Украденная невеста
- -
- 100%
- +
– Любовь моя! Свет очей моих!
Алекс притянула его голову и крепко поцеловала в ошарашенные глаза.
– Я тебе обещала.
Еще не совсем веря чудесной новости, Никита вскочил и принялся обнимать жену:
– Спасибо тебе, родная! – И вдруг, как мальчишка, пустился в пляс, а потом чуть не кубарем скатился по лестнице и кинулся целовать дочерей:
– У вас будет братец! Княгиня Александра носит под сердцем ребенка. Ликуйте!
Ольга от неожиданности онемела и просто улыбалась. Софья завизжала от восторга:
– Какое счастье! Братец! Я теперь не младшенькая. Побегу к маменьке!
– Погоди, княгиня отдыхает, – расправил плечи ошалевший от счастья князь. – Чтоб тихо тут! – приказал он и, как был раздетый, вышел на воздух.
Стоя на крыльце, Никита раскинул руки и взмолился:
– Благодарю тебя, Господи! – И, развернувшись, погрозил кулаком в сторону Петербурга: – Ужо, мне!
К вечеру накрыли пышный стол. Кухарка расстаралась, приготовив любимые блюда княгини. Никита на радостях отправил дворне бочку хмельного пива.
Жизнь в усадьбе очень скоро вошла в привычное русло, будто и не выезжали вовсе: Ольга много читала, писала длинные письма Ярославе и до поры складывала их в стопочку. Софья по-прежнему мечтала о приключениях и, как только удавалось ускользнуть от няньки Орины и служанки Полинки, продолжала в поиске сокровищ рыться в старом хламе на чердаке башенки под названием «Подкова». Александра, несмотря на утренние недомогания, не спешила отойти от управления домашним хозяйством. Никита большей частью бывал дома, допекая ее излишней заботой, опережая служанок спешил сам подать воды, поправить укрывающий ноги плед или принести корзинку с рукоделием.
– Никита, продохнуть не даешь! Займись своими делами!
– Важнее, чем ты, голуба моя, у меня дел нет! – обнял он жену и легко пробежался губами по ее шее.
– Что на конезаводе? – Алекс вывернулась из теплых объятий. – Нашел замену Ярославе?
– Разве ж можно ее заменить? Не только умом, сердцем радела за каждую животинку.
– Твоя правда.
– Но доложу, после рождества управляющий ожидает из Москвы грамотного коневода. Так что, не гони от себя – неотложных забот у твоего супруга более нет. – Князь пристроился у ног жены и приложил ухо к ее животу.
– Есть, любимый! Ольга! Ты не забыл про отцовский долг?
Никита выпрямился, уперся ладонями в колени, выставив локти в стороны, поднял глаза и без колебания произнес
– Есть у меня на примете пара – тройка хороших семей. Родовитые, с достатком, сыновья достойны похвал, не безобразничают.
– Так чего ты медлишь? Нужно дочери сказать. Неволить не станем, но подготовить к неизбежному следует.
Князь по привычке, когда не совсем понимал, как поступить, почесал затылок.
– Не могу решиться с ней об этом поговорить. Недоступная она какая-то.
– Может намекнешь как-нибудь? Лучше зажечь одну маленькую свечу, чем проклинать темноту.
– Пытался, – перебил Никита жену, – не понимает она намеков моих или не хочет понимать.
– А ты не ходи околичностями. Смышленая наша дочь, лишнего растолковывать не надо, но должна понять, тянуть с замужеством не следует, чтобы ненароком нового маскарада не случилось.
– Не допущу такого! – взметнулся Никита. – Сей же час и призову княжну на отцовский разговор, чай, не растерял убедительности в речах.
– Звали, папенька? – Ольга робко остановилась на пороге, припомнив, чем закончился последний призыв дочерей в отцовский кабинет, который князь всячески оберегал от присутствия посторонних, приглашая к себе лишь в особенных случаях.
Он и управляющего с докладами предпочитал принимать «на ногах» – во время осмотра владений. Пожалуй, лишь Ярослава бывала здесь чаще всех прочих, потому как Никита Сергеевич безоговорочно доверял мнению старшей дочери в вопросах коневодства с тех пор, как той исполнилось пятнадцать.
Домашней прислуге тем более запрещено было входить в эту святая-святых имения Галицких. За отсутствием денщика, которому вполне по чину была бы подобная обязанность, даже убирать здесь никому не дозволялось. Раз в месяц сиятельный князь Никита Сергеевич в засученной в рукавах рубахе и простых полотняных штанах, вооружившись всем необходимым для уборки, подобно царю Петру не чураясь простой работы, самолично вычищал свою, как он называл, «берлогу».
«Блажит хозяин», – перешептывались слуги и не смели лишний раз сунуться в коридор правого крыла дома, но отряжали дежурных во двор под окна, откуда с криками «Чистить! Выбить! Сменить!» вылетали то тяжелые бархатные занавеси, то шпалерный ковер, а то и вовсе медвежья шкура, устилавшая паркет из мореного дуба.
И только княгиня Александра позволяла себе беспокоить мужа в «Блажной день», как окрестили его дочери, непременно сбегавшие от производимого отцом переполоха. Пристраиваясь у открытой двери, Алекс с удовольствием наблюдала, как Никита, стоя на корточках, размашистыми движениями натирает полы. Иногда, не сдержавшись, она награждала сиятельный зад высокородного супруга игривым шлепком, что непременно заканчивалось тем, что время спустя, князю приходилось вновь полировать стол деревянным маслом…
– Поможешь мне, Олюшка? – Никита обвел жестом кабинет. – Здесь за наше отсутствие столько всего скопилось, аж дышать тяжко. Одному мне и за три дня не выгрести, а Алекс, сама понимаешь…
– Понимаю, папенька, – улыбнулась Ольга и, глядя на прорезавшие кабинет косые лучи солнца, в которых невысказанными мыслями роились пылинки, взяла из рук отца протянутую тряпицу. – С чего мне начать?
– А хоть бы и с книг, – князь указал на открытые шкафы по бокам рабочего стола.
Княжна вывела свои инициалы на толстом слое пыли, покрывавшем одну из полок, и принялась со всем тщанием протирать ее, приподнимая увесистые фолианты.
– Углам особо удели внимание, – попросил Никита, – больше всего пыль копится там, куда никто не заглядывает, как, кстати, и в сердце, в котором никто не живет.
С этими словами отец подошел к дочери и неуклюже оперся о шкаф, надеясь, что сможет наконец нащупать нить непростого разговора.
– Сор в первую очередь на маковке оседает, – возразила Ольга, прекрасно понимая, к чему он клонит, но не готовая открывать сердечные тайны. Она встала на цыпочки, провела рукой по верху шкафа и продемонстрировала смущенному князю серое пятно на указательном пальце. – Потому следует труху из головы выбросить, тогда и разум воссияет.
Застигнутый врасплох Никита, слегка отпрянул, толкнул шкаф, и тот качнулся.
– Вот! – обрадовался он неожиданной подмоге, – без опоры и мебель шатается, а человек и подавно!
Князь взял со стола лист плотного пергамента, сложил его вчетверо и, накренив шкаф, подложил под ножку-спасительницу, после чего ударил ладонью о ладонь и торжествующе обернулся к Ольге:
– Коли есть кому поддержать, так и на ногах стоишь крепко!
– Под пятой ходить любой каблук сточится, под гнётом и капуста сквасится.
Никите никак не удавалось найти подход к начитанной, а потому чересчур умной дочери.
«Сожгу всю библиотеку», – мрачно подумал он, но нашелся и поспешил сделать еще одну попытку:
– Вот и я раньше думал, что любовь – это путы и гнет непомерный, однако ж, она что твоя тряпица. – Он взял из рук Ольги потертый лоскут, подошел к окну и стал вытирать его, отчего в кабинете стало ощутимо светлее. – Пока ее нет, в потемках блуждаешь.
– Так мы о любви говорим? – невинно сощурила глазки княжна.
– А о чем по-твоему? – стараясь не взреветь от негодования, повысив голос, спросил князь.
– Я думала об уборке, – повела плечом Ольга, всем видом выказывая полное безразличие к предложенной отцом теме, хотя самой хотелось кричать, что давно уже протерла она окошко своего сердца, что ярче небесных светил сияет в нем образ незнакомца, который стал ей дороже всего, даже дороже книг, манивших богатыми переплетами на полках подпертого пергаментом шкафа.
И только она вобрала воздуха в грудь, чтобы высказать потаенное, как отец, отчаявшись до нее достучаться, отвернулся к противоположной стене. Момент был упущен.
Тяжелый грудной вздох прошелся по комнате, осел грузом родительского долга на стенах, взметнул облачко пыльной надежды на понимание. Дыхание дочери, издавшей неслышный стон невыплаканной боли, смешалось с отцовским, и наступившая тишина протрубила хрупкое перемирие.
Князь всё еще стоял не оборачиваясь. Напряженная поза говорила о том, что он пристально разглядывает висевшую на стене картину в золоченой раме. Полотно голландского художника изображало красивую, немного усталую молодую женщину с волосами цвета лунного серебра и осанистого мужчину в парадном обмундировании. Рука князя Сергея Дмитриевича Галицкого опиралась о спинку кресла, в котором сидела его дражайшая супруга Наталья Ильинична. Живописец, имя которого не сохранила история, сумел через мельчайшие, но значимые детали единственного прижизненного портрета сиятельной четы отобразить искренность их взаимной привязанности. Ворот мундира князя распахнут, поза расслаблена, треуголка отброшена в сторону и покоится на приставном столике как нечто чуждое в тишине домашнего счастья. Княгиня, оберегая дитя под сердцем, положив одну руку поверх кружевных складок саксонского платья, вторую протягивает мужу.
– Я не знал матушки, – наконец произнес Никита. – Свою жизнь обменяла она на мою, – горько проговорил он и на мгновение замолчал, склонив голову, как всегда делал, отдавая дань памяти княгини Натальи. – Батюшка никогда не женился более. «Галицкие любят навсегда», – так повторял, на том стоял, тем и жил… до того проклятого пожара.
Ольга неслышно подошла к отцу и успокаивающе дотронулась до его плеча, не в силах, впрочем, найти слова утешения.
Когда Александра носила вас, – сглотнув продолжил князь, – Каждую из вас…. Страх на долгие месяцы поселялся в сердце: сдюжит ли, не придется ли выбирать? Сколько клятв произнес – не сосчитать. Даже она не знает. Но я… я помню каждое слово. И поперед всех – обещание, что жизнь положу за счастье своих алексашек! А потом… засвистели кнуты детских забав Ярославы; ясным колокольчиком зазвонил, буквенным шепотом зашелестел страницами книг твой голосок; замерцал звездный шелк волос Софьи. Я размяк, разнежился, окруженный неслыханной благодатью. И обо всем позабыл.
Ольга не прерывала, лишь слушала, сглатывая непрошенные слезы, и где-то в глубине души наслаждаясь сладостно-горькими мгновениями единения с отцом, с благодарностью принимая его откровения.
– А теперь вот страх этот снова вернулся, затаился и гложет, – он ударил себя кулаком в грудь. – Умом понимаю, что вроде и без нужды тревожусь, а только нет такой тряпицы, что бы беспокойство с души стерла. Лишь одно и может унять смятение: знать, что мои алексашки благополучны и в жизни устроены.
Ольга обняла отца, желая одновременно и защитить его, и спрятаться за его широкой спиной, и горячо зашептала:
– Батюшка, за нас не болейте, главное сокровище нам в жизни дадено – иметь любящих родителей, носить галицкую фамилию. Узы наши семейные и дамоклов меч не разрубит. Дозвольте до поры ни о чем другом и не думать, до того дня, пока страх ваш не пройдет, туча грозовая белым облаком не оборотится. А время придет, сезон новый наступит, и я пыль из сердечка девичьего повымету, обещаю.
Князь Галицкий повернулся к дочери и не в силах ни в чем ей отказать, просто взял обе ладони Ольги в свои, легонько сжал их и согласно кивнул. В словах больше не было необходимости. Княжна сделала реверанс, поднявшись не сдержалась, кинулась отцу на шею, поцеловала шершавую щеку, внезапно ощутив соленый привкус, и поспешила к себе.
Никита устало опустился на край рабочего стола, огладил пальцами полированную поверхность, постучал по ней трижды, затем встал и отправился к жене, на ходу бросив вытянувшемуся в конце коридора лакею:
– Уберитесь там. Сами. Без меня.
Лишь каменная опора стены позволила огорошенному слуге сохранить равновесие.
Глава 5
Недолгими были сборы Томаза. Уже на рассвете небольшой отряд всадников направился в Петербург.
«Во что ты ввязался, старый дурак? Мало тебе хлопот! – Бешеная гонка не мешала Нодару размышлять о непростом деле. – Что хозяину скажу? От его имени буду просить княжну. Как разговор с русским князем поведу?»
Два дня гнали лошадей, останавливаясь в придорожных трактирах лишь для того, чтобы напоить коней и дать им отдохнуть. Томаз нетерпеливо пережидал вынужденную остановку. На третий день полил дождь, казалось, он никогда не закончится. Беспросветное небо не сулило радужных надежд на скорое затишье непогоды.
Путники, заприметив на окраине неказистой деревушки покосившийся сарай, съехали с большой дороги и укрылись там.
– Здесь заночуете, – приказал Нодар охране, – а я отведу хозяина на ночлег вон в ту избу.
В продуваемой ветрами старенькой харчевне, расположенной на невысоком холме, их встретил толстяк затрапезного вида и предложил всего лишь одну комнатенку, тускло освещаемую огарком сальной свечи.
Томаз нетерпеливо пережидал вынужденную остановку. И как только дождь прекратился, начал торопиться в дорогу.
– Мы никуда не едем. Ночь на дворе. Коней покалечить хочешь?
Томаз бросил седельную сумку на пол и готов был разразиться громкими проклятиями, но, взглянув на неколебимо стоящего Нодара, вовремя сдержался: «Что толку сотрясать небеса? Старик прав».
– Людям тоже отдохнуть надо, – скрепя сердце, согласился он.
Пленники непогоды молча лежали, думая каждый о своем.
Нодар стал припоминать все, что знал о князе Галицком. Сам он с ним не сталкивался, не по чину, но по молодости слышал от хозяина, что это смелый воин, решительный и бесстрашный, беспощадный к врагам, верный в дружбе. Русская знать его уважает, а есть и такие, кто побаивается за непреклонность и прямоту речей. Слыхал также, что и жена ему досталась под стать, не только красивая, но и умная. Но совсем не это волновало Нодара. Какой он отец? Готов ли сделать дочь счастливой?
«Может статься и на порог не пустит, разговаривать не станет, – тяжело вздохнул старик. – А как отступиться от слова данного? Кто Томазу поможет? И хозяин далеко…»
Мысли Томаза были не менее тревожными. Сумеет ли покорить сердце благородной княжны? Он не совсем верил в задуманное старым горцем сватовство, потому не сомневался в том, что украдет девушку. «Вопрос решенный. Если отец не примет, уйду в горы», – запальчиво думал юноша.
Измученные размышлениями, даже не раздевшись, они не долго ворочались на постели – сон быстро сморил обоих. Никто не почуял опасности. Лишь только забрезжил рассвет, в харчевню ввалились разбойники.
– Не покалечим, коль деньги сами отдадите, и коней заберем, а нет – всех перебьем, – заявил главарь.
Нодар поднялся в полный рост и кинул мешочек с монетами к ногам говорящего:
– Деньги берите. Коней – нет. Я еду к царице, велено прибыть незамедлительно, – не задумываясь, сочинял он. Очень спокойно, а потому слова прозвучали устрашающе, добавил: – Не успею вовремя, кинутся искать с войсками. По бревнышку всю деревню разметают, будете висеть вдоль дороги на деревьях. Ты этого хочешь?
Главарь почесал затылок и вопросительно взглянул на хозяина харчевни, маячившего в дверях. Тот виновато пожал плечами и трусливо попятился, опасаясь неминуемой расправы. Именно он оповестил шайку о своих постояльцах – седобородом старике и печальном юноше. Пока разбойники переминались с ноги на ногу, решая, как быть, Нодар метнулся к топчану и выхватил из-под свернутой бурки кинжал:
– Теперь поговорим по-мужски.
Рядом тоже с обнаженным клинком встал Томаз, извергая молнии гнева.
– Не кипятись, старик, нас больше, – взъерепенился главарь.
– В вас больше трусости. Убирайтесь, пока целы. Деньги жалую на бедность.
– Ты смелый человек, но глупый. Вас двое, нас шестеро.
– Давай проверим! – Взмах кинжала прорезал дряхлую одежонку грабителя. В это время один из разбойников подобрался к Томазу и налетел со спины, но тот извернулся и свирепо приставил холодное острие к горлу нападавшего, который с вытаращенными от страха глазами замер, не шевелясь.
– Извиняй, добрый господин, не со зла мы, с голодухи, – залепетал присмиревший главарь.
Нодар посмотрел на стоящий перед ним сброд. Подметив на голодных лицах тупое отчаяние, он вынул второй мешочек с монетами:
– Держи! Этот от моего хозяина. Подели поровну!
– Благодарствую, барин, – усердно кланяясь, разбойники попятились вон из комнатенки.
На пороге их встретила подошедшая четверка охраны Томаза и, наградив каждого пинком, разразилась громким хохотом над торопливо удирающими бедолагами.
– Зачем ты отпустил их, Нодар?
– Разве ты не понял, не разбойники это вовсе, нищие людишки. От нужды вышли на лихой промысел, а у каждого дети. Я знаю, что такое голод. Пожалел несчастных. Бог с ними, давай собираться.
Томаз с уважением посмотрел на своего наставника, впервые поняв, какое великодушное сердце скрывается за неприступным видом, и без слов подчинился его приказу. Быстро накинув походный кафтан, он последовал за Нодаром.
У очага стоял хозяин, помешивая в котелке какое-то варево.
– За твою подлую душонку постой оплачивать не стану, – презрительно бросил Нодар толстяку. Тот на радостях, что жив остался, перекрестился и роптать не стал.
Вдвое дольше, чем рассчитывали, добирались горцы до русской столицы.
Совершенно измотанный долгой и слякотной дорогой, отряд наконец подъехал к снятому по протекции князя Нарышкина дому, где младшему отпрыску рода Чхеидзе надлежало неизвестно сколько пребывать в изгнании.
Помывшись и насухо растерев себя полотенцем, Томаз улегся на чистые простыни и почувствовал приятную расслабленность. Вытянувшись на постели, он заложил руки за голову: скоро решится его судьба, Нодар отправится сватом в княжеский дом. Влюбленный юноша не сомневался, что внушительный вид старика, его уважительные и правильные речи произведут впечатление, и он вернется с хорошей вестью.
Но первый шаг Томаз решил сделать сам: объясниться с княжной.
Весь вечер он переезжал с одного бала на другой, посетил два музыкальных вечера и один светский раут, предполагая встретить свою избранницу, но напрасно, его надеждам не суждено было сбыться.
Сознание отказывалось принимать реальность: по всему выходит, Галицкие не выезжают. Расспрашивать посторонних считал ниже своего достоинства, интересоваться сплетнями слуг не был приучен. В отчаянии от неудач он стал торопить Нодара с визитом к князю.
– Нодар, почему ты еще здесь? – расстроился Томаз. Проснувшись в восемь утра, недовольный тем, что пропустил отъезд старика-наставника, он вбежал в гостиную и увидел того восседающим за столом.
– Время визитов еще не настало.
– Что за условности? У нас важное дело.
– Ты хочешь, чтобы мне от дома отказали?
– Прости, не подумал.
– Будешь есть?
– Не хочу. Мне кусок в горло не лезет.
– Напрасно, за чашкой чая превосходно думается.
– Издеваешься? Кажется, я совершил ошибку, доверившись тебе, такому равнодушному и бессердечному.
– Мне что, волосы рвать на голове?
Томаз, не в настроении поддерживать разговор, грозящий вылиться в перепалку, не удостоив старика взглядом, молча удалился, прихватив, однако, из корзинки румяный пирожок. Нодар спрятал улыбку в усах, однако сам нервничал не меньше разгорячившегося влюбленного страдальца. Даже если он беспрепятственно попадет к князю, не представлял, как правильно повести разговор, чтобы получить желаемое. Ответ может быть очень короток: «Нет!»
– Что попусту ломать голову, пора собираться!
Нодар особенно тщательно, если не сказать с пристрастием, подбирал одежду для предстоящего визита. Он должен выглядеть достойно.
Строгая чоха сшитая по древнему кахетинскому крою из плотного вишнёвого сукна, обрамлённого чёрным бархатом, подчеркивала сдержанную мощь горца. На груди по обычаю две газырницы из тёмной кожи, пустые в знак мирных намерений мужчины. Узкие рукава, по швам простроченные тонкой серебряной нитью, слегка расширялись к низу. На голове высокая папаха, без украшений, но дорогая: чёрная овчина на нее шла с северных пастбищ. На ногах – мягкие сапоги-цаги с загнутыми вверх носками.
Нодар подошел к зеркалу и остался доволен: оттуда на него смотрел не проситель, а уверенный в себе человек в одежде предков. Удовлетворенно хмыкнув: «Не посрамим почтенного рода», – он вышел в дверь и спокойно прошествовал к карете с фамильным гербом кахетинского тавади Чхеидзе. Княжеский сын редко ею пользовался, лишь по необходимости, когда верхом появляться с визитами было неуместно.
Под мерный стук колес Нодар мыслями обратился к своему подопечному. Томаз вполне воспитанный молодой человек, в обществе сдержанный и малоразговорчивый, но бурный темперамент сказывался на его поведении: в кругу равных ему приятелей он любил верховодить, неоправданно рисковать, за что и поплатился затянувшейся ссылкой на чужбине.
И тут новая напасть: парень влюбился. И похоже серьезно.
Карета подъехала к внушительного вида каменному особняку, расположенному на улице, где в основном обитала столичная знать. Нодар дождался, когда кучер откроет дверцу, и спустился с подножки. Взглянув на беломраморные колонны, он выпрямил спину и стал степенно подниматься по широким ступеням. На стук молотка в дверях появилась внушительного вида женщина в форменной одежде, по всей вероятности, экономка. Она надменно посмотрела на посетителя и с вежливым равнодушием произнесла:
– Чего изволите?
– Доложите князю Никите Сергеевичу: покорнейше прошу принять меня, Нодара Габрилидзе, с поручением от князя Отара Чхеидзе из Кахетии.
– Его сиятельства нет дома.
– Могу я видеть княгиню Александру Федоровну? – почтительно поинтересовался Нодар.
– Княгини нет дома, – последовал тот же ответ.
– Известно ли, когда следует ожидать их сиятельства? – продолжал настаивать визитер.
В этот момент в дверях появился пожилой слуга в полувоенной форме. Окинув взглядом человека в кавказской чохе, Осип, не выказав ни малейшего удивления, вмешался в разговор:
– Ступай Авдотья, я разберусь, – отпустил он экономку и обратился к стоявшему на пороге незнакомцу: – Не ранее будущего сезона следует ожидать.
– Что-то, милейший, не пойму я тебя, – не двинулся с места Нодар. – Сделай одолжение, разъясни.
– Что непонятного? Опоздали, милейший, с вашим визитом, – вернул Осип непонравившееся обращение.
– Прошу извинить мою настойчивость, – любезно поклонился Нодар, смекнув, что его голосу не хватает учтивости, чтобы одолеть препятствие в виде кичливой прислуги. – Я прибыл издалека по важному делу. Когда смогу удостоиться чести быть принятым князем Галицким Никитой Сергеевичем?
Осип, чуть помедлив, принял извинения и, едва кивнув, с чего-то вдруг разоткровенничался:
– Князь с княгинею и всеми домочадцами отправились в свое имение, где большей частью и обитают. Седьмой день, как отъехали, поди уж, добрались до дому.
– Не порадовал ты меня, добрый человек, – не сдержавшись, растроенно протянул Нодар, никак не ожидавший такого поворота.
– Не для того приставлен, чтобы радовать прохожих, – съязвил Осип и отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен.
– Может, в дом пригласишь? – наудачу попросил Нодар внутренне недоумевая, откуда взялось желание разговорами умаслить слугу и выведать о просватанной дочери князя, и насторожился, ожидая ответа.
– Гостей не жду. Посторонних в дом пускать не приучен, – строго ответствовал Осип, лишь слегка повернув голову, но все же задержался на пороге.
– По всему видно, знающий ты человек, рассудительный, – поспешил льстивыми речами схитрить Нодар. – В седой голове мудрость кроется. Позволь поведать тебе заботу свою, ты и подскажешь, как быть. Признаться, мне не достойно вернуться к хозяину с пустыми руками. Я ведь тоже у князя на службе. Сам понимаешь, волю господина исполнить должен.
Старый денщик, исправно служивший у князя около тридцати лет, с незнакомыми посетителями был обычно немногословен, взяв за правило четко выполнять свои обязанности. За долгое время он научился чувствовать настроение хозяев, подмечать мелкие детали, всегда быть, что называется, под рукой. Но после шумных и непростых событий, которыми жила княжеская семья в последнее время, и ее спешного отъезда в загородное имение, болезненно стал ощущать свою бесполезность, удвоенную одиночеством вновь забытого старика.
Еще раз пристально оглядев незнакомца, обратив внимание на его горделивую осанку, в недешевую одежду облаченную, строгое, но озабоченное и с потухшим взглядом лицо, Осип распахнул дверь:
– Входи, коль нужда у тебя великая. Может чего и насоветую.
Нодар, не мешкая, прошел в огромный светлый зал приемов в полной решимости добыть необходимые сведения.