Хорошая женщина – мертвая женщина

Дежавю

Раисандреевна (то ли я так слышала вместо Раиса Андреевна, то ли в самом деле ее так все называли) была неприкасаемая персона, но почему – мне было неведомо в те времена. Она жила в одной из трех комнат нашей коммуналки за стенкой, на которой висел матерчатый ковер с оленями, а под ним была моя кровать. У нее не было детей, хотя был муж Коля, которого тетя Рая очень любила. Я в свои пять лет делала этот вывод из того, что она в периоды его долгих отлучек чуть не ежедневно ставила заедающую пластинку с песней «Колокольчик», в которой были слова «Коля, Коля, Николаша, на край света за тобой!» Из-за отсутствия звукоизоляции вся квартира слушала, как певица Ольга Воронец заикалась на одной и той же строчке, а Раисанреевна каждый раз заново этому удивлялась, жалуясь своему гостю (это всегда был новый знакомый): «Что это с радиолой случилось?» Видимо, у тети Раи была плохая память.

Отец бессильно рычал в такие моменты, он любил, чтобы техника работала безупречно. В углу нашей комнаты тоже была радиола, которую отец собрал сам, а в тумбочке снизу хранилась аккуратная стопка грампластинок, под которые танцевали по праздникам. Инструменты в выдвижном ящике шифоньера, также сделанного руками отца, знали каждый свое место. Отец умел все, однажды он разобрал печь, занимавшую полкомнаты, и провел отопление, установив под окном радиатор, который мать выкрасила бронзовой краской. Теперь, когда на кухне растапливали печь, вода по трубе, идущей через бак под потолком, нагревала батарею – красота и экономия! Единственный минус – в баке страшно клокотала кипящая вода, но это только в самые сильные морозы. Соседке из другой комнаты, тете Маше, отец отопление по ее просьбе тоже провел, а тете Рае нет, она по-прежнему должна была топить печь в своей маленькой комнате сама, хотя делала это редко.

Тетя Маша говорила, что «ясно, куда пропадает уголь из кухни», что «надоело за этими фраерами унитаз мыть»» и что «Колька освободится – тогда посмотрим». Это были взрослые разговоры, а потому непонятные. Тетя Рая никогда не отвечала на эти намеки и даже не выходила на общую кухню. Но если родители отлучались по своим делам, а тетя Маша спала, придя «с ночи» (она работала на железной дороге по какому-то всем известному графику «день-ночь-сорок-восемь»), Раисандреевна выскальзывала из-за своей двери, приветливо щебетала, молниеносно загребала из ведра у кухонной печи несколько совков угля и шустро уносила в свою студеную комнату.

Тетя Рая была невероятно добрая, разрешала подержать в руках свои светящиеся в темноте бусы, обычно висевшие на гвозде, вбитом в беленую стену. Мать ругалась, что бусы излучают вредный фосфор, и командовала: «Быстро марш домой!» Но все же иногда удавалось хотя бы недолго поиграть с вещицами на подставке трюмо: пудреницей, замысловатым флаконом в виде Московского кремля, тюбиком помады, пока тетя Рая «наводила марафет», на глазах превращая свое подвижное бледное, сплошь в веснушках, лицо в произведение искусства. Сначала она густо запудривала его, затем черным подводила глаза и брови, красила губы ярко-красной помадой, становясь немного похожа на клоуна. На голове из рыжей косы сооружала высокую прическу, напоминающую плетеный батон. И, наконец, опрыскивала себя одеколоном, нажимая на резиновую грушу. Тетя Рая была очень красивая.

У матери ничего подобного не водилось. Отец как-то раз грозно швырнул материн бутылек с лаком для ногтей в помойное ведро, и тема искусственной красоты была закрыта. Единственная неистребимая слабость матери оставалась к духам. В своей сумочке она всегда носила флакончик, оплетенный металлическим кружевом с цветными кабошонами – предмет моей неутоленной страсти. В редкие моменты мать разрешала не только потрогать это драгоценное сокровище, но даже открутить пробку и помазать за ушами капелькой духов. Еще в недрах серванта существовала коробочка с духами «Дзинтарс», крышка которой откидывалась, обнаруживая внутри два желудя-флакончика с дубовым листиком на пробке. Эти пузырьки выглядели так завлекательно-прекрасно, что не было никакой мочи ждать, когда же закончатся духи с резковатым запахом, чтобы забрать стеклянные желуди себе в игрушки.

Тетя Рая вела жизнь, окутанную тайной. Например, она носила значок донора из эмали – крошечную капельку крови с крестом и полумесяцем, это значило, что тетя Рая героиня, спасает жизни людей. Взрослые, правда, говорили, что кровь сдают только алкаши, когда нужно закрыть прогул, потому что донорам за это дают выходной и денег. Но это точно не про тетю Раю. Кем она работала – Бог весть, но она сама говорила, что получает в месяц триста шестьдесят рублей («старыми деньгами», – добавляла она как бы в скобках), столько не получали даже вместе взятые отец с матерью, уходившие на работу рано утром и возвращавшиеся вечерами. С получки Раисандреевна надевала красивое платье с глубоким вырезом и свешивалась из своего окна на втором этаже, далеко отставив руку с бутербродом (толстый кусок белого хлеба с толстым куском докторской колбасы – непозволительная роскошь!), приветствуя всех соседей радостной белозубой улыбкой и громким голосом. Ей отвечали: «Здорово, коли не шутишь!» А вечером из-за стены с оленями опять заикалась Воронец, а тетя Рая заново изумлялась, что радиола барахлит.

Как-то зимой Раисандреевна завела кошку-трехцветку. Страшнее этого серо-буро-рыжего существа был только смертный грех, но тетя Рая прижимала ее к своей полной груди и восторгалась кошкиной красотой. Через несколько дней, в очередное затяжное отсутствие тети Раи, отец не вынес круглосуточного мяуканья и пинком вышиб доску из ее двери, а мать и тетя Маша напоили отощавшее замерзшее животное молоком. Потом кошка исчезла куда-то так же таинственно, как и появилась. Это был непонятный, непредсказуемый мир, где все куда-то уходили, потом иногда возвращались.

Так, однажды откуда-то издалека возвратился дядя Коля, бесшумно проник в комнату жены глубоко ночью, когда уже все спали. Потом в детской памяти следует провал, что-то там произошло наутро – нечто такое, отчего пришлось зажать уши: женский визг, мужской мат, грохот падающих вещей и топот ног по коридору за дверью. А в следующем кадре связанный дядя Коля уже лежит на боку на заснеженном крыльце подъезда и сплевывает кровь от выбитого зуба в ожидании участкового – худой, почерневший и невозмутимый, как и всегда. А со спины его подпирает лежащая рядом тетя Рая с вздымающейся грудью, тоже в кровоподтеках, простоволосая, в домашнем платье с оторванным рукавом. Видно, что холод не беспокоит эту пару, наоборот, остужает их разгоряченные тела, только что разнятые соседями, которые столпились тут же. Наконец-то есть возможность как следует рассмотреть дядю Колю перед следующим исчезновением на пятнадцать суток…

Позже наш барак снесли, все разъехались, и больше я тетю Раю никогда не видела и не вспоминала. Пока сорок лет спустя после описываемых событий в мой кабинет психотерапевта не вошла эта женщина, не устроилась в кресле и не представилась: «Я проститутка». Короткий испуганный взгляд на меня, мгновенная смена выражения лица на шаловливое, и тут же следом заразительный лучистый смех, приглашающий вместе оценить такое нестандартное обстоятельство, как древнейшая профессия моей клиентки.

И в этот момент все картинки из далекого детства одновременно пронеслись перед моим внутренним взором, будто нанизанные на вертикальный штырь времени (так продавщицы в отделах продуктового магазина нанизывали чеки до появления универсамов), и я почувствовала, что я хорошо знаю и эту женщину, и всю ее жизнь. Она выглядела не так, как тетя Рая, волосы и глаза черные, рост повыше. Но все же они были как близняшки – плавные жесты мягких рук, характерное движение оттопыренной нижней губы, как у капризной девочки, и очень живые, отражающие каждую перемену чувства, глаза.

Она затараторила, не давая мне паузы, чтобы вклиниться с вопросом, чего она хочет от нашей встречи, а я уже наперед знала, что она расскажет о себе: в детстве сиротство, интернат; в зрелости коммуналка, распутный муж-алкоголик, взявший ее из заведения с условием, что она бросит свое ремесло. Она и бросила бы, но только денег он все время забывает оставить, и теперь она подрабатывает тайком от мужа, придумывая поводы отлучиться. «А как иначе, вот и вам надо же было чем-то заплатить. Кстати, я, знаете, что думаю? У нас похожие профессии, даже стоимость часа одинаковая!» И снова приглашающий присоединиться детский заливистый смех.

Суть ее обращения к психологу (то есть ко мне) была в следующем: она прознала, что ее муж заходит на порносайты, и просила заочно загипнотизировать его, чтобы он перестал тратить на это деньги. И еще она ужасно боялась, что он обнаружит там ее рекламу и уйдет от нее. Однако этот наивный запрос был только вершиной айсберга. Настоящая причина прихода была в другом: сорок пять лет, молодость позади, нет ни дома, ни профессии, и если муж ее покинет, то ей придется самой решать задачу дальнейшего выживания. Страшно.

Я с грустью слушала рассказ моей клиентки, потому что понимала: эту непаханую целину ей не одолеть. Что-то мешало ей повзрослеть, и я не понимала, что именно. Время закончилось, я встала, чтобы проводить женщину к выходу. Вдруг на ее подвижном лице я увидела такой смертельный ужас, что у меня самой холодок пробежал по позвоночнику. Она смотрела на свой телефон и бормотала:

– Нет, не может быть! Девять часов вечера!

– Ну да, девять, и что?

– Он всегда звонил мне в это время, все эти годы!

– И что это для вас значит?

– Я не нужна, он меня бросил!

– И что?

– Смерть!

Эта связка между «не нужна» и «смерть» показалась мне, по меньшей мере, нелогичной. Как может наступить смерть у взрослого человека, который никому не нужен?

– Ради Бога, не прогоняйте меня, я заплачу за дополнительное время! Мне нельзя сейчас оставаться одной, я не могу в девять вечера оставаться одна! – билась в истерике моя клиентка, а меня вдруг осенило:

– Что-то произошло с вами в девять часов вечера?

– Да, правда, произошло. Не знаю, есть ли здесь связь, но я почему-то вспомнила один эпизод из своей жизни. Моя мать повесилась, когда мне было шестнадцать. Это случилось вечером, в девять. Я не хотела этого знать, не хотела видеть ее тело. А потом были похороны, и собрался весь город, и только я одна не шла прощаться. И мне все говорили: иди, это же твоя мать! А я упиралась, и не было ни одного человека, кто бы понял меня, они думали, что я бездушная, что я не люблю ее, а мне было смертельно страшно!

Так вот в чем дело. Да, так и бывает: когда дети теряют родителей слишком рано, они воспринимают их уход как предательство, а себя чувствуют ненужными. Говорят, когда четырнадцатилетнему Полу Маккартни сказали, что его мама умерла, он тут же спросил: «А что мы будем делать без ее денег?» Эту фразу поклонники долго не могли простить Полу.

– И что было дальше?

– А дальше я все-таки потихоньку, шаг за шагом стала приближаться к гробу. Постою, отдышусь, сделаю еще шаг. И так и подошла. Что я могла тогда сделать? Я была одна, и никому не было до меня дела.

– Кроме одного человека.

– Кого?

– Вас самой. Вы можете дать этой шестнадцатилетней испуганной девочке то, в чем она нуждается.

– Что же?

– Я не знаю. Но вы знаете. Скажите ей то, что она хочет услышать.

Я замолкла в ожидании. Я сделала свое дело – помогла найти связь между двумя событиями, и теперь от меня ничего не зависит, дальше ее работа. А она молчит, плачет и собирается с силами. Задумчиво смотрит в пространство, представляя ту себя, которой когда-то было шестнадцать лет, которая топталась на месте, упираясь, чтобы не идти к гробу, не встречаться со смертью матери и не осознавать, что с этого момента больше не нужна ей. Наконец, издав сиплый звук и откашлявшись, начинает:

– Тебе очень страшно. Тебе кажется, что ты одна, и ты чувствуешь, что никому не нужна. Но это не так. Я с тобой! Мне жаль тебя, я люблю тебя…

Я взволнованно наблюдаю, как соединяются воедино две ее части – шестнадцатилетняя испуганная девочка и взрослая самостоятельная женщина. На лице поочередно возникает то выражение надежды, то сочувствия. Вдруг на него набегает тень озабоченности, лоб слегка хмурится, и она добавляет:

– Когда-то тебя заставили подойти к гробу. Ты ничего не могла сделать, ты подчинилась. Сейчас все по-другому. С тобой все в порядке, ты больше не должна никого слушаться. Делай так, как чувствуешь, как подсказывает твое сердце…

Вот теперь все. Выдох, слезы все еще струятся, но лицо светлеет и расслабляется. Я тоже выдыхаю вместе с ней. Она пережила страшное время суток – девять часов вечера. И дальше сможет. Сама.

– Пойду, а то кошка дома одна некормленая.

– Кошка трехцветка?

– А вы откуда знаете?

Холодные ноги

Над ней в позе «тяжелая бабья доля» стояли две медсестры, симметрично подперевши одна правую щеку, другая левую. Сокрушались: надо же, такая молодая! Она, лежа на кушетке, смотрела снизу вверх и понимала, что спрашивать их о диагнозе бесполезно, они только протяжно вздохнут в ответ, у них какая-то своя медицинская этика, типа клятва Гиппократа, согласно которой не сообщать пациентам правду об их заболевании – значит «не навредить». Но по этим вздохам догадывалась, что ничего хорошего.

Вскоре выдался случай спросить как бы невзначай у знакомого терапевта, что это за диагноз такой – облитерирующий эндартериит (разобрала латинскую запись, подсмотренную в карточке, запомнила, даже научилась произносить без запинки), – и тот беззаботно ответил: «Не парься, это точно не про тебя: страдают курящие пожилые мужики». – «А чем страдают-то?» – «Как бы тебе объяснить по-простому? Сосуды зарастают изнутри, кровь в конечности перестает поступать, гангрена, ампутация, летальный исход. А у тебя кто заболел-то?»

Вона как! Ну что ж, у нее вечно все не как у людей. Во-первых, она женщина, во-вторых, в жизни не сделала затяжки, в-третьих, ей едва минуло тридцать. Но ошибки нет: пожилая хирургиня, хотя и согласилась, что случай редкий, но все же настаивала на диагнозе. Назначили лечение, которое давалось тяжелее, чем сама болезнь. Какое-то сосудорасширяющее, от которого крыша ехала, но отек с ног не собирался спадать. Еще дополнительные исследования, поездки по медицинским инстанциям, сидение в очередях среди по-настоящему больных так больных. Безнадега и тоска.

Работу, конечно, никто при этом не отменял, учебу тоже. Учиться пришлось из-за того, что пока была замужем – ничегошеньки не научилась делать такого, за что бы платили деньги. Ну, психолог, ну, читает лекции в вузе и редактирует чужие методички, придумать бы, как на это жить, да еще и вдвоем с ребенком. Стала учиться гештальту —странному психотерапевтическому методу, который постигаешь через анализ и изменение своей собственной жизни. Думала, пригодится для левого заработка, но никак не ожидала, что понадобится самой!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.