С каждым может случиться

Кладбищенское происшествие

С одной стороны мне кажется, что я уже четыре месяца как впала в ступор. С другой стороны – все же за это время хоть что-то, но вполне успешно написано. К чему такая к себе строгость? Об** и другие меня могут. Зато оторвалась от своего «мрачного подземелья», в котором между прочим – почти безвылазно провела восемь лет.

Теперь же совсем другая объективная внешняя причина творческого застоя: исчезновение всех раздражающих факторов превратилось в новый глобальный раздражающий фактор, который никак не осилюсь преодолеть.

Поэтому, став на тропу борьбы с творческим кризисом, обспросила окружающих: какие из польских фильмов им особенно запали в память и душу. Получив нужную информацию, занялась их отсмотром. В рамках этой акции уже/ пока посмотрела четыре кина, которые все оказались трагикомедиями. Что ж, данный факт указывает на близость трагикомедии к народной душе.

И вот, стала я нести подружайкам свои новые знания. Трындеть-то о чем-то хочется, а все темы давно избиты. Ну-ка, каждый день по полтора часа! Уже и рецепты кулинарыне, и рецепты от всех болезней обсосаны, а имена знакомых даже лень и упоминать… а тут такая насущная трагикомичная тема подвернулась!

Короче, рассказываю подруге финал фильма «Ничего смешного», приводить его тут не стану, чтоб лишний раз не спойлерить, а она мне в ответ: «Да что там эта придуманная история. Слушай, как у нас было!» И мы внезапно вышли на новую живительную волну.

А было у них в Комиссаровке так: ко всем несомненным праздникам, типа Пасха, Красная Горка и другие похожие, плюс даты и годовщины местного значения Василий Петрович Ткач и ещё пара – тройка сознательных жителей деревеньки подходили со всей ответственностью – то есть с усердием маршрутного транспорта обходя кучкующиеся на кладбище группы поминающих.

Василий Петрович выделялся особой памятью на все эти не малочисленные и с неприятной быстротой пополняющиеся даты. Он досконально помнил кто, когда, и точно – где, чем снискал себе славу местного эрудита. И не обделенный некоторым актерским дарованием он всегда вовремя подрывал к нужной могилке, когда народ уже слегка поддал и появлению нового компаньона обрадуется. А он – дескать: «Как раз шел мимо, а тут вы. Надо же! И мне неудобно даже подумать пройти мимо, не разделив с вами вашу скорбь».

Так эти сыновья лейтенанта Шмидта и шныряли по местному погосту изо дня в день, из года в год.

В удачные для охоты дни домой направлялись уже по сумеркам. Но тут по разному бывало, иногда мокрые, иногда ползком, или к утру свежевыспамшись на свежем месте, в лучшем случае – ближе к ночи, поддерживая деревья, заборы или что еще вокруг явно нуждалось в их опоре.

И вот однажды удачным вечером Василий Петрович уже почти дошел до выхода, но остановило его нелегкое на самом краю погоста у дороги, где в пухлую землю совсем недавно ушёл его закадычный друг, сосед, да к тому же ещё и полный тезка – Василий Петрович Кунцев.

Остановился Василий Петрович чтоб ещё раз попрощаться с другом. Подошел поближе, посмотрел на приколотую неровно фотографию товарища, потянулся её поправить, а она возьми и упади. Во всяком случае так было впоследствии рассказано. А кто его всё видел, кроме проявляющихся первых звезд августовского неба?

Василь Петрович, конечно, за фотографией нагнулся, хоть ему уже и тяжело было это упражнение совершать, чай не мальчик, а годочков уже вокруг полтинника. Короче, поднял он это фото, приладил как мог, и потянуло его в последний раз перед уходом, дорогого друга поцеловать.

На свежей могиле неровностей полно, земля просаживалась, тем более дождь недавно прошел… Но Василь Петрович все же от своего плана не отставал, и как-то до фотографии губами дотянулся. Но опять поскользнулся. Короче, прислонило его к кресту этому глубоко вбитому, деревянному, крепкому, теплому, а дальше окончательно закружилось все вокруг и он затих.

И надо же было соседке – доярке Марийке ещё после Василия-то Петровича с кладбища задержаться выходить. Она в надвигающемся сумраке при виде замеченной издалека странной фигурной конструкции сначала испуганно замерла, потом по одежде узнала соседа и окликнула. Объект не отзывался. Марийка подошла поближе. Василий Петрович стоял прислоненный полупрофилем к фотографии усопшего, его широко раскинутые руки возлежали поверх крыльев креста, изо рта на фото покойного струилась присыхающая слюна и раздавалось посвистывающее похрапывание, а ноги, так и хочется сказать «задние», наверное потому что они были далеко отставлены, создавали конструкцию опоры падающего забора. Мешковатые темно- коричневые штаны заметно измазались изрытой вокруг влажной землей, указывая, что Василий Петрович провел неравный бой со скользкой поверхностью, и все же не дал ей себя поглотить, а с колен встал. Сереющая в надвигающихся сумерках белая рубаха с присохшим на лопатке земляным комом сильно выбилась из брюк, и несколько пуговиц на ней расстегнулись, обнажая голубую майку, то есть человек так мог и замерзнуть.

Походив вкруг соседа, Марийка определила, что он может со временем и соскользнуть на землю, а та – с дождя пока ещё сырая.

– Не ровен час Васька так и простудится, – пробормотала она. – Может разбудить?

Но при мысли, что тогда придется тащить засыпающего Василия Петровича до самого дома чуть не на себе, а он – не легкий, то желание будить у Марийки испарилось.

Тогда дабы не дать соседу упасть и замерзнуть, она придумала удачный на её взгляд ход: сняв с головы платок, а так же порывшись в своей поклаже, она насобирала подходящий к её плану инвентарь и принялась за дело.

Быстрыми и умелыми движениями Василий Петрович оказался накрепко прификсирован к своей опоре без особой возможности к шевелению.

Осмотрев добротно выполненную работу Марийка отправилась домой. Какой у неё был дальнейший план на спасения соседа от простуды история не сохранила… Тем более, что дорога её окончательно сморила, и придя домой совсем усталая Марийка уже не очень помнила о произошедшем, так как с удивлением обнаружив отсутствие на голове платка, несколько раз пошарила у себя по затылку в поисках оного.

Через часик, возвращающаяся на велосипеде с дальней бахчи Оксана Андреевна, подъезжая к кладбищу, ещё на дальних подступах к нему услыхала какой-то вопль. Она и так недолюбливала этот участок дороги… А тут стала настраивать себя, что ей просто слышится. Но по мере приближения вопль не смолкал, а переливался с хрипами, срывался на фальцет и смешивался с каким-то стуком.

Оксана Андреевна, стараясь не думать о потустороннем, осматривалась, надеясь увидеть какой- нибудь легитимный источник шума. Женщина она была не робкая, тем более при ней имелась большая тяпка и еще кое какие орудия, но всякой смелости есть предел. А тут всё же – кладбище, куда поздним вечером одиноко заходить она привычки не имела и сейчас точно не намеревалась.

Ах, если бы Василия Петровича Кунцева похоронили чуть дальше от дороги, или ночь намечалась менее лунная, то неизвестно до чего бы достоялся Василий Петрович Ткач! Но с дороги его было всё же заметно.

Ускорившись было на своем транспорте, Оксана Андреевна притормозила, присмотрелась… Прислушалась… Взяв свою оборонительную тяпку подошла чуток поближе.

Если бы она ехала на двадцать минут позже, то может уже бы трудно было ей что-то разглядеть… Но вот ещё все же разглядела.

– Кто тут? – послышался ей немного узнаваемый голос.

– Вась, это ты что ль? – спросила она.

– Кто тут? – из последних сил надрывно повторил Василий Петрович.– Спасите! Помогите! – вихляя головой перед надписью на кресте перешёл он на фальцет.

Осмелев, Оксана Андреевна подошла поближе. Увидела в лунных лучах красный с сиреневыми петухами явно знакомый Марийкин платок, которым Василий Петрович был привязан ко кресту…

– Ах!– быстро сообразила она проблему.

Его руки, так же привязанные какими-то связанными между собой разноцветными грязными бечевочками, возлежали примотанные запястьями и локтями на крыльях креста. Василий Петрович со всех сил безуспешно тряс ими, словно пытающийся взлететь огромный обессиленный подранок. Крест он уже заметно из земли расшатал, но вырваться из ужасающих его объятий не мог, разве что завалиться вместе с ним на сырую землю.

Искаженное ужасом лицо мужчины было чуть выше слегка помятой и испачканной фотографии его тезки, как раз там, где прилажена была табличка с именем покойного.

– Погодь! Сейчас отвяжу, – сказала ему Оксана Андреевна и начала разбираться с узелками, пока не поняла, что там всё сделано добротно.

Она решила принести нож и повернулась сбегать за ним. При виде того, что его тут оставляют, Василий Петрович взвыл:

– Куды ты, Окса-а-ана! Стой, повернись, – захрипел он.– Отвяжи же же меня.

– Да не ссы ты! – почему-то уже веселым полушёпотом отозвалась она.– Щаз мигом вернусь. Я тока за ножом.

Когда мокрый и трясущийся Василий Петрович наконец оказался отвязанным, он не говоря ни слова благодарности своей спасительнице, встал, повернулся и волоча за собой струю известного запаха какими-то удивительно ровными широкими шагами пошёл удаляясь с поля. В его прямой походке присутствовала некая торжественно- величественная размеренность.

Оксана Андреевна аккуратненько свернула Марийкин платок, полюбовалась во след удаляющемуся соседу, затем быстро села на велосипед и обгоняя Василия Петровича помчала рассказывать о его чудесном спасении.

Не увидеть Минск

Однажды пару лет назад два жизнерадостных поляка полетели в отпуск посмотреть Узбекистан. Но рассказ наш не о том, как им там понравилось, а про тяготы обратного пути.

Обратно – в Варшаву они заблаговременно купили билеты с пересадками: из Ташкента до Москвы, из Москвы в Минск, и оттуда – до родной Варшавы.

Началось всё прекрасно. Они благополучно прибыли из Узбекистана во Внуково, дальше их путь лежал к самолёту на Минск, который вылетал из другого терминала того же аэропорта. Граждане поляки вышли из терминала прилёта, чтоб пройти на свою следующую посадку, но не тут-то было. А тут-то было – их повязала охрана, ведь у них не было визы шастать по России из терминала в терминал.

Строгий контроль, изучив ситуацию, предложил на выбор на одном из известнейших международных языков – на русском два варианта. Первый – возвратиться в Узбекистан, но у туристов туда виза была как бы одноразовая и как бы уже использованная. Поэтому они этого никак не могли исполнить, даже при внезапно открывшемся огромном желании повторно посмотреть красавец Ташкент. Второй – лететь в какую- либо страну Евросоюза. Времени им определили 48 часов, а пока для надёжности и сохранности их поместили под замок в маленькую комнатку, в народе именуемую обезьянник. Там уже находились две ожидающие депортации в знойную Африку франкофонки, одна – заметно беременная.

Чтоб хорошо отдохнувшим в Узбекистане полякам лететь куда-то в Европу, то туда должны быть и какие-то рейсы. Из этого небольшого аэропорта рейсов было совсем не густо, на ближайший день аж один – на Швейцарию. Чтоб открылись другие траектории, то надо ехать в аэропорт покруче – в Домодедово, или там хотя бы в Шереметьево… Но туда без визы через весь город разве можно попасть? Никак. Без визы через весь город можно попасть только в… Не будем всуе упоминать этих названий. То у батьки – в Минске дореволюционном ходи, где хочешь, тут же вам не Беларусь с её излишними свободами, а страна с порядками.

Так что полетели поляки в единственном направлении «куда сегодня принимают и не откладывают рейс», и только оттуда- из Швейцарии уже в родную Варшаву. Немножко по деньгам попали сильно (пропали билеты уже заранее купленные, и были дополнительно куплены билеты в ненужном направлении). Но зато приобрели бесценный опыт общения с бесценной страной. И в очередях кстати, что немаловажно – не толкались, ведь их с караулом до самого трапа, минуя массу формальностей, так сказать почётно доставили.

А в Минск лететь им нет – не дали. По регламенту тот заветный терминал, до которого полякам так и не удалось дошагать, обслуживал рейсы для внутреннего перемещения – то есть для граждан этих двух прекрасных союзных государств и их честных гостей – тех, у кого есть виза. Но кто же знал…

А вот некоторые в терминале провели годы…

Но самое в жизни ценное, это – ощущения. И из всего своего путешествия в Узбекистан сквозь годы эти ребята ярче всего запомнили именно ту комнатку с двумя франкофонками. А это дорогого стоит.

Маска, или Исповедь о дурости

Всякое дело требует осознания. Эта история случилась в самом начале карантина, когда масок было вовсе не достать, и мы их даже делали самостоятельно, особенно удобно было перекраивать из трусов. Я лично шить не пробовала, но ролик видела и принцип поняла. Короче, царила обстановка тарарама, паники и столпотворения, что поколениям, взращённым на кино-документалистике времён Первой и Второй мировых войн, и нескольких революций, то есть видавшим воочью как реально выглядит дно, сильно ударило по впечатлительности: "Неужели и мы дожили?!" А особо пожилым: "Неужели опять?!"

Разжилась и я масками в количестве две штуки: одну выдали на работе, а вторая нашлась дома с неизвестных времён – ходила когда-то в поликлинику, там заставили купить, и я после посещения врача хозяйственно её в медкарточку "до следующего визита" воткнула. Бахилы, маска, пелёнка – джентльменский больничный набор всякой дамы при профосмотре.

С этими двумя масками первые недели и перебивалась. Периодически я их через полотенце горячим утюгом дезинфицировала (как я считала).

И решила я после очередного выхода в магазин дезинфекцию усилить. Провела хим обработку – опрыскала одну маску аптечным средством "Роса+" и повесила до следующего раза сохнуть на вешалке. Но он – этот следующий раз внезапно наступил не запланировано быстро. Что ж делать?

Прихватила я эту на мой взгляд хорошо продезинфицированную, но не проветренную от "Росы" маску и ничего плохого не предчувствуя потопала за срочными покупками. На входе в магазин я её на себя установила, и сначала мне этой "Росой+" только слегка повеяло, но потом – всё усилилось, начали сильно слезиться глаза… Иду и чувствую, что под маской всё уже в крупных пузырях соплей. За тем и сознание начало туманить, то есть я реально стала проседать на пол.

Тут я вспомнила министра здравоохранения, пообещавшего: "На улицах падать будут" и представила, как я, вся в соплях и слезах, сейчас тут же в магазине и рухну без сознания. И это всё не фантазия, а вот-вот уже и произойдёт.

Стянула я свою вонючую маску на горло, но разом прекратить шмыгать уже не получалось, требовалось солидно подышать на воздухе. А мне по супермаркету ещё до кассы с корзинкой телёпать. Хорошо – людей вокруг оказалось очень мало – я ведь их реально бояться начала: мало ли, накинутся ещё на красноглазую и клубящую соплями бабку с криками что я пришла их заражать. Но как-то не случилось, тихо выбралась я оттуда, закрывая натянутым воротником и рукой голое без маски лицо.

Но это ещё не всё.

Дома почувствовала – в горле и в носу всё пересохло, и с преследующим привкусом этой самой дезинфицирующей "Росы+". Дня три как ожёг проходило, и опять было очень страшно: "Вдруг я насовсем отравилась?!"

Но маску эту свою вонючую всё равно тогда не выбросила – прогладила и вынесла выветриваться на балкон. Постепенно сильная вонь прошла и носить её как-то в экстренных случаях может и можно было бы, но в основном на подбородке пока поворозочки не сотрутся. Потому что из трусов шить, как в интернете показано – тоже сноровка требуется.

Теперь хоть это позади – маски кругом продают по одиннадцать центов, а не как тогда на радостях от эпидемии – в пятнадцать раз дороже, и ещё искать такое место надо было.

Короче: всякое действие имеет несколько последствий, которые обязательно нужно учитывать.

Бережное отношение к самооценке

Судя по вспышкам воспоминаний – я стремительно приближаюсь к маразму.

Недавно вспомнила прикол из области психологии. Это было примерно в 1984 году и примерно в Житомире на соревнованиях, "где же ещё?" на какой-то из последних шахматных спартакиад, где я участвовала.

Так вот, нас поселили в санаторий – это точно, потому что там был лес, где я каталась по тропинке на взятом в прокат велосипеде. Ещё навернулась с него и почему-то просила компаньонок никому про это не рассказывать. Наверное, боялась, что с меня будут смеяться. Конечно, очень смешно, если кто-то в лесу с тропы навернулся. Но мне тогда так виделось, если это касалось меня.

И был водоём с велосипедами, но уже водными. И вот я там хорошо нагулялась, накаталась по озеру, и из последних сил, пошатывая от усталости, ковыляла домой. Я шла одна потому что те, с кем я ходила на озеро – накатавшись ушли раньше, а я осталась на "ещё немножко". Это мне тогда было двадцать лет.

Почти на входе в здание санатория, куда я очень хотела попасть, чтобы завалиться спать, ко мне подошёл мальчик из нашей команды, который был на шесть лет младше меня, то есть ему было до четырнадцати лет, и ростом он был примерно на пол головы ниже, но безусловно очень похожий на амурчика. Не скажу, что мы дружили или общались, мы были просто из одного города, из одной команды.

И вот он мне говорит: "Пойдём со мной на пруд – покатаемся на велосипедах".

Я ответила, что уже как раз оттуда. Но он так загадочно смотрел на меня и повторно предложил покататься – он лично будет крутить педали, от меня ничего не потребуется. У меня произошло короткое замыкание, за тем привычно, как для постоянной шахматистки, включился счётчик… За искромётным хитрым взглядом мальчика явно что-то крылось.

Я осмотрелась в поисках кого-то более ему подходящего для прогулки, но вокруг реально больше никого и не было.

В голове просчитывалось от "с чего вдруг", до "он очень обидится"… Короче, я выбрала добрый вариант:"Хорошо, пошли ещё покатаюсь!" приняла я судьбу.

Ну, он меня по озеру честно сам катал- старался, давил на педали, даже что-то про воду рассказывал, то есть и светская беседа присутствовала.

Как-то я, явно перенагулявшаяся, наконец добралась до своего номера и завалилась спать.

И потом, на следующий день моего слуха достигло, что Боря (так его звали) с пацанами поспорил, что к женщинам/девушкам надо знать подходы, и он их знает. И вот кто угодно будет сейчас идти, и он уговорит пойти с ним на прогулку. Тут как раз спорщикам -дискуссиантам я и подвернулась "первой встречной".

И вот. Когда я об этом услышала, то мне очень стало легче. Во первых, парень из моей команды спор выиграл! Во вторых, свинским поведением ему общий вид перед пацанами не испортила. В третьих, самолюбие и – самое страшное слово – самооценку подростку не оцарапала даже!

Какая я, блин, положительная. Надеюсь, он остался мне навсегда благодарен ))) Кстати, он потом ещё секундантом Гарри Каспарова был на его матче с компьютером. Но этот случай подробнее меня запомнил. Вот!

Они просто завидуют нашему счастью!

Таня, они просто завидуют нашему счастью!

Мой муж, как оказалось, ещё в конфетно- букетный курсантско – студенческий период встречался не только со мной, а ещё и с другой девушкой, студенткой соседнего – медицинского института. И когда мы поженились, то она очень удивилась, потому что вот вчера он с ней мороженое в кафешке ел, а послезавтра – у него свадьба, о которой ей случайно рассказали общие знакомые. Но такой уж наш пострел, он везде поспевал.

После окончания Луганского Штурманского Училища (ВАУШ) мы попали по распределению в Одесскую область, получили там служебную квартиру, я сидела с двумя доченьками – погодками дома, а мой муж летал на самых больших самолётах – транспортниках.

И всё было бы замечательно, если бы не его неукратимая склонность к "продолжению банкета". Если другие наши гусары ещё как-то маскировались, то мой Гоша гулял в открытую: "А что тут такого?! Где видели? Ну, шёл. Ну, сидел".

Я терпела и чего-то ждала. Надежда умирает последней, ведь он был неплохим отцом и вполне хозяйственным мужем. В конце восьмидесятых это чего-то, да и стоило, все мы тогда рыскали в поисках какой- нибудь курицы, чтобы хотя бы бульон детям сварить. В дефиците было всё, кроме пластмассовых мыльниц, а детей кормить надо.

Когда я что-то пыталась сказать своему мужу по поводу его бесконечных гулек, он широко улыбаясь отвечал:

– Это всё злые слухи, Таня! Не верь никому. Они просто завидуют нашему счастью!

Однажды у нас в гостях остановился однокурсник мужа, который на утро собирался лететь в Луганск. И я услышала из их разговора, что мой Гоша хочет через него передать для той девушки, с которой он встречался до самой нашей свадьбы, какой-то пакет.

Они выпивали, весь вечер базарили, а пакет этот сложили в сумку к приятелю. Когда среди ночи парни наконец "устали" и заснули, я открыла сумку гостя и, извлекла этот предательски громко шуршащий в ночной тишине пакет для мужниной подружки. Очень перенервничала от производимого шума, но "враг" не проснулся. Я вытащила из пакета содержимое, и вместо него засунула туда свеже- использованные пелёнки своей полугодовалой младшенькой. Всё аккуратненько запаковала и сложила обратно гостю в сумку. На утро друг улетел.

Через пару дней нас пригласили на вечеринку. Я со сборами запаздывала, Гоша торопил, но я попросила его подождать на улице: "Я щязприду".

Извлекла я добытое из того пакета красивое платье, явно купленное в специальном валютном "чековом" магазине "Платан" – наподобие московской "Берёзки", нарядила на себя и торжественно спустилась вниз.

У Гошеньки челюсть отвисла:

– Где ты его взяла???

– А что? Не нравится? А по моему – очень красиво.

Мы немного поспорили, он стал доказывать, что зазноба ему передавала на покупку деньги.