ха, как смешно. А под париком у тебя парник. Судя по запаху, ты не любитель мыться.

ВАНЯ: В воде много микробов. Мы освежаем себя духами.

ПОЭТ: Дыша духами и туманами, она садится у окна.

КАТЮША (Ване): Экая дикость! Этим ты чёрта с богом мешаешь! Пойдём, я научу тебя быть чистым, научу купаться в Волге… Когда на закате вода розовеет, я надеваю костюм Евы…

ЕВА: Нет у меня никакого костюма.

КАТЮША: Это фигурально так говорится. Означает наоборот: раздеваюсь донага.

ЕВА: Адам, мне страшно. Если всякая голая баба становится мной, то как же ты меня не потеряешь, не заблудишься в этом лесу!?

АДАМ: А ты прикройся фиговым листом. Я тебя по листу идентифицирую.

КАТЮША: Так вот… Я надеваю костюм Евы, а ты, Ваня, следовательно, – Адама. Мы заходим в воду и начинаем колебаться на волнах.

АДАМ: Смотри, Ева, я тоже раздвоился. Мне тоже надо обозначиться фигой.

ЭЙНШТЕЙН (поёт): По реке плывёт парик. Что ж тут невесёлого? Парень к девушке приник, обнаживши голову.

ЧЁРТ (проплывающим мимо ушкуйникам): Здравствуйте, товарищи!

УШКУЙНИКИ: Здравия желаем, товарищ верхов глакомандующий!.. (Катюше и Ване) Эй вы, тут персидская княжна не проплывала?

Катюша и Ваня так дышат, что слова не могут вымолвить.

ЭЙНШТЕЙН: Она стала царицей речной, она вышла замуж за сома.

УШКУЙНИКИ: Вот горе-то! Теперь атаман запьёт. Запевай, ребята!

ПОЭТ: Как-то быстро всё мелькнуло! Как тройка промчалась. Я и не разобрал, кто в карете сидит. Наверняка, редиска.

АДАМ: Нет, мы редиску не садим.

ПОЭТ: Её садить не надо, она сама… Вчера ещё была весна, а сегодня уже осень закапывает глаза, так что всё в тумане. И непонятно, кто перед тобой, и жутко. То ли пень, то ли волк, то ли лошадь, то ли Пржевальский, а быть может, семечка и восток. И жутко… Нет, так нельзя. Будем думать о хорошем, о прекрасной незнакомке. Она выйдет сейчас из тумана. Я уже различаю стройный силуэт. И шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука. – Что Вы делаете тут одна, в тумане? – Ах, я не знаю. Это судьба. – Позвольте Вас проводить? – Но куда? Вы знаете дорогу? – Нет, но вдвоём не так страшно. И я возьму её под руку, и мы пойдём, осторожно ступая по зыбкой болотистой почве. – Как тут туманно, как накурено, вздохнёт она, почему так много пьяных и пошлых!? Они говорят сальности, они похотливые кролики. – Ничего, скажу я, они до поры, их проглотит удав. Хотите палиндром? Удав в аду. – А я думала: в аду чёрт. – Чёрт здесь, впрочем, здесь тоже ад. Видите, пар столбом, хоть топор вешай! – Да, настоящая парилка. И ты думаешь: там беседуют дамы и господа, а там голые мужики и бабы парятся, спариваются и всячески гневят бога. Мне становится липко от жары и от этих мыслей. Мне надо выкупаться. – Но тут нет ванны, скажу я. – Я готова принять и лужу, ответит она, помогите мне расстегнуть корсет. Я сниму цилиндр и фрак и, положив их вместе с тростью на сыру землю, помогу ей. Видит бог, мы до конца держались в платье приличия, но проклятая среда вынудила нас.

ЧЁРТ: Парьтесь, господа, и ни о чём не думайте. Я за вас буду думать.

АДАМ: Смотри, Ева, ещё один Адам. Кого-то обнимает, но там никого нет, он обнимает пустоту.

ЕВА: Это поэт. Свою мечту обнимает он.

АДАМ: Дурак, что ли?.. Смотри, не спутай меня с ним. У нас фиги, и всё нам пофиг.

Целая жизнь, огромное время. А в памяти – провалы. Память не может содержать всё, тем более что в жизни много повторов, много повторов. Память оставляет лишь значимые (незначимые) обрывки.

Сухая речка. Оксюморон. Была когда-то вода, да высохла, что ли? Осталось одно русло? Или, может, так? Временами (весной) бежит, а летом пересыхает. Тогда не Сухая, а Пересыхающая. Или, может, как с вином? Есть вино сухое, есть креплённое. В любом случае мы имеем дело с жидкостью. Так и тут. Тут бежит вода сухая. А где-то, значит, должна течь речка креплённая… Бежит-не бежит, зимой не видно. Видно только ложбинку-русло, занесённое снегом. Ясно только одно – здесь база отдыха журналистов. Устав от трудов праведных, приезжают сюда осветители светлых тем, чтобы подышать свежим воздухом, попить сухого и мокрого вина, но чаще – огненной воды. Впрочем, Новый год журналисты встречают дома. И на базе было почти безлюдно, кроме компании студентов-филологов. На ели, лиственные (зимой безлиственные) деревья и домики-коттеджи падал мелкий снег. Морозец градусов 15. Студенты разместились в самом большом, главном доме, где находился зал для приёма гостей, несколько спальных комнат, кухня, а также апартаменты директора. Директор был явно ветераном журналистики, лет под 60, видавшим виды, написавшим много статей и выпившим за свою жизнь много вина. Он не улыбался. Ему помогала в качестве горничной-кастелянши женщина примерно сорокалетнего возраста. Ване показалось, что между ними есть отношения. Да и как не быть? Они тут подолгу остаются одни, как на необитаемом острове. Пока девчонки накрывали стол, Ваня с приятелем по кличке Француз вышли на террасу. Француз вынул из-за пазухи бутылку, а Ваня из кармана – стопарь и яблоко. Весело, весело встретим Новый год! На ели, лиственные (тогда безлиственные) деревья и коттеджи падал мелкий снег. По террасе сегодня (в тот день) прошлась лопата, но доски всё равно скрывал снежный налёт. И белый налёт совершила на желудки приятелей водка. Потом сидели за столом, пригласив, естественно, и хозяев. Оттикало 12, отзвенели бокалы, вышла молодёжь погулять. Коттеджи были темны, но в одном горел свет. Так мы не одни здесь! Зайдём, поздравим с Новым годом. В помещении, как зайдёшь, слева стояла печь, за ней – кровать, у противоположной стены – ещё кровать, посередине у окна – стол. На койках лежали две молодые пары. Ещё одеты, ещё не собирались спать, а просто прилегли, отужинав, обнимая друг друга. С Новым годом! Проходите, налейте себе сами. Француз и Ваня налили и выпили из металлических стопок какой-то настойки. Слово за слово, и Ваня сидит уже на кровати возле лежащей пары, а молодой человек, старше Вани, лет под 30, предлагает побороться на руках. Поставил на локоть было руку Ваня, но тот сказал: ты – двумя. Но и двумя руками не смог одолеть студент крепкого парня. Потом крепыш показал всем и, прежде всего, своей девушке (да он же красуется перед ней!), какой он меткий стрелок. Скатав из хлеба шарик и зарядив им винтовку, которую, видимо, привёз с собой, какие используются в тире и прозываются «воздушками», он предложил Ване встать у печки. Ваня встал к нему спиной. Парень, по-прежнему лёжа, держа винтовку одной рукой на весу, выстрелил. Мочка правого уха у Вани загорелась, покраснела и опухла. И почудилось ему, что ухо продырявили, вдели туда кольцо, и стал он пиратом. «По бушующим морям мы гуляем тут и там, и никто нас не зовёт в гости. Над фрегатом – чёрный флаг, а на флаге – белый знак: человеческий костяк, кости!» Всем захотелось пострелять. Вышли с «воздушкой» на свежий воздух. На высокий пенёк поставили горящую свечу. Было тихо, безветренно, и лепесток пламени стоял, не колыхаясь. Но пролетела пулька, и огонёк пога…