Остров Буян

1

Весь город с утра говорил о том, что Гаврила покинул Всегороднюю избу и заперся с кучкой людей в Гремячей башне. Кто-то сказал, что пушкарь Антропка с Гремячей башни направил пушку жерлом на Всегороднюю избу.

Красный луч закатного солнца еще светил в высокое окно Гремячей башни, но на столе перед Гаврилой уже горела свеча.

Кузя сидел против хлебника, низко склонясь над листом бумаги и выводя имена.

– Пиши Уланку, кузнеца, сына Неволина, – продиктовал Гаврила.

– Поранен он. Глаз, никак, выбит, – сказал Кузя.

– Знаю. Лицо рассекли, обвязан, да ходит. Пиши его… Еще пиши соборного троицкого звонаря Агафошу…

Кузя писал, скрипя пером и разбрызгивая чернила вокруг неказистых букв…

Громыхнув железной дверью, Гурка Кострома вошел в каземат.

– К тебе, хозяин, – сказал он, кланяясь в пояс, отчего золотистые кудри его упали, закрыв лицо.

– Чего?

– Деньги плати!

– Какие деньги? За что? – удивился Гаврила.

– Вот те на! А дворянски башки кто рубил? – дерзко сказал Гурка. – Ты мыслишь, я так об дворянах «любя» забочусь?.. Ты тоже их любишь, ан сам-то не сек!..

– Почем же тебе платить? Я за экое дело не плачивал сроду, – ответил Гаврила.

– И я в палачах не служил. Пес их знает! Плати хоть почем – жамкать надо! – пояснил скоморох.

– Недорог товар. По алтыну хошь? Только деньги-то не у меня. Вся градская казна у Михаилы.

– Не беда – ты велишь, и Михайла заплатит, да ты сильно скуп. Сумороцкий один стоит гривны!.. Ин ладно, уж для почину на круг плати – пятак с головы! – выкрикнул Гурка, торгуясь, как на базаре.

– Для почину? – переспросил Гаврила с мрачной усмешкой. – Ну что же, заплатит Мошницын…

– Пиши и его, – указал он Кузе на Гурку. – Как те звать-то?

– Поп крестил давно, не упомню… Люди Гуркой зовут…

– Пиши Гурку, – сказал Гаврила.

– Хозяин, возьми-ка. Может, сгодится. Не больно я грамоту знаю… – хитро подмигнув, сказал скоморох.

Он вынул из пазухи свернутый лист.

Хлебник поднес бумагу к свече, поглядел на нее, быстро взглянул на Гурку и снова впился в бумагу глазами.

– Отколе ты взял? – спросил он, не глядя на скомороха.

– Чаял, дворяне мне сами заплатят, тогда бы к тебе не пошел. Пошарил в пазухах, за опоясками – всюду. У Сумороцкого за сапогом нашел… Лихо?!

– Лихо, – кивнув головой, согласился Гаврила и продолжал читать лист. Дочитав, он хлопнул по нему широкой ладонью.

– Вот те владыка, святой отче Макарий!.. – воскликнул он.

– Чего? – спросил Кузя.

– Отписка к Хованскому от владыки. Стало, так… Стало, так… Стало, та-ак!.. – нараспев сказал хлебник.

Он задумался…

– Сколь человек-то писал? – спросил он у Кузи.

Кузя считал кончиком пера по строчкам.

– Двенадцать, – сказал он.

– Пиши еще: стрелецкий сотник Прохор Коза, чеботарь Артемий Безруков, шапошник Яша.

Кузя усердно скрипел по бумаге пером и свирепо сопел от старанья.

– Можно идти к Михайле? – спросил скоморох.

– Сядь, помолчи пока, – приказал Гаврила.

Он опустил голову и что-то соображал.

– Ну, давай пиши далее: Харлампий-зелейщик, стригун Серега, колесник Микола, – перечислял Гаврила.

– Микола поранен лежит, – сказал Кузя.

– Жалко! Мужик-то хорош.

– Из кустов пырнули… И всех-то так – все в черева да в сердце, а то кого – в глотку… Им снизу сподручно стремянных копьем поддевать…

Гаврила вздохнул.

В башню вошел, громыхнув железной дверью, стрелецкий десятник Яков-шапошник, ставший вместо Максима земским стрелецким сотником.

– Чего звал, Левонтьич? – спросил он.

– Своей сотни пришли ко мне самых надежных стрельцов два десятка с пищальми…

– Сюды прислать али в Земскую избу?..

– Я тут сидеть стану: для ратного дела – к стенам и к снаряду тут ближе, а в Земской избе пусть иные… – сказал Гаврила.

Яша понимающе усмехнулся и качнул головой.

– Стало, две всегородних избы во Пскове, – сказал он. – Ну ладно. Нам с теми идти не попутно: с тобой пойдем, Левонтьич. Стрельцов-то сейчас слать?

– Самых верных, смотри! – крикнул вслед ему хлебник.

2

Ночью, с дружиною в три десятка стрельцов и меньших, Гаврила ворвался в Троицкий дом, схватил самого Макария и несколько человек скрывавшихся у него дворян, попов и больших торговых людей и всех проводил на подворье, где сидели дворяне.

В хлебной очереди, с вечера скопившейся возле лавки невдалеке от Троицкого двора, горожане видели, как проскакал на конях отряд хлебника к архиепископу, и потом на рассвете видели, как тот же отряд возвращался назад, окружив архиепископскую колымагу и еще две телеги с какими-то связанными людьми…

– Выводит измену! – одобряли одни.

– Как схватят тебя самого, то узнаешь, какую «измену»! Слыхать – сам Хованский к Гавриле шлет письма… – шептали другие.

Все ждали сполошного звона от Рыбницкой башни.

Земские выборные спешили с утра во Всегороднюю избу, косясь на дворянские головы, выставленные в ряд у дощанов. Дворянин Иван Чиркин вошел, когда уж многие были в сборе.

– Кого земских выборных не схватил еще наш «воевода»? Все целы? – развязно спросил он, обращаясь к Мошницыну. – И ты цел?

Кузнец переглянулся с попом Яковом и Томилой и подошел к дворянину:

– Деваться некуда: покуда Гаврила тебя не схватил, от греха, дворянин Иван, давай-ка скорее сюда повинное челобитье.

Кузнец стоял возле него, протянув руку и ожидая. Чиркин растерянно вынул из-за пазухи лист. Михайла взял его.

– Что же ты народ мутишь, Чиркин? – с укором сказал он.

– А то, что измену затеяли в Земской избе. Втай от мира пишете к литовскому королю! – сказал запальчиво Чиркин. – Я правду сказываю народу: лучше свой государь, чем ляхи наскочут. Видали уж прежде ляхов!..

– Да кто же писал им? – удивленно спросил кузнец.

– Гаврила Левонтьич да ты, я чаю.

– Когда ж то было? – спросил кузнец.

– Спроси людей. Весь город бает, что ляхов конных наймуют в Полоцке именем Пскова. Да что замыкаться?!

– Врешь, дворянин, – возразил кузнец. – Статочно ли лист за рубеж посылать, чтобы мир не ведал? Вот, Чиркин, и бякнул ты зря! – дружески укорил кузнец. – Не чужой человек – прежде меня спрошал бы!..

Кузнец протянул челобитье Захарке.

– Читай, Захар, – велел он.

Захарка бойко читал повинное челобитье, в котором клялись повинщики, что они, «люди всяких чинов большие и малые в гиль и мятеж попали насильством заводчиков Гаврилки Демидова, Мишки Мошницына, Томилки Слепого да Прошки Козы да с ними георгиевского с Болота попа Якова Заплевы». Челобитье молило о пощаде и обещало помочь боярину выловить главных воров, требуя полного окружения города войском… Пока Захарка читал, подьячий Земской избы Варнавка подсунул Михайле листок для отпуска хлеба. Михайла зажег свечу, закоптил печать и, забыв притиснуть ее к листу, молча слушал слова челобитья.

– «К сему челобитью приписи дали…» – прочел Захарка. И вдруг, повернувшись к столу Гаврилы, Захарка быстро поднес бумагу к огню свечи. – Вот повинная – на! – воскликнул он. – Совратить на повинство чаял, нечистый! Дворянское отродье, изменщик!

Захарка сунул кулак в рожу Чиркина.

Чиркин кинулся на него. Захарка бросился вокруг стола с горящей бумагой в руках.

– Стой! Стой! – закричал кузнец. – Стой! Подай! – повелительно зыкнул он и хотел схватить лист, но обжегся и выронил к Захарке на стол…

Словно в испуге за свои бумаги, Захарка поспешно смахнул со стола челобитье и стал на полу тереть и топтать сапогом…

– Захарка! Захар! Что творишь! – зарычал кузнец и кинулся подбирать остатки.

– Чего тут теперь разберешь! – крикнул он, сунув Захарке в лицо горсть пепла.

– А я и с первого раза упомнил все – хошь, спишу наизусть! – успокоил его Захар. – Ух, я помнить горазд – слово в слово!

– Да приписи, приписи! Рукоприкладство чье было?! Ты сам ведь не чел!

– Ох, приписи?! Нет, я само челобитье… – с наивной растерянностью словно спохватился Захар.

Кузнец отмахнулся со злостью:

– А ну тебя, олух подьячий! Разума, что ли, тебе не хватает?.. Да ладно уж… помолчи!..

Дворянин опасливо покосился на земского старосту.

– Ладно, Чиркин, что ты не вчера попался: попал бы одиннадцатым на плаху… – сказал кузнец.

– Я выборный земский, как ты! – возразил дворянин.

– Вчера бы не разбирались: народ распалился. Ты с площади убежал, не видел, чего там творилось…

– Не место мне было там. Я сам дворянин, а тут… – оправдывался Чиркин.

– Да я разумею… – успокоил его Мошницын. – Тут вот письмо от дворян, что сидят заперты на подворье, – сказал он, выбрав одну из кипы бумажек, – плачутся, что корма им худы. Пойду проведать, да брюхо мое не дворянское: мужику хорошо, а дворянину и в глотку не лезет! Пойдем-ка вместе, Чиркин, отведай, ладны ль корма для дворян.

Чиркин вышел вместе с Михайлой из Земской избы. Михайла пошел с ним на подворье, зашел в палату к дворянам.

– Сказывали, пища худа? – спросил он.

– Голодно, – ответил один из дворян.

– Ну, ин Чиркин отведает, как она, – пообещал Михайла и шагнул за порог. Чиркин – за ним.

– Ты куда?! – остановил кузнец.

У Чиркина замерло сердце, он не мог сказать слова от неожиданности.

– Отведай кормов дворянских, – усмехнулся кузнец, загородив ему выход. – Ден через пять я зайду, скажи каковы.

– Хитер ты, кузнец, – сказал Чиркин.

– Не хитрее тебя. Ишь ты, сколь народу собрал к челобитью. Боюсь, еще жиже харчи у вас станут, – отозвался кузнец.

– Ну, смотри – хитри, да хвост береги! – произнес дворянин с угрозой.

– Была бы голова цела, а на хвост нам не наступишь! – огрызнулся кузнец. – Ну, сиди покуда. Прощай. – И Мошницын вышел.

3

Во Всегородней избе все вскочили и бросились к окнам, когда загудел сполох.

На дощане у Рыбницкой башни среди кучки народа стоял Гаврила. Люди уже бежали на площадь из разных улиц…

Площадь наполнялась народом. Из Земской избы подошли выборные. Взбирались на дощан, витались за руку с хлебником.

– Ну, Михайла, взялись мы с тобой за дела: я – Макария, ты – дворянина… Так-то дружно пойдет – всю измену прикончим, – дружелюбно сказал Гаврила.

Мошницын что-то пробормотал невнятно и неуверенно…

– Пошто звонить велел?! – громче нужного спросил Томила Слепой, стараясь держаться так, словно меж ним и хлебником все оставалось по-старому.

Но хлебник, словно не слыша его, шагнул вперед, на край дощана, и обратился к толпе, наполнившей площадь:

– Господа псковитяне! Меньшие и большие, попы и стрельцы и всех званий!

Шиканье и шепот промчались по площади от передних рядов до самых лавок. Все стихло, и в полной тиши хлебник внятно сказал:

– Господа, у нас нова измена!

– Выводи, Левонтьич! – крикнули снизу.

– И то, мы с Мошницыным двое ее выводим! – ответил Гаврила. – Во Всегородней избе сидел в выборных главный повинщик, Чиркин. Его Мошницын за караул посадил. Да еще измена была в Троицком доме: владыка Макарий к боярам писал отписку да чаял ее с Сумороцким послать. Владыку мы взяли за караул…

– На чепь его, Левонтьич!

– На чепь Макарку! – закричали в толпе.

– Сидит, – успокоил Гаврила и продолжал: – А в Троицком доме нашли мы от земского сыска сокрытых изменных и воровских людей – подьячего Шемшакова да отставного всегороднего старосту Подреза, стрелецкого голову Степана Чалеева да четверых дворян: Тучкова, Бутова, Сицкого и Балдина, а кой-то еще человек убег по задам, и неведомо, кто был.

– Всем городом станем ловить – поймаем! – выкрикнул рыбник Егорушка из толпы.

Народ зашумел, но Гаврила остановил шум.

– И в-третьих, измена, господа, наипущая! – крикнул Гаврила. – Владыка боярам писал и повинщик Чиркин тоже сказывал во Всегородней избе, что именем вашим, господа псковитяне, в Полоцке, граде литовском, наймуют конных литовцев на Русское государство, а деньги-де к найму от Всегородней избы и от вас…

– Когда ж мы те деньги давали?!

– Кто деньги слал?! Не статочно дело!..

– К ответу измену!

– Сыскивай корень, Гаврила Левонтьич! – разноголосо и возмущенно кричали вокруг.

– И я, господа, при вас, при народе, выборных ваших спрашиваю, – заглушая говор и шум, сказал хлебник. – Коли мы станем искать да найдутся литовщики в городе пашем – и что с ними делать?

Хлебник полуобернулся на дощане и стоял выжидательно, обратясь к земским выборным.

– Смертью казнить за измену! – крикнул первым поп Яков.

– В Москву на расправу послать в государевом деле, – сказал Мошницын. – Литву поднимать – не на Псков, а на все государство измена, и мы в той измене с Москвой не розним…

– Чего там – в Москву?! И тут найдем сук да веревку! – сплюнув, воскликнул Прохор Коза.

– А вы как мыслите, господа земские выборные? – спросил хлебник, обращаясь к Томиле и Леванисову.

– Ишь как – с почтением спрошает! – подмигнув Слепому и весело тряхнув головой, отозвался Леванисов и заключил: – По мне, один бес – тут ли повесить, к царю ли послать с веревкой!

Томила молчал. Язык не поворачивался у него произнести приговор.

– Как, Иваныч? – спросил Гаврила в упор, словно знал, что Томила что-то слыхал про литовское дело…

Летописец молчал.

И Томила услышал, как, не дождавшись его ответа, обратился хлебник ко всей толпе:

– А вы, господа горожане?

Площадь вся вдруг всколыхнулась криками:

– Не устрашимся, Левонтьич! Казнить по людским и по божьим законам!

– Казнить!

– Повесить!

– А мало повесить – рубить на куски!

– Побить, как собак, камнями! Всем городом бить! – кричали со всех сторон.

Летописец стоял, опустив глаза.

– Сердцем ты нежен, Иваныч, – дружелюбно и тихо сказал Гаврила.

Он поднял руку, и сполошник по этому знаку дважды ударил в колокол, призывая площадь к молчанию.

– Еще, господа, – сказал хлебник, обращаясь к народу, – людей у нас много побито и кровь вопиет… Нам в осаде сидеть тяжко, ан надо боярам дать баню, да с мятным квасом, чтобы жарко стало… А для того, господа, две тысячи крестьян, обученных ратному делу, стоят готовы за Пантелеевским монастырем… – Гаврила замялся, испытующе, взвешивая, оглядел всех вокруг и решительно заключил: – И вы, господа, укажите крестьян тех в стены пустить, чтобы с боярами биться…