Исповедь жены военного строителя

Этот старый новый год был некоей компенсацией за основной праздник, на который наш начмед Тима вырядился Дедом Морозом, мой Сережа – Снегурочкой и дико буянили, приставая к прохожим. Не очень помню что там было дальше, но я ушла домой и Серега приперся ко мне довыяснять моменты. Тут меня за руку сзади жена Тимы и остановила, отняв бутылку шампанского. По этому случаю я на него просто одела довольно крупный торт. Вышла из квартиры и уехала в Луганск к родителям.

Но каждый раз когда я появлялась у них на горизонте с этой проблемой, они уверяли меня, что у Сережи масса положительных качеств. и его просто надо забрать оттуда. Мой отец прошелся по знакомым, и Сергею сделали вызов на перевод в Луганское МВД. Хороший Сергей начал пытаться перевестись из плохой армии. Он написал рапорт на перевод по семейным обстоятельствам, приложил какие-то справки о моей болезни и вызов из Луганского МВД.

Референдум о сохранении СССР 17 марта 1991 – и такое ещё было, я встречала в Луганске потому что переоформляли бабушкину квартиру на меня. Я даже ходила голосовать. И кстати не очень разобрала постановку вопросов и не помню как проставила «птички». Я в принципе была тогда против СССР, потому что надеялась, что мы как-то своей республикой – прекрасной Украиной дадим лад нашим полям и заводам. А что творилось в Подмосковье, с их мыльницами и перловкой в гастрономах, я прекрасно знала.

************* ОТСТУПЛЕНИЕ: "ВРЕМЕНА"=============

В Прибалтике и на Кавказе этот референдум об СССР даже не смогли провести.

«Good bye, мой мальчик», -пела Варум.

Грустная – перегрустная комедия Эльдара Рязанова "Небеса обетованные" с пенсионерами на свалке в начале, и поездом уносящим их с этой планеты в конце" – украсят мои воспоминания о 1991.

Как вы догадываетесь, что если в магазинах ничего кроме мыльницы купить было нельзя, то денег на руках у населения за счет вынужденной экономии, оставалось много. И правительство было этим недовольно. Этим народ мешал правительству. Поэтому в январе 1991 года была провернута небольшая денежная реформа. Но справедливости ради надо сказать что правительство об этом объявило. Министр финансов – Павлов, румяный и толстенький публично заверил, что никакой денежной реформы не будет. Какой вам еще "маяк" нужен?

Дальше кобра бросилась на людей: вечером в девять часов объявили что полтинники и сотки на руках уже сильно устаревшего образца. И с утра можно было обменять их на новый более совершенный образец, но до одной тысячи рублей. Остальные свои деньги надо было менять через заявку в специальную комиссию, которая и решит обоснованность наличия подобных деньжищ.

Надежда правительства, что часть денег у населения пропадет и количество налички придет в соответствие с количеством мыльниц в гастрономах не осуществилось полностью, но кто-то и пострадал. Главным итогом реформы стала утрата доверия населения к действиям союзного правительства.

Потом еще Павлов придумал со 2 апреля 1991 поднять цены в три раза. Говорят, что он был вполне приличным финансистом. Но очевидно, что когда всё идет по швам, то финансист может только такое придумывать. И чтоб уже бумагу зря не переводить ввели в обращение 200, 500 и 1000 рублей.

==========================

Летом 1991 года мы с Сергеем опять переругались и я уехала в Луганск, сказав что больше я ни в какое Ступино не поеду. Тогда Сергей прислал вещи контейнером. Когда его открыли, то там были все наши шмотки, то есть и его тоже.

А в это время всю их часть передислоцировали в Загорск, который к тому времени как раз переименовывали в Сергиев Посад.

Жёны обоих наших соседей сказали, что никуда они в пустоту не поедут. Киричко ждал квартиру, которую теоретически должны были дать вот-вот в каком-то очередном строящемся доме. Жена Тимофея уже работала врачом, ребенок был устроен в ясли, так что и им больше уже никуда не было надо.

Сергея, вместе с другими офицерами части, поселили в Загорске в гостинице за казенный счет. Про Киричко и Тимофея я не помню, они бывали там наездами и пытались перевестись в оставшиеся в Ступино подразделения.

Тимофей вообще был абсолютно необходим солдатам как врач, ведь он мог их срочно лечить зеленкой, и только если даже и это не помогало, то сопровождал – вез в госпиталь. А вот про госпитали я никогда ничего плохого не слышала, там всё было на уровне, это было место последней возможности для военных спасти своё здоровье.

Моя мать раздобыла чьи-то телефоны из Министерства обороны СССР. Где и как она всё это добыла не в состоянии была внятно объяснить даже она сама. Теперь она сопровождала своими назойливыми звонками прохождение по инстанциям Серёгиного рапорта на перевод. И это имело реальное воздействие. Никто не хочет дергаться от телефонных звонков. Ей что-то отвечали, просили больше не звонить и обещали сами перезванивать по ходу продвижения документов. И действительно перезванивали.

Тут ещё Серёге пришло письмо из дома – родители попали в аварию. Они ехали рано утром в соседний городок на рынок купить корм животным, там цены на ведро были несколько дешевле. И Серёгин отец на Жигулях на повороте трассы, по которой тридцать лет ездил каждый день по два раза на своей служебной молоковозке, поехал прямо, слетел и врезался в дерево. Он ушибся, машина всмятку, а мать сильно пострадала и с переломом бедра лежала в больнице. Серега рыдал. И мы поехали её проведывать. Всё было действительно не хорошо, она осталась хромой, автомобиль восстановить не удалось – для этого надо было купить новый кузов, что в тех условиях почти невозможно: новый кузов первой комплектности это практически и есть новый автомобиль. Его из магазина продают по многолетней очереди, а иначе в разы дороже. Свёкру купили ЗАЗ, которого для их потребностей – съездить на рынок было достаточно.

Моя дружка – Лена мне рассказала, что однажды в пять утра ей позвонили и сказали, что звонит моя мать. У Лены пролетело тысяча мыслей, а потом она пришла в себя и подумала, что голос моей матери она с Божей помощью знает и стала разговаривать. Оказалось, что ей звонила моя свекровь с просьбой: «В автомагазин сейчас завезли кузова. Это точно. И могла бы Лена посодействовать им его купить». Лена не могла.

Так же Лена с безошибочностью деревенских ген определила, что звонила ей моя свекровь по времени когда как раз собиралась первый раз идти "до свиней" Откуда у неё номер телефона человека, которого она видела два раза в жизни три года назад мне не известно.

Серёгин брат летом 1987 окончил школу, в 1989 окончил техникум и в 1991 должен был вернуться из армии, то есть его тоже дома не было: он служил на границе – в Армении.

Когда я думаю об этом моем браке, то всё, что можно вынести в вывод: сознание моих родителе от моего находилось в совершенно другой системе измерения. Я – слабый человек, подверженный всем мыслимым табу, но как в одной известной религии, когда наступает темнота, то кушать уже можно. То есть меня держит не внутреннее неприятие какого-либо поведения, а страх перед отцовским порицанием, перед разочарованием матери. И чтоб преодолеть это рубеж, мне понадобилось увидеть мир вообще другими глазами, пренебречь мнением этих людей как не заслуживающими внимания, сделать шаг через барьер.

Когда я теперь вспоминаю происходящее, то мне подруга говорит, что я сама виновата. И что она захотела и ушла из дома в восемнадцать лет на съемную квартиру. Наверное, мне действительно надо было копить какие-то деньги на какой-то побег из этого отрезка: родители – муж. Но чего не было – того не было. Я билась в этом двух-угольнике.

== Балашиха, ул. Карбышева, д. 6. Нельзя сказать, что я там не жила ==

Как я уже сказала, в начале 1990 года я заболела, мне стало не чем дышать. К слову, до двадцати шести лет я не лежала в больнице ни дня. И как-то мне в голову ничего плохого не приходило. Я вызвала врача на дом, она что-то выписала, потом продлила, а потом послала на рентген. Потом рентгенолог попросила сделать кое – какие дополнительные снимки. Потом всё это аккуратно свернули в трубочку, и вручили направление в Областную онкологическую клинику в Балашиху. Тут уже я и занервничала. Когда думаешь, что у тебя кашель обыкновенный, а тебя невесть куда посылают, да ещё и с соответствующим сочувствием в глазах…

Мы с Серёгой туда приехали. На приёме врач сказала мне пару фраз от которых почти стошнило и сказала, что лечить будут год. Тут же положили в больницу в "Верхнее торакальное отделение". Это была палата на шесть человек и все это были женщины от пятидесяти до семидесяти пяти. Я попросила Серёгу не говорить моим родителям.

Через пару дней к нам в палату завалила красивая женщина с огромным букетом. Я подумала: «К кому это она? Вот бы ко мне так пришли» Это оказалась моя тезка – москвичка. Ей звонили мои родители и она пришла меня проверить. Она спросила, почему меня положили в мужское отделение. Смешно. Просто это отделение нагляднейшим образом иллюстрирует вред курения. Там на все пространство было только шесть женщин – одна палата, остальные – мужики. У женщин это было последствие небрежного отношения к себе – недопеченное воспаление легких переродившееся с годами в опухоли.

Одного мужика проверили и сказали, что у него не онкология, а туберкулез и он уходил целуя свою справку. Да, это было такое место где справка о туберкулезе считалась за счастье.

Другой – старый дед после операции очень ругался со своей женой. Она его постоянно проведывала, приносила еду и действовала ему на нервы одним своим присутствием. Кажется, она его ругала за то что он курил или мало ел, а он просил оставить его в покое. Вот переругался он в последний раз при мне в коридоре со своей женой, а ночью умер. Ему таки действительно было очень плохо.

Серёга конечно же позвонил куда не просили, и мой отец привычно слег с гипертонией, а мать тут же приехала ко мне и остановилась у родственников друзей в Москве. Она взяла отпуск и каждый день меня проведывала и привозила еду. Честно говоря она дико действовала мне на нервы.

Серёга тоже взял отпуск, поселился вместе с ней в гостях и они меня задалбывали своим сочувствием. Просто не давали спокойно жить. У меня развился дикий комплекс вины, что я заставляю всех страдать.

В гости моя мать забралась к семье уже умершего друга детства моего отца – Рафика, который в своё время женился и переехал в Москву. Папа всегда его вспоминал когда проверял наши успехи в школе. С ним связана смешная история: однажды он приходит со школы и говорит: "Папа, меня перевели!" Оказалось, что его в начале учебного года перевели обратно в нижний класс. Раньше, в тридцатые годы и такое практиковали.

В доме и без моих матери и мужа людей хватало. В трёх комнатах жили Карина с мужем Колей и их дочки: дошкольная Раечка и почти подросток Оля, а так же племянница Наташа, которая училась в библиотечном колледже.

Наташа была вдумчивая девушка, которая училась на библиотекаря и читала невесть что: каких-то философов начала двадцатого века, которых в конце восьмидесятых повытаскивали из шкафа истории, и стали переиздавать их труды. Эти неизвестные здоровому уму спортсмена и дачника фамилии, уплывшие из нашей жизни на "Философском пароходе" 1922 года, типа Бердяева. Если вообще до того теплохода дотянули, потому что Розанов Василий Васильевич эмиграцией себя не запятнал и дожидался своих публикаций смиренно лежа в Загорске с 1919 года. Вот это всё задумчивая девочка Наташа и читала.

Младшенькая – Раечка была ребенок – огонь. Карина назвала свою дочку в честь недавно умершей мамы, но все у нее почему-то спрашивали дала ли она такое имя ребёнку в честь жены Горбачёва. Кару это дико возмущало: "Как будто кроме Горбачёвой других Раис не было!"

На первое же утро общения с Раечкой Серёга подарил ей свою зубную щетку. Ребенок удивлялся: "Почему?" Действительно почему он так быстро сдался, лишь раз увидев, как она собирает все зубные щетки и засовывает их в унитаз?

Еще Карина переживала, что ребёночку надо подарить животинку – щеночка или котёночка, на что постоянно присутствующая у них в гостях сестра Гаяна припоминала, что котеночек уже как-то у них пару дней был. И даже его удалось спасти – вовремя вытащить из того же животворящего унитаза, а потом вернуть соседям с извинениями, что ещё не пришла пора заводить животных.

Но в семью всё же одно животное сумело вкрасться. Это был кенарь, который просто залетел в окно. Кенарь в Московском небе жить долго не обязан – там холодно. Обрадованные гостю хозяева съездили на рынок и купили ему клетку и подругу. Так что кенарь нормально попал. Хозяева попали тоже: птички стали петь им ни свет – ни заря, и поэтому их клетку предпочитали держать накрытой.

Когда я иногда бывала у них в гостях, то мы с Раей читали книги и очень прилично проводили совместно время. Как известно, делая вид что помогаешь ребенку, можно классно повозиться с совочком и пасочками. Я лично классно посовершенствовалась в первую советскую электронную игру: Волк собирал падающие яйца, и во вторую: автомобиль по трассе. Практически добилась в этом совершенства на грани человеческих возможностей.

За то другим, не разделяющим её интересов, Рая могла создать невыносимые условия. Ещё с раннего детства она обнаружила связь разъема телефонного кабеля с возможностью мамы часами беседовать с подругами. И охотно и радостно прерывала затянувшиеся беседы. Но мама Раю "пасла" и пытались отрезать ей такую возможность. Остальные – с переменным успехом.

С таким же успехом получалось у Раюши и кухонная работа. При мне её практически обидели, когда почти засунутую в огромную кастрюлю борща куклу с прекрасными волосами взяли и вытащили. Ребенок очень переживал. В целом же в доме действовала аксиома: "Рая всегда права".

Карина работала по суткам дежурной в ЖЕКе, который находился на первом этаже того же дома через подъезд. И каждый раз когда наступала её очередь "сутки-через-трое" очень возмущалась: "Как мне надоела эта работа".

Если среди моих знакомых выбирать главного домоседа, то без сомнения это Кара. Любой выход из дома надо было осмыслить и взвесить. Когда однажды она меня провожала на Павелецкий вокзал, то сказала: "Ты не представляешь себе что я для тебя делаю. Я так далеко не выбиралась лет шесть". А это говорит, что инфраструктура вокруг дома была налажена: хороший продуктовый, длинный магазин детской одежды, рядом детская поликлиника. Вот куда ещё надо ходить?

Однажды Кара при мне собиралась в гастроном с самого утра, но что-то её остановило, потом начался перерыв, потом… мы еле прибежали к самому закрытию.

Её любимый муж Коля работал водителем и в отличие от Кары бороздил Москву вдоль и поперек. В свободное время он таксовал то на своей машине, то на служебной – он был водителем какого-то начальники или хозяина. Однажды он попал в ДТП где ему грозило лишение прав. И пока затягивалась разборка, то он успел сделать себе вторые права "по утере", чтоб когда пришло решение о лишении, сдать в ГАИ один из экземпляров. Что говорит о том что со скоростью у него тоже всё было в порядке.

Вожделенный мною видик у Кары с Колей тоже был. И кое-какие кассеты. Но Коля всё время спешил и смотрел фильмы в основном на ускоренной перемотке, останавливая как он утверждал "на ключевых моментах". Кара объяснила какие ключевые моменты трах-тара-бах он отмечал: "Вот это все Колины ключевые моменты!"

Гаяна работала в НИИ в отделе спортивного инвентаря, и их экспериментальной звездой был в те годы единственный всемирно известный советский теннисист – Чесноков. Ему пытались всучить сработанный при помощи НИИ инвентарь. Но Чеснок (как они его называли) был согласен рекламировать всё, что угодно Родине, но только не использовать это лично.

Из пояснений успешности советской химии мне стало известно, что легче насыпать гору под специальные особенности советской смазки для лыж, чем сделать нужную смазку под уже существующие условия: гора – климат. Поэтому все советские звезды спорта очень сторонились советского инвентаря.

Гаяна как и Коля была автомобилисткой с юности. Ещё с тех пор как со словами: "Папа, я умею" надавила на газ, в результате чего к ним на кузов слетел цветок с чьего-то подоконника открытого окна на первом этаже. Теперь у неё был свой "Запорожец". И это было не для понтов, «на нем только припозориться можно» , а средство передвижения. Всё со слов самой Гаяны. И поскольку стиль вождения у неё сохранялся с первого опыта, то на праздник "8 марта" её очередной любимый преподнёс в подарок бампер.

От неё же я узнала что "замуж можно выходить хоть сто раз, если, конечно, повезёт". Ещё вдогонку к моей болезни Гаяна рассказала, что тоже имела опыт страдания: однажды у неё капитально нарвало палец, было больно даже на него смотреть. Её положили в полном соответствии с диагнозом в отделение гнойной хирургии. Вы можете себе представить в каком там виде лежат? И там же оказалась Гаяна со своим пальцем. Это было даже не смешно. Пока она там лежала, то выполняла все обязанности санитарки для несчастных соседей по палате. И от неё ко мне пришёл вывод о том, что в болезни кто бы не был с нами рядом, но внутренне мы сам-на-сам с небом.

Я осталась навсегда благодарна этой семье даже просто за то, что они были в моей судьбе.

За все время это были единственные реальные москвичи, с которыми я общалась. Хоть сплетни их московские послушала. Не какой прапорщик где ночевал, а достойные.

Главные сплетни по Москве были все про Пугачёву и её Кристинку. Что у Аллы Борисовны начался "молодёжный период" возвестил ещё с экрана Раймонд Паулс. Но ведь Кузьмин был на каких-то шесть лет младше неё. Интересные взгляды царили тогда в нашем обществе: "Ей же уже аж тридцать семь!". Единственное, что портило "женишку" имидж, это кликуха -: "ПТУшник".

Если уж говорить о её тогдашнем "молодежном" периоде, то скорее о смене музыкального стиля на при- роковый, что мне не особо нравилось. Но за то появились певицы, которые пели как ранняя Пугачева, так что каждому досталось по вкусам его. Мне очень нравилась, а кому она могла не нравиться Катя Семенова. Ну и Кристину в сплетнях не забыли – девочка подросла и переехала к Пресняковым.

И вот хочется в связи с этими слухами вспомнить великого Черчилля: "По свету ходит чудовищное количество лживых домыслов, а самое страшное, что половина из них – чистая правда." Либо я слухи не про Пугачеву не запоминала, либо их мне не рассказывали.

В конце концов материн отпуск закончился и она всё же уехала. Серёга не очень-то уехал. Я после завтрака, а кормили там вполне сносно, ходила с ним в кино. Ночевать он иногда даже оставался в больнице. Помню там кто-то умер, и Серёгу заставили помогать медсёстрам перетаскивать тело. А он до чертиков боялся трупов. Там кто-нибудь умирал примерно раз в три дня.

Я вообще не сразу разобрала что со мной и как будет дальше. Женщин из моей палаты по очереди оперировали – вырезали секции в лёгких. Пол-этажа, которые занимало наше отделение "верхний торакс" это легкие. Соседние пол-этажа выглядели по сравнению с нашими ужасно. У нас был просто заплеван туалет, а там лежали с нижним тораксом – желтые и зелёные желудочники.

Когда я поступила в отделение, то мне сразу сделали какой-то укол в вену, через неделю второй. Я понятия не имела что это. Но первый курс химиотерапии – приветствует вас.

Вообще сразу скажу, что за полтора года мне не сделали ни одного укола в ягодицу. Всё было исключительно в вену. Мне ни разу не сказали чтоб я хоть что-то купила из лекарств – всё выдавали. А про уколы – никогда не знала даже названий лекарств. Карточку в руках тоже не держала – было категорически запрещено давать больным смотреть в их карточки. Кормили тоже – не помрёшь. Возможно, я попала в последний эшелон советского бесплатного здравоохранения.

Один раз меня посылали на консультацию в МОНИКИ (Московский областной научно-исследовательский клинический институт имени М. Ф. Владимирского). Я туда съездила, но результаты врачи передавали по своим каналам. И мне больные объяснили, что в Балашихе лечат лучше, чем в МОНИКИ, потому что там типа наука и эксперименты, а тут практика – тысячи одинаковых больных, так что лечиться лучше здесь.

Что меня ещё вытянуло – это крепкое молодое здоровье. Потому что болезнь болезнью, но само лечение, весь его курс стоит хорошей болезни. Через полгода больничного мне выдали документы об инвалидности на год "с последствиями облучения и химиотерапии". И ещё через год продлили на ещё один год. После всего перенесенного, сильную одышку я получила на всю жизнь, это кажется называется пневмосклероз. А после многочисленных химеотерапий все органы своего тела я чувствовала по отдельности. Вот лежишь и чувствуешь контуры своих почек, печени, желудка. Неперевершено. И начали бить судороги по ногам от вымывания калия из организма. От этого и просыпалась, хоть и пила таблетки «Оротат калия» пачками.

Однажды, когда уже при энной химиотерапии я спросила медсестру, что она мне колет, то она ласково ответила: «Какая тебе разница?» Я ответила, что волнуюсь: вдруг лысеть начну. И тут получила ценную информацию о том, что то, от чего лысеют, мне уже давным – давно прокололи. Просто есть люди, на которых это не действует, с чем себя и поздравила с ужасом и удивлением. Больше я ни от кого не слышала, что на них это не подействовало. Это вкратце сочинение "Как я провела полтора года". Всегда читая детективы люблю после ознакомления с основными персонажами посмотреть чем кончилось, а потом уже внимательно и спокойно читать всё произведение. Мне так интересней, без нервов.

Так вот, в этом хирургическом верхне – торакальном отделении мне назначили биопсию – то есть взять кусок ткани из лимфоузла для анализа, но надо брать именно там где лимфоузел увеличен, у меня в средостении и подмышками. В моем случае предписали – из подмышки, не вскрывать же грудную клетку.

Эту процедуру проводят в операционной, а она на несколько отделений одна, и наши – два дня в неделю. На каждый день назначают три операции, а меня записали после трех операций дополнительно. Но в этот день операции были очень тяжёлые и меня не взяли – сильно устали. Потом через день та же история повторилось. И мне сказали, что в следующий раз с меня просто начнут. За это время полный первый курс химиотерапии уже мне сделали (это два укола с интервалом в неделю).

В день биопсии медсёстры мне вкололи какой-то успокоительный препарат, отвели в операционную, раздели, разложили, привязали. Тут пришли анестезиологи делать местный наркоз. Осмотрев мои записи они спросили: «С какой стороны обкалывать?» Медсестры не знали, они в углу смотрели модный журнал. Я предложила с любой стороны, моего совета врачи не послушались. Наконец пришел мой хирург –заведующий отделения, профессор, доктор наук. Он и должен был делать мне биопсию. Он начал тыкать меня в подмышки, вздохнул и сказал: "Отвязывайте, рассосалось". Медсестра, вынырнув из журнала мод, офигела. Она сказала, что работает тут пятнадцать лет и первый раз кого-то отвязывает без операции. Я вернулась в палату, где мне сказали, что я так боялась, а вот ведь быстро вернулась, но я пояснила, что мне биопсию так и не сделали.

После этого меня перевели в Радиологию и стали лечить по первичным снимкам. По ходу делали контрольные рентгены легких. В какой-то момент я сбилась со счета: сколько мне сделали рентгенов и прочих проверок лимфоузлов по всему телу. Светили, вливали, и я сама стала маленьким Чернобылем.

Нас в палате было человек десять. У всех кроме меня опухоль молочной железы. Но некоторых облучали после операции, а некоторых перед.

На мне нарисовали зеленкой кресты на спине и груди, и по ним прицельно лучили. Рисунок надо было поддерживать, чтоб «прицел» не сместился. Но эти лимфоузлы во-первых увеличившись помяли легкие, во-вторых невозможно было "лучить" только их и не попадать по легким. Так что досталось и здоровым органам.

Лечащий врач мне сказала, что если бы ей пришлось выбирать на свою душу какую-то из здешних болезней, то она бы выбрала мою. А другая сказала, что через эту больницу проходят тысячи людей и подавляющее большинство выздоравливает и навсегда забывает эти места. И что здесь место где лечат, а не умирают. Я потом очень многим знакомым в их трудных ситуациях это повторяла и успокаивала.

Я притащила свой плеер, который мы купили еще в Дуброво у Герасименко. Он у него был из магазина "Березка" куплен на чеки, заработанные в Афгане. Этот плеер тянул батарейки немыслимо. У меня очень быстро ушла целая упаковка Тошибо. Я преимущественно слушала две кассеты: "Группа крови" "Кино" и "Наутилус". "Наутилус" с его "В комнате с белым потолком" очень соответствовал моему настроению. Лечащий врач говорила, что её пугает моя глубокая задумчивость, наверное это был «аут».