- -
- 100%
- +
По дороге она увидела в двух местах подогнанные к подъездам грузовики, в которые одетые в хаки мужчины спешно грузили вещи. "Вот же – уезжают",– подумала Дарья Петровна.
На перекрёстке она остановилась. Некоторая нервозность окончательно дала себя знать, и вот же оказия – Дарья Петровна потерялась. Он стояла озираясь и не понимая в какую сторону теперь идти. Промелькнула даже мысль, что она уже прошла нужный поворот с дороги. Местность узнать было невозможно, в том плане, что узнавать было нечего – в радиусе нескольких домов со всех сторон только полуразрушенные и обугленные развалины.
Стоять ей тоже было не по себе, надо бы быстрее пойти, пока на неё не обратили внимание. Пойти, но куда? В голове неприятно зашумело. Не так чтоб прямо упасть, но неприятно. Даже показалось, что от самого платка понесло сладкой вонью, и мешает дыхать. Она откинула его от лица, хоть это же невозможно – платок точно чистый.
– Он чистый, – сама себе громко вслух подтвердила женщина, стараясь сделать голос убедительным.
Выпрямившись во весь рост она стала лицом в сторону "Азота", потом повернулась влево и мысленно просчитывала траекторию: как обычно они с мужем ходили от автостанции, когда приезжали проведать сына: прямо, потом налево, потом прямо, за угол, вглубь…
Сзади поднимая пыль заскрипели тормоза:
– Мать, помочь чем? – раздался заинтересованный мужской голос.
На Дарью Петровну пахнуло горючим, она повернулась. Из покрытого пятнами серо-коричневой замазки синего Форда с растресканным лобовым стеклом и без левой задней дверцы, за которой виднелось полуразрванное кресло, на неё смотрел лет сорока худощавый в военной форме водитель с трёхдневной щетиной, рядом с ним – автомат и на сидении – судочки с едой. Из под заднего сидения при торможении выкатилась пустая зеленая винная бутылка, на которую упал солнечный луч и отразился прямо в глаза Дарье Петровне.
– Да вот – приплутала маленько. Как-то тут необычно стало, – сказала она оторопело озираясь.
– Ничего, мать, отстроимся! Адрес кажи.
Дарья Петровна назвала адрес. Военный нырнул в планшет:
– Так, мать. Вовремя спросила. Смотри, вон там позади – видишь обгорелое – общага, – указал он ей на обугленную пятиэтажку. – Сразу за ним – и есть твой дом. Видать прошла уже. Крепись, мать! Всё наладится.
Уже отъезжая он ей прокричал:
– Скажи всем, чтоб возвращались!
Автомобиль чихнул газом, подлетел и громыхая закрытым на проволоку багажником стал удаляться.
Оставшись одна Дарья Петровна смотрела в указанном направлении. Её губы теперь непроизвольно шептали: "Общежитие".
Выйдя из оцепенения она двинулась к указанному зданию. В какой-то момент в памяти всплыли слова сына: "Забудь". Она даже засомневалась, по телу прошла неприятная слабость. Но, как и в Луганске, она откинула все сомнения и бодро зашагала, тем более, что уже почти достигла цели.
Подойдя поближе Дарья Петровна опять начала сомневаться, тот ли это дом. Как-то всё неузнаваемо. Хоть вот и табличка. Она подошла поближе, надпись была почти выщерблена, но часть номера оставалась "пять", Ну, да дом "сорок пять", третий подъезд.
Соседние окна глядели на Дарью Петровну пустотой, на четвёртом этаже что-то выгорело, первый подъезд сбоку – полуразрушен. Но вот их третий подъезд – цел, и даже – вот их по первому этажу окошки стоят занавешены, и стёкла на месте.
Возле подъезда припаркованна легковушка. Это она разбитая? Вся какая-то во вмятинах, неопределенного цвета машина стояла под окнами. Дарья Петровна приняла бы её за такую же брошенную, как она уже проходила мимо, но что-то её в этой оценке смущало. "Колёса", – смутно догадалась она, и свежий след в пыли, показывали, что этот транспорт всё же рано списывать в утиль, и он совершенно недавно ехал.
Обойдя машину Дарья Петровна вошла в подъезд, поднялась на пять ступенек, повернулась, прикоснулась к двери – та плавно открылась.
"Надо же", – подумала Дарья Петровна и шагнула внутрь. На неё сразу же сильно пахнуло канализационной смешанной с хлоркой вонью. И она тут же наткнувшись на большой бак застоялой воды. Громыхнув криво лежащей на баке крышкой она испуганно обошла это препятствие, и вышла на свет комнаты. В лицо ей ударил новый запах.
=== 2 ===
Ахмат, Умар и Якуб мирно отдыхали, они только что горячо обсудили последние изменения стоимость рубля и свои возможности быстрой конвертации денег в другую валюту. Уставший после суточного дежурства Умар подсунув под голову плюшевого медведя, не раздеваясь лежал на покрытой бежевым атласным покрывалом разложенном диване, отяжелённая пистолетом кобура стягивала портупею к полу, автомат стоял рядом красиво приспособленный в кадке с усохшей пальмой. Вспотевшие в обуви ноги Умара просили воздуха, но пошевелиться лишний раз даже чтоб разуться – ему было лень, и остальные опять начнут возмущаться дикой вонью от ног. Придётся тогда вставать и мыть их, а кроссовки засовывать подальше под кровать и потом искать. Лучше уже так немного полежать, тем более всё тело болело от синяков и ссадин.
Ахмат с Якубом в расстегнутых рубашках расположились рядом с Умаром в креслах, сладко вытянув тоже обутые ноги на журнальный столик. Их автоматы лежали рядом на полу. Оба были погружены в смартфоны, они неторопливо листали страницы своих тик-токов на новеньких Apple. Ахмат откровенно любовался своим последним роликом, который поддержал весь аул. На фоне пленного он там выглядел просто орлом. Это был крутой успех – уже второй пленный с начала контракта, и всё – с Ахматом, но теперь он мечтал об офицере.
На кухне пытаясь разогреть оставленную ему кашу, громыхал Джамал, его утром срочно вызывали и он так и не успел позавтракать. Вот – только с Умаром приехали.
Эта каким-то чудом уцелевшая квартирка, которую среди царившей вокруг разрухи они – четверо земляков с трудом разыскали – была их островком покоя. Они даже пусть кусками и кустарно, но закрыли окна, найдя и приладив стёкла из других квартир. Воевать им по контракту ещё три с копейками месяца. А там, если поступит команда, и того больше, поэтому надо как-то и поберечь себя, расслабиться. Тем более, что особых перспектив на дальнейшее продвижение линии фронта явно нет. Так что это логово пригодится надолго.
Электричества правда тут, как и везде по городу, как впрочем и воды – нет. Но они притащили большой от грузовика аккумулятор, которого хватит очень надолго. Не сидеть же в темноте. Да и заряжать технику надо. Если остаться с разряженным смартфоном, то от скуки хоть волком вой.
Воду тоже притащили с запасом, хоть и противно – вонючую, годную только для канализации, от которой дико разило, хоть они нещадно заливали всё хлоркой. От дерьмовой жратвы вечно несёт, плюс кто-то да и нассыт мимо. Короче, наладили парни свой быт, и сейчас после нескольких месяцев тарарама наконец тихо кайфовали от тишины: контракт идёт, деньги копятся, а можно и в нарды поиграть, и отоспаться за все дни, подлечить ушибы и ссадины.
Город вщент? Им ли – чеченцам за это переживать, после того что было сделано с их родиной? Что им до этого города? Они видели и похуже. Хоть и куда уже хуже? Кому надо – пусть отстроят, а нет- так и нет.
На скрип двери первым выглянул Джамал.
– Ты не закрыл дверь, – услышал он голос моментально пробудившегося от дремоты и схватившего пистолет Умара.
Остальные тоже автоматически потянулись к "калашам".
На пороге стояла какая-то крашенная в блонд старуха в светлом парусиновом брючном костюме, с голубым платком на плечах, и с тележкой на колёсиках. Джамал молча смотрел на неё. Она как-то немного по инерции сделала несколько шагов дальше. Дошла до двери комнаты и обомлев удивлённо уставилась на кроссовки Умара.
– Здравствуйте, – прошептала она оторопело. И через паузу добавила, – Хозяйка – Дарья, Артюхова.
Ахмат и Якуб моментально отложили свои смартфоны и тоже стали смотреть на старуху.
– Здравствуйте, ребята, – тихо как можно вежливей повторила она, слегка кланяясь.
Первым заговорил Ахмат:
– Тут мы теперь хозяева. Так тебе чего надо, мать?
Дарья Петровна стала, подёргивая правой рукой свою тележку озираться, очередной раз видимо не узнавая местность:
– Да вот, пришла вещички кое какие забрать…
Ахмат с Якубом переглянулись…
=== 3 ===
В Луганск домой Дарья Петровна вернулась только ближе к ночи. Уехать-то в Север у неё получилось быстро, а вот обратный автобус подождать пришлось. Хорошо, что нашёлся, потому что где ночевать ей в Севере она не представляла и, пока ждала обещанную маршрутку, то прокоротала время на парковке, сидя на лавке у синего стола, к которому периодически подходили люди зарядить свой смартфон и подозрительно косились на незнакомку, от чего Дарья Петровна вжималась в сидение.
Из вещей в Луганск она притащила только вышитую её бабушкой иконку, которую ставила над кроваткой новорождённого внука и подаренный на свадьбу сына пейзаж – картину с видом их родного села, писанную его дядей с отцовской стороны – художником. Остальные вещи, даже детские игрушки ей забрать не разрешили. У Ахмата и его друзей тоже были дети.
– Ну как же так! – возмущалась поражённая случившимся женщина. – Я же – своя! Я же – из Луганска.
– Скажи спасибо, что они ещё не разобрались, что ты – мать украинского офицера, а то бы и по другому твой визит бы мог окончиться, – "утешил" её сосед.
О своём фиаско Дарья Петровна со временем не сдержалась и в слезах рассказала и сыну, на что тот только вздохнув ответил:
– Мать, не скули! Они тебе жизнь подарили. Я же сразу сказал: "Забудь!"
Готика
Моя мама – крутая, я от неё в захвате, просто не перестаю тащиться. Все люди как люди, а моя мама – академик. Умная и красивая, и кстати – молодая. В этом деле раньше сядешь – раньше выйдешь, меня мама в двадцать лет родила, так что теперь дружим и она донашивает мои шмотки. То есть донашивала, пока мы свои углы в этом мире спокойно имели. Ну, а теперь – главное, что живы.
Тут мы с мамой вообще сравнялись, как сёстры. Она тоже в своей жизни не испытывала, чтоб по её окнам из ракет лупасили. Максимум в их деревне пацаны из рогаток камешками по окнам на свидания звали. Короче, из моего рассказа вы уже догадались, что началась война.
Я, как самая хитрая, решила переждать у деда. У них городок маленький, домики, подвалы, колодцы, огороды… Место испытанное, мы тут год назад пандемию карантинов пережидали. Ставишь в саду стол, рубишь курочку, бутылёк с перцовкой и пережидаешь с соседями, по ходу и дезинфицируясь. Мне уже тоже можно! А то я всё "мама" да "мама", мне уже двадцать пять.
Так вот, я как обстрелы услышала, то – за кота и к деду. Даже не знаю почему так обостряю именно на дедушке. У нас и бабушка слава Богу – вон на кухне пироги печёт. Но когда такая опасность, то конечно хочется за сильного мужчину спрятаться, вот я к дедушке и прибежала. Так что засели мы по семейному.
К нам сюда и гости зачастили: кто – на Киев едет, кто – наоборот, от Киева на дальше решился. Как-то оказались мы как бы перекрёстком. Мамина сестра – тётя Оля этим всем гостиничным хозяйством заведовала: принять, отмыть с дороги, расселить, накормить, и на дальше снарядить. А чисто у нас стало как никогда! Тётя Оля весь свой стресс на гостей и уборку обратила.
А мама, та – с другой стороны Киева с друзьями засела, но мы постоянно на связи. Она в интернете кипучую деятельность развернула. Всех вспомнила! И знакомых по всем странам, и организации, в которые за жизнь вступила. Короче, "зашла в активную переписку с зарубежными коллегами". Просила их всех выступать от университетов и ассоциаций с публичными обращениями. И сто пудов – давала в трубку послушать как настоящие канонады звучат страшно. Там в ответ мужеством восхищались, сочувствовали и звали к себе, но она решила быть с Киевом.
Так и сидели… бы.
Только мы всё изначально не правильно распланировали, потому что условия не так поняли. Надо было не лопухи с колодцами на местности изучать, а дислокацию аэропортов. Вот кто в Гостомеле жил – тем хлебнуть пришлось выше крыши, а тем, кто в Вышгороде – потише. А всё из-за аэропортов – туда шарахали в первую очередь. Потом их быстро захватили. И что изменилось? Стали по ним же шарахать с другой стороны. В конце они уже в таком состоянии были, что редкая птица взлететь оттуда сумеет, но гупать по ним не переставали.
А мы с дедом в подвале под хитающимся домом. Резонанс – по дрожащим трубам, звуки – по дереву, а я с Персиком в обнимку. Кота глажу и бабушкины пирожки уплетаю. За месяц уже ни в одни джинсы не влезала. Если и мамы таким же темпом свои нервы спасала, то куча шмоток зазря пропадет. Но гупало всё же не у нас, а в соседнем посёлке. И если у нас всё так тряслось, то представляю, что уже у них в это время происходило.
Меня друзья из Киева поддерживали, сочувствовали и своё такое же рассказывали. Все постоянно на связи, все в курсе. Но вроде все знакомые – целы, и это внушало какую-то иллюзию, что всё равно это пусть дикий, страшный, кошмарный, но только дурной сон. Но от теории вероятности… То есть рано или поздно, но если оно таки не дурной сон, а страшная явь, то вылезет.
И явь начала стучаться. Сначала почти две недели не было слышно бабушкину сестру – тётю Иру, которая километрах в восьмидесяти от нас в Бучинском районе жила. Но седьмого марта они, слава Богу, всей семьёй появилась. Приехали вшестером на одной машине: тётя Ира с двумя сынами, муж, невестки, сверху – наш в роду самый маленький – двухмесячный Алёша, а в ногах – собака и кот. Короче настоящее "Своих не бросаем!"
Как они в Форд поместились – просто чудо. И как он их в дороге выдержал?! Но не сломался и нигде не пробуксовал по изрытой страшной дороге. Действительно, Форд – надёжная машина! Почти такая же надёжная, как американский доллар – валюта.
Что рассказывали? Просидели они всем селом под чеченцами почти две недели по подвалам. Те по деревне молодых мужчин выискивали, а у тёти Иры как раз такого богатства много – сыновья погодки тридцатилетние. Так что сидели они воистину не подавая признаков жизни. Потом посовещавшись своим местным чатом послали к чеченам толковых парламентариев, и тем удалось договориться. За выкуп их всей деревней и выпустили. В колонне шло примерно сорок машин. По сколько скинулись? По пятьсот долларов. Так что спасение утопающих – дело рук самих утопающих.
И рассказывали они, что на выезде из зоны оккупации на блок-постах стояли русские пацаны, по которым было видно, что страшно им до пиздюков. И когда машину и телефоны осматривали, то голоса у них дрожали. Даже когда младенца разворачивали и в пелёнках что-то проверяли, то руки тряслись, но строили из себя тут новых хозяев.
Короче, выехали всей деревней и разъехались по родне. Тётя Ира естественно к сестре приехала, так что у нас оказалось солидное пополнение.
А потом мне позвонил Сергей. То есть он всё время мне звонил и, только на пару – тройку дней почему-то исчез. После разговора с ним я поняла, жизнь для меня перестала быть такой, как раньше. Не знаю почему рассказ тёти Иры меня не сильно-то и задел, хоть что там тоже хорошего было: две недели безвылазно в переполненных подвалах с младенцем на руках, в ужасе от каждого грюка. Когда смерть зримо ходила над их головами заглядывая по шкафам… Но после Серёжиных новостей меня стало трясти не только от канонады, а ещё больше – от тишины. "Они крадутся", – било меня в дрожь. Я стала бояться и заходить в погреб: "Они нас тут всех…"
Дед посовещался с мамой и отвёз меня обратно в Киев, но уже без кота. Мама тут же ко мне приехала. Серёжа тоже приходил в гости… Мы ему сочувствовали как могли. Кончилось это всё ворохом таблеток, которые мне не очень-то помогали. И – Киев! Муторно такое видеть. Абсолютно безлюдные мартовские улицы родного города.
Мама, которая ещё раньше объявила, что ни за что не уедет, и если город оккупируют, то она тут будет ходить протестовать… То есть ходить к чеченам и рассказывать им своё мнение? Её вера в человеческое слово меня иногда удивляет, наверное я всё же из более циничного поколения.
Короче, мы сели в машину и отправились по трассе Киев – Одесса, и дальше, дальше…
На выезде из Киева на каком-то одном из многочисленных блок-постов мы ждали… Пропускали микроавтобусы "груз 200". Я увидела, как при виде них изменилось лицо мамы, как будто на её осунувшиеся черты накатила ещё бо́льшая сумеречная тень. Мне тоже стало очень нехорошо, началась паническая атака, но мама наверное боковым зрением увидела моё состояние и в этот момент заговорила со мной. Её добрый нежный голос отвлёк.
Про панические атаки я раньше только слышала. Было странно и слегка любопытно: что там внутри них, внутри этих атак. Теперь я знаю – там чудовищный шевелящийся надвигающийся втягивающий мрак. А ты спасаясь от него проваливаешься… Надо успеть схватить себя за руку и давить, давить по точкам… Если успеешь, то мозги не выскочат, и ты на этот раз спасён.
Мы ехали и ехали, границы мелькали. Сначала была Венгерская. Очереди на пропускном почти не было, каких-то часа четыре, не двое суток, как обещали на Польшу. Нам на заправке рассказали как сюда проехать, маленькая таможня. Пока ждали, то я как раз поспала. А потом я уже эти границы не считала. Иногда мы с мамой менялись местами и вела я.
Где-то в Швейцарии мы остановились поменяться местами и… Мы долго смеялись: на дороге валялась гора дисков российских певцов. Да, на обочине в пыли, побиты и потоптаны. Невтерпёж кому-то стало выдержать их наличие в машине, и он не дожидаясь мусорки провёл очищение своего пространства. И вот теперь диски Киркорова, Валерии, Долиной, ещё какие-то сборники – бесповоротно большая придорожная куча.
За границей нас всё время пытались бесплатно накормить. Одна грузинка, когда узнала, что мы из Киева – даже расплакалась и предложила нам свои билеты на транспорт, чтоб хоть что-то нам дать. Было чудно́ и странно, ведь мы – не нищие. Эта жалось резонировала с моей внутренней, какой-то огромной, засунутой в глубину себя болью, которую не хотелось выпускать. Не истерить же нам беспрерыно, ведь мы целы, мы живы и уже очень далеко… от своего дома.
Я окончательно пришла в себя только проснувшись утром и увидев за окном готические шпили. А чтобы у меня не было много времени на разные мысли, то в посольстве передо мной положили кипу документов и объяснили как часто будут спрашивать как движутся мои изыскания. Время пошло.
Не знаю, что я там им за три месяца наизыскивала и насколько превзошла Аристотеля, но вот сны…
Мне дико хочется назад к своим – в Киев, но мама говорит, что "назад" – точно не получится. Вернуться уже ни у кого не получится, Киев и киевляне навсегда стали другими, всё стало другим, и я тоже. А я никак не могу придумать, чем же мне тут заниматься, и всё отстранённые смотрю на эти готические шпили.
Серёжа, мне бесконечно больно за твою семью, за твоего папу, за твой дом и маму.
Я никогда особо не вникала в особенности наций, для меня скорее все были примерно равны. Может и не в нациях дело… Тогда в чём?
Я уже много месяцев в двух тысячах километров от того места, от нашего городка, но мне снится, снится, как к моему другу в дом вваливает чечен и раскидывая всё на своём пути "осматривает" помещение, потом его туманный дурной взгляд останавливается на Серёжиной маме. И он пытается завалить пятидесятилетнюю тётю Валю на диван. Дмитрий Иванович сначала удивлён, потом бросается на обидчика жены, на это засаленное, бородатое, нечёсанное, немытое вонючее чучело с дикими глазами.
Дмитрий Иванович хоть и не юн, а ему под шестьдесят, но он посильнее чечена будет. Тот по сравнению с Серёгиным батей – просто недомерок. Но пришелец выворачивается к своему автомату и даёт очередь. Попадает и в отца.
На дикий шум в дом ломятся десантники. Они оттаскивают чечена, и между ними разгорается ругань. А в это время Дмитрий Иванович истекая кровью пытается зажать рану на животе. Тётя Валя выскакивает звать на помочишь, но некого. У десантников тоже нет медика. Всё кругом оцеплено, земля горит…
Как-то остановив кровь Дмитрий Иванович остаётся дома, а на утро – он уже холодный.
Десантники помогли вырыть в саду могилу. Они так и не ушли из этого дома. Спровадив чечена они объявили, что останутся тут жить, тут будет их штаб. У женщины отняли телефон, чтоб она не навела на их "гнездо".
Тётя Валя, сидя у могилы мужа смотрит, как в соседнем саду тоже роют могилу – изнасиловали и перерезали горло Тоне, ей было всего тридцать пять.
Но не долго этот карнавал длился. Месяца не прошло, как в один прекрасный день "гости" тёти Вали засобирались на выход. Среди их поклажи оказалось всё, что в доме они смогли отвинтить, и даже ношеная её и покойного Дмитрия Ивановича одежда.
Ну, пусть носят. Что тут вслед им – убогим скажешь.
Люди возвращаются по домам. Тётя Ира уже занята своим огородом, её дом не пострадал. Говорят, что пока можно ходить только по дорогам, вокруг всё заминировано, но надо сажать, надо растить…
И всё находят и находят трупы. Опознанные, неопознанные… Да, возвращаются люди домой, а там – чужие непонятно чьи трупы. Хто знает чем они тут занимались, что их сюда занесло. Мама права, я уже стала совершенно другой. Навсегда.
Я стояла и смотрела. 2014
Уже которую неделю с самого рассвета смотрю в окно со своего тридцатого этажа, не могу заставить себя отвлечься. Когда мы покупали эту квартиру, то имелось ввиду всё, что угодно, кроме того что происходит сейчас: смотреть, как на Киев летят ракеты… Какой-то нескончаемый завораживающий боевик. К тому же в любой момент может прилететь и в тебя, а ты всё смотришь и смотришь…
Да, эту квартиру с прекрасным обзором на прекрасный город, мы покупали, чтобы в ней релаксировать уже весь остаток жизни. Не то, что бы мы очень старые, но бегать с места на место для меня не комильфо. Я по природе почти домоседка с редкими вылазками на комфортабельные курорты. Редко, да метко, один раз живём, во всяком случае других своих жизней не помним, значит – по любому всё же один.
Возле огромного – от самого пола окна мы поставили красивый кофейный столик с турецким узором и золотистой инкрустацией, и пару глубоких болотного цвета кресел – попивая кофе любоваться на Киев. Всегда любила Киев. Сколько ни бывала за границей, пусть в Златой Праге, Варшаве, Мадриде, а Киев – он особенный. Такой широкий, вольный, стремящийся к бесконечности над огромной рекой. Эти изрытые пещерами берега так и веют древностью – люди тут были всегда. Из Азии до Европы мимо Днепра так просто не дотопать. За это наш Киев и несёт этот крест – терпеть набеги. Вот и сейчас, что называется – дожились.
Кто бы мог подумать, кто бы мог в такое поверить… Когда человечество вроде бы уже живёт совершенно другими ценностями и устремлениями, чем захватить кусок чужой земли, вдруг вылазит какое-то косматое чудовище в допотопных лохмотах и начинает заглатывать нашу страну. И это при моей жизни. Я бы никогда в такое не поверила… Но вот мой муж Кирилл – кадровый военный, который учился в Питере, и он всегда говорил, что такое рано или поздно, но должно произойти, что никакие рациональности тут ни при чём и стоять нам друг против друга всё равно придётся. Действительно, при чём тут рациональность, если вся она состоит из градаций ценностей, установленных людьми. А если кому-то они безразличны? А если кому-то горы трупов важнее гор золота или мешков зерна. И если он за ценой вообще не постоит, пусть половину его собственной страны поглотит взрыв – ему это всё равно. Он просто так играет, точно как сытый котёнок зачем-то гоняться за мышью. Зачем? Развлекается, и точка, такова его природа. Безумие? Иная рациональность?
Теперь мой муж вместе с сыном по очереди с другими жильцами патрулирует наш дом. А кто его беречь станет, как не мы сами?
Короче, мы вошли в этот кошмар, потому что кто-то развлекается. Кирилл всегда мне говорит, что я слишком верю в писанные правила. А ведь их писали люди, и поэтому их в любой момент могут переписать. Да, даже на скрижалях могут перебить – там тоже писали люди. Это он уже о моей надежде на свою полицейскую пенсию, которая пока ещё есть. А что? Имею полное право хотеть и надеяться. Да – пенсия, да – больше не хотим работать, нам всего хватает.
Да, я слышала мнение: руки/ ноги есть и в целом здоровы? Так за что им в сорок пять пенсия, а другим – пахать до шестидесяти и больше?
Ну… Я точно должна это обсуждать? Вот куда всегда вход свободный и вакансии – так это в армию и полицию. Пожалуйста, любой желающий мог одеть синюю форму и идти патрулировать ночные улицы, а что-то повыше – это уже как получится. Но основной вход – в систему вместе с её льготами – пожалуйста, всем открыт. Я и мой муж – воспользовались. Нас устроило.