Украденная невеста
- -
- 100%
- +
Маменька тем временем вынашивает матримониальные намерения, и так рьяно взялась за нас с Катериной, что специально для утренних визитов обновила гранд-залу: повелела обить всю мебель темными тканями без узоров, как выразилась, «дабы платья французских фасонов, жемчугами расшитые, выгодно смотрелись», и пригласила живописца, с которым целый день выбирала нам места, где сидеть так, чтобы свет из окон придавал красе девичьей подобающий антураж.
Впрочем, откроюсь тебе, Оля, маменька могла бы так и не стараться – кавалеров по нашу душу скопилось уже предостаточно. Вниманием своим многие из них стали утомительны настолько, что припомнили мы с сестрой наши с тобой детские шалости и к утреннему приему натерли перчатки долькой чеснока. Может, и глупо, но действенно. Воздыхатели морщились, чихали, роптать не осмеливались, но все же рук целовать стали гораздо меньше.
Вся эта предыстория подводит к печальному моему сообщению: на рождество и до самой весны папенькой решено остаться в столице, что, несомненно не так уж и плохо, за исключением невозможности видеть тебя, дорогая моя подруга.
За сим прощаюсь, навеки твоя, Елизавета Нарышкина.
17 числа месяца ноября 1766 года.
P.S. Чуть не забыла рассказать виденный намедни сон. Уверена, разгадать тебе его труда не составит. Грезилось мне, что оборотились мы с тобой лебедками да и полетели на птичий базар. И вот среди фазанов, павлинов, диковинных попугаев обратила ты свой взор на одного орла. Но не успела и глазом моргнуть, как улетел тот птах гордый, только его и видели. Поручила ты мне разузнать, каких кровей, чьего роду-племени эта птица, и свободна ли в своем полете. И вот что удалось выяснить: живет орел далеко в кавказских горах, вхож в наше родовое гнездо, но сейчас по каким-то своим делам отсутствует, когда вернется, неведомо. Коль появится случай его увидеть, выведаю еще подробностей и обязательно расскажу.
Ольга свернула письмо вдвое и и спрятала за корсаж платья. Принятые в обществе условности не позволяли Елизавете ни писать напрямую, ни назвать имени незнакомца. Одно известно наверняка: таинственный горец на попечении семьи подруги, а, значит, есть надежда на встречу. Она придумает, как оказаться в Петербурге, но пока остается лишь ждать. Ольга вздохнула и подошла к окну. Девичий пальчик бесконечно долго водил по морозным узорам, рисуя орлиные крылья.
Ей было необходимо заняться чем-то, иначе сердце разорвется от тоски и неизвестности.
Ольга очень надеялась на успех своей затеи и со всем рвением принялась за работу. Первым делом с помощью Софьи отобрала шестерых детишек домашней прислуги, все основательно подготовив, назначила первый урок.
Матери, гордые тем, что барышня выбрала их дочерей научить благородным манерам, дочиста отмыли им руки, нарядили в праздничные одежды и привели в господский дом. Здесь на заднем крыльце их встречала Маняша. Внимательно оглядев каждую, напустила на себя строгость и произнесла:
– Вы в рубашке родились – княжна Ольга будет из вас человеков делать. Чтобы вели себя чинно: не кричали, не пищали, не шмыгали носом, а с умным видом внимали каждому ее слову. Не угодите барышне, самолично вас высеку и отошлю на скотный двор за ягнятами ходить. Хворостину я приготовила. Понятно?
Девочки дружно кивнули.
– Ну-ка покажите, как вы окажете великое почтение молодой госпоже.
Все шестеро старательно присели.
– На первый раз сойдет. До полу не нагинайтесь, не ровен час от усердия грохнитесь да воздух непотребно попортите. Дюже не робейте, но и без дозволения рот не открывайте. А теперь встали гуськом и тихохонько зашагали за мной.
– А ты, Маняша, главная гусыня здесь? – вытаращив глаза, поинтересовалась самая маленькая девчушка, внучка поварихи Дашутка.
– Цыц, козявка!
Ольга в волнении шагала по комнате, отведенной по ее просьбе для занятий: как то пройдет встреча с девочками. Будучи в Петербурге, она видела, как одеты дамы-наставницы Смольного института, и постаралась выглядеть соответствующе.
Дверь открылась, и в комнату, робея от невиданной роскоши, вошли ее будущие ученицы.
– Здравствуйте, милые создания! Какие вы нарядные! Хвалю! Меня зовут Ольга Никитична, я буду вашей учительницей и научу многим интересным вещам. От вас потребую внимания и старания. Вы готовы стать умными и воспитанными девицами?
Девчушки потупили глаза, не зная, что ответить господской дочери.
– Отвечайте, коль госпожа требует, – вмешалась Маняша. – Покась, робеют еще. Освоятся – рот не закроют!
– Бояться не надо, говорите, как есть! Меня уверили, что вы самые смышленые.
– А куда деваться, коль мамка приказала! – лишь Дашутка отважилась заговорить, остальные молчали, украдкой рассматривая необыкновенную барышню. – Сказывала, что стану я, как княжна Софья, красавицей писаной да лапушкой пригожей.
– Как тебя зовут, девочка?
– Дашутка я.
– Что ж, будем стараться, Дарья.
– Только княжна Софья мало на лапушку смиренную походит, скорее на ласточку быстрокрылую, скорую на проделки всякие заковыристые.
– В этом ты права, малышка, – засмеялась Ольга. – Но это не мешает ей оставаться умной и воспитанной.
– Кто бы сомневался! Благородная кровь за версту видна: ее в кабаке не пропьешь, по ветру не пустишь!
Ольга удивилась недетским мыслям рассуждениям Дарьи, но развивать их не стала.
– Маняша, рассади девочек по лавочкам, и начнем урок.
Ольга воспряла духом, быстро вжилась в образ учительницы. Её лицо светилось радостью от ощутимых результатов занятий с девочками. Она велела пошить для них одинаковые платья из добротной шерстяной ткани, справила теплую обувь и шапочки для прогулок; на уроках рассказывала сказки, пела красивые баллады, показала несколько придворных танцев.
Прежде чем приступить к обучению грамоте, Ольга занялась манерами своих учениц, это оказалось не самым сложным делом: уже через пару недель у девочек выпрямилась спина, исчезла резкость в движениях и крикливость в голосе. Дети с удовольствием копировали все, что им показывала госпожа, для них это превратилось в чудесную игру.
– Ольга Никитична, ведь правда, мы скоро станем похожи на ваших сказочных принцесс?
– Вот завтра выйдем на прогулку, вы мне и покажете, как умеете ходить по снежной дороге. А потом я начну учить вас грамоте.
– А на кой ляд нам это надо? – не сдержалась Дашутка.
– Дарья, опять забыла правила?
– Простите, Ольга Никитична.
– Теперь скажи, как я учила.
Дашутка наморщила свой носик и выдала:
– По моему разумению, госпожа учительница, больно умных холопок заклюют дурехи-несмышлехи, житья не дадут от зависти лютой.
– Я подумаю над этим, но волков бояться – в лес не ходить.
– Так пусть туда мужики ходют. Нам, бабам, чего там делать?
– Все, бегите по домам, завтра поговорим.
На другой день Ольга уже полчаса маршировала перед главной лестницей господского особняка. И вот наконец увидела маленькую фигурку, укутанную в драную шалку. Падая и поднимаясь, Дашутка летела к Ольге.
– Милостивая госпожа, мамки наши позакрывали нас в холодные клети, чобы дурные мысли вымерзли, а сами двинулись к княгине с челобитной. Но их перехватила нянька Орина.
Ольга оправила ребенка назад, обежала дом и наткнулась на кричащих женщин, чей натиск спокойно сдерживала Орина.
– Угомонитесь, халды! Не то кликну Никифора с арапником. Да как осмелились по-пустому беспокоить княгиню? Князь пылинке не дает на нее упасть, а вы с жалобой. Супротив княжеской дочери бунт затеяли, негодницы? Надоело в господском доме служить? Так я похлопочу отправить вас на дальние выселки.
– Оринушка, не серчай так! Беда у нас! Пособи, как обойти ее.
– Не галдите! Скажи ты, Серафима.
– Княжне Ольге взбрело в голову позабавиться с нашими малыми: поучить их всяческим дворянским штучкам. Возгордились мы и отправили к ней дочерей. Душой кривить не стану, изменились девки наши и лицом, и речами.
– Что ж в этом плохого? Не биты, непосильным трудом не загружены, видала я их: веселы, пригожи, политесу с великим рвением обучаются. Глядишь, и работа им в доме под стать поведению найдется, или желаете, чтоб котлы на кухне чистили, али птичий двор убирали?
– Да мы кажный день за благодетельницу молитвы возносим – расцвели детки наши.
– Чем недовольны?
– Так у княжны новая блажь! Вздумала грамоте холопских детей обучать. Где такое видано? Негоже с суконным рылом в калачный ряд. В церкви батюшка твердит, бесовское это, крамола несусветная. Молва по деревне быстрее ветра летит, в каждом доме оседает. Кто их замуж таких возьмет? Им что, век в девках проклятых мыкаться?
Орина поджала губы, понимая правоту женщин:
– У княгини чего просить хотите?
– Чтобы пожалела нас и княжеской волей запретила дочери губить наших детей.
Ольга, все это время с опущенной головой стоявшая за углом, вышла к просительницам. Усилием воли сдерживая обиду, она медленно оглядела собравшихся и спокойно произнесла:
– Я не буду учить девочек грамоте, – и прошла в дом через ход для прислуги.
Глава 9
Гостей на Рождество не ждали, но неожиданно к Галицким прибыла сама Анна Алексеевна Остужева, как всегда шумная и стремительная. Не успел поставленный на полозья дормез остановиться у крыльца княжеского особняка, как его дверца распахнулась, и графиня, не дожидаясь пока спешивший навстречу лакей подаст ей руку, самостоятельно сошла с подножки и направилась вверх по лестнице.
– Я сбежала из столицы, – вместо приветствия прямо с порога заявила она.
Александра познакомилась с неподражаемой графиней еще будучи царской фрейлиной, в ту пору, когда Екатерина особо выделяла ее, свою соплеменницу, среди всех прочих как преданную и понимающую наперсницу потаенных дум и мечтаний.
Алекс дала возможность подруге отдохнуть с дороги, не беспокоила ее расспросами. День спустя она предложила:
– Аннушка, составишь мне компанию? Орина собрала всякой одежды. Хочу самолично отвезти в дом приходского священника. Матушка на Рождество раздаст крестьянам, да и прогуляться мне надобно.
– Со дня отъезда из Петербурга, смотрю, округлилась ты, Александра. Деревенский воздух или плюшки? Помнится, они здесь отменные, нигде таких не едала.
Алекс спрятала глаза, не решаясь открыться графине: ненароком новость дойдет до царских палат, чего ей не хотелось бы ни под каким предлогом.
– В дороге и полакомимся! Повариха передала лукошко и про сбитень не забыла.
Остужева удивилась такому предложению, но предусмотрительно промолчала.
Подруги, облачившись в меховые накидки, услужливо поднесенные расторопным лакеем, вышли на улицу и медленно двинулись по расчищенной дороге.
На повороте их поджидала повозка.
– Езжай вперед, мы следом, – приказала княгиня кучеру.
– Тихо здесь и покойно, ничто не отвлекает от раздумий, не мешает приватной беседе, – графиня взяла Алекс под руку.
– Более двадцати лет нашей дружбе, душа моя Анна Алексеевна, чем я несказанно горжусь. Сколько миновало с тех пор…
– Пережитое осталось в памяти, недожитое – впереди.
– А ты не меняешься. Все так же любишь повелевать, страхи да ужасы нагонять?
– Иначе как справиться с обожателями, почитателями да волокитами? Быть воздержанной и покладистой скучно. Не мой удел.
– Ты права, потому и несравненная.
– Обожаю риск. Покуда козыри в моих руках, еще повоюю, выйти из игры завсегда успею.
– И конечно подогреваешь толки да шушуканье вельможных сударушек.
– Ну как не позабавиться на их счет! Плутовки, канальи, распутницы падки на словеса несусветные, что голь кабацкая, а мне весело.
– По опасной дорожке ходишь, скользкой, рисковой.
– Вреда не наношу, репутацию доброго имени не мараю, а покуражиться над глупцами кто мне запретит, – мятежно скрестила Остужева руки на груди.
– Не томи, Анна Алексеевна, выкладывай припрятанную новость. Хороша ли, плоха ли, выкладывай.
– Не надрывай свое сердечко, государыня потеряла к вам интерес.
– Что, и опасаться не следует? Помнится, настроение Екатерины переменчиво.
– Настроение может и переменчиво, только неизменна наиглавнейшая ее забота – радение за благополучие государства российского. Острый ум царский, непревзойденный, на то первейшим образом и направлен. Вся Европа испытывает благоговейный страх перед русской самодержицей, – с заметной гордостью провозгласила графиня.
– Потому ты до сих пор при дворе?
– Служба меня не тяготит. Знаешь ли, дорогая Алекс, мне иногда удается вести себя прилично.
– А дворцовые интриги не будоражат? Развлечения там, как я видела, все те же, – заметила Александра, подводя подругу к интересующей теме.
– Когда за дело берется сама графиня Остужева, завзятые сплетники и интриганы с носом остаются, – самодовольно заявила Анна Алексеевна. – Знаю, к чему ведешь. Так вот, держать в неведении не стану. Царское сватовство на маскараде смутило, озадачило, обескуражило придворную знать. Сановные аристократы терялись в догадках: высочайшая милость Галицкому оказана или полный афронт. Потому циничная и взыскательная графиня Остужева, многоопытный и хитроумный князь Нарышкин развеяли все сомнения и домыслы, щедро делясь своими суждениями об особом благоволении императрицы к семейству Галицких.
Удовлетворенно кивнув, Алекс произнесла:
– Мы с Никитой не сомневаемся в вашей искренней дружбе. Но все же по глазам вижу, чем-то недовольна статс-дама.
– Истинно так! – И, опасаясь вполне предсказуемой реакции княгини, Анна Алексеевна осторожно проговорила: – Ты ведь понимаешь, не каждый говорливый роток сургучом запечатаешь, потому сплетни разлетаются, словно птичья стая.
– О чем же еще трещат неуемные сороки?
– Не так сороки волнуются, как вороны клювы пораскрывали.
– Не говори загадками, Аннушка, не в настроении их разгадывать, коли дело семьи моей касается.
– Что ж, изволь! Обижены столичные холостяки, что не им досталась знатная невеста, потому и стали делать ставки, когда при дворе объявится вторая княжна Галицкая, что тоже, как известно, на выданье. Первая за море упорхнула, а эта непременно русского дворянина должна осчастливить.
– А вот это не им решать.
– Так-то оно так, только вину за собой чувствую, слишком рьяно да правдоподобно внушала об исключительной доброжелательности матушки-государыни к судьбе галицких княжон, вот и уверовали светлости да превосходительства, что царица и Ольгу сама просватает.
– Пусть дожидаются нового сезона. Олюшка наша о замужестве пока не помышляет.
– На этом и остановимся. Хватит морозиться, заберемся в экипаж.
Орина, ожидавшая их в повозке, как только женщины расположились на сидениях, укутала ноги обеих меховым пологом:
– Подмерзли голубушки, примите для согрева, добрый сбитень получился.
– Не суетись, Орина, до костей не продрогли, да и до прихода рукой подать.
– А сбитень и вправду хорош, – не выдержала Анна Алексеевна. – Пей, в твоем положении не грешно.
Алекс виновато посмотрела на графиню:
– Как поняла?
– Придется напомнить, в отсутствии ума и наблюдательности мне не откажешь.
– Прости, Аннушка, боюсь сглазить…
– Страхов твоих не разделяю, но радость удваиваю, – она обняла подругу. – А по такому великому случаю сама согрешу. И от плюшки не откажусь! – графиня с наслаждением надкусила румяную сдобу.
Когда же они, наконец, остановились перед бревенчатой избой, где жил священник с семьей, на улицу вышла сама попадья, за ней высыпали ее ребятишки.
– Радость-то какая! Пожалуйте в дом, Александра Федоровна! – приветливо пригласила она и рукой указала на дым, густо валивший из трубы: – В избе тепло.
– Я сегодня не одна, матушка, задерживаться не стану! Пусть старшие помогут кучеру занести корзины в дом. В них одежда – раздадите по надобности. А мне пора.
– Благодарствуем, княгиня! Богоугодное дело. Да воздаст вам господь за щедроты ваши!
– Там платье парадное, перешейте батюшке на праздничное облачение.
Попадья, не скрывая радости, заставила детей кланяться госпоже и, перекрестив ее, простояла, сложив руки в молитвенном жесте, пока княжеская повозка не скрылась из виду:
– Славная получилась прогулка, – довольно изрекла графиня. – Итак, Алекс, что нас ожидает в этот Сочельник?..
Княгиня Александра Фёдоровна Галицкая лично следила за подготовкой к встрече Рождества. В память о прусском происхождении, первое время скучая по родине, она привнесла в свой новый дом традиции, почитаемые и любимые в Ангальт-Цербсте, главная из которых – украшать рождественское дерево и дарить подарки. Никита Сергеевич не возражал, считая обычай наряжать елку, незаслуженно забытый со смертью первого русского императора, занятным и совершенно чудесным. Он не чурался самолично отправляться в лес, чтобы выбрать самую пушистую ель, и с удовольствием командовал мужиками, устанавливающими ее в большой гостиной.
Ольга с Софьей неизменно участвовали в украшении источающей благоуханный смоляной запах хвойной красавицы.
– Ах, какая жалость, сестрицы Ярославы с нами нет. Она так ловко и красиво закрепляла на еловых лапах эти маленькие свечки, – со вздохом озвучила потаенную грусть семьи Софья.
– Не печалься, куколка, я верю, что Рождество принесет благую весточку от нашей Ярославы.
– А помнишь, Оля, как в прошлый сочельник мы втроем гадали? Воск на воду лили, да фигуры толковали?
– Помню, конечно, нам с сестрой птицы выпали, а ты так усердствовала, что свечу той водой погасила и без предсказания осталась.
– А я и не расстроилась: грядущее завсегда под завесой тайны должно оставаться.
– И то верно, – согласилась Ольга, подумав, что ее будущее никогда прежде не было таким туманным.
Наступившие сумерки собрали всех домочадцев в столовой.
Софья не отходила от окна: ей, как самой младшей, надлежало дождаться появления первой звезды.
– Взошла! – наконец радостно воскликнула она – Самая яркая!
– Зажглась Рождественская звезда над Галицким имением, – торжественно провозгласила Анна Алексеевна.
Разговелись традиционным сочивом из пшеницы с изюмом. После богатого на разносолы ужина все отправились в большой зал.
Под ёлкой лежали подарки. На этот раз князь выписал из Парижа настольные несессеры – шкатулки для хранения предметов туалета: пудрениц, румян, пузырьков с розовой водой, шпилек и прочих вещиц. Отделаны они были слоновой костью, серебром и перламутром. Княгиня с графиней оценили изящный знак внимания, Орина зарделась от такого дорогого подношения, а дочери с благодарностью в объятия отца.
– Батюшка, там подарок остался! – заметила Софья.
– Это для Ярославы…
Александра не скрывала своего удовольствия от того, как радуются дочери, но с недоумением поглядывала на младшую, излишне взволнованную и постоянно озирающуюся на дверь.
– А теперь наши подарки! – воскликнула Софья. – Олюшка, показывай свой сюрприз! – нетерпеливо попросила она.
Ольга, осознав тщетность усилий поставить рождественскую сценку, актеры не могли запомнить текст, отказалась от своей идеи. Она прошла к клавесину и исполнила рождественский кант собственного сочинения.
– Что с твоей Ольгой? Затаенная печаль в глубине глаз, будто мается. Пожалуй, впервые такое вижу, – озабоченно поинтересовалась Анна Алексеевна.
– По Ярославе скучает, – Алекс не поддалась искушению поделиться опасениями о несвойственной дочери замкнутости.
– Верный признак – замуж пора девице.
Как только Ольга завершила петь, Софья зазвенела в ямщицкий колокольчик, выпрошенный у Никифора, и, ликуя от предвкушения бурной реакции родных, громко закричала:
– Благая весть! Благая весть!
В тот же миг открылась дверь, и в комнату, как мальчишка задорно улыбаясь, вошел капитан Строев:
– Граф, добрый наш друг! Егор Артемьевич, глазам не верю, несказанно удивили и обрадовали, – не задумываясь над приличиями, Александра трижды поцеловала его и погладила склоненную к руке голову.
– Удивил так удивил, Строев, – сердечно обнял капитана Никита.
– Эффектно появился! Бравый молодец! – благосклонно кивнула графиня.
– Анна Алексеевна, встреча с вами приятный сюрприз! С Рождеством! – Егор вежливо приложился к руке Остужевой и повернулся к Ольге: – Ольга Никитична, покорен вашим пением!
– Егор Артемьевич, вы вносите заметное оживление в зимнюю скуку усадьбы, – радостно приветствовала она неожиданного гостя. – Но какими судьбами? Вы же в …
– Спешил с добрыми вестями и пачкой писем из самой Шотландии. А столь эффектному, как заметила графиня, появлению обязан этому прелестному созданию, – он поклонился младшей княжне. – Я попросил сослуживца, отряженного с депешей к генерал-губернатору, заодно доставить вам записку, в коей сообщал о своем визите на Рождество.
– А я его случайно перехватила, – нетерпеливо затараторила Софья, – выслушала сообщение и узнав, что он спешит, посоветовала не задерживаться и отправила далее по пути следования. Он и не возражал! А сегодня уговорила дядьку Никифора дождаться капитана у начала подъездной дороги и тайно провести в дом. Видите, Егорушка Артемьевич, я была права, это лучшее Рождество в семействе Галицких.
– И я прошу вас, княжна, красиво завершить свою чудесную задумку. – Строев достал письма и вручил их Софье.
Она благодарно присела в легком реверансе, быстрой ласточкой облетела присутствующих и вручила каждому конверт.
Позабыв о надлежащем гостеприимстве, Галицкие углубились в чтение долгожданных писем. Анна Алексеевна растроганно смотрела на свою фамилию, выведенную красивым почерком, Орина стояла в неподвижности, прижав к груди драгоценное послание.
– А два письма, не сочтите за неуважение, оставил в Петербурге, вручил по назначению, Осипу и Авдотье. – доложил Егор – Их тоже ждали с нетерпением и приняли с рыданием. – Но его уже никто не слушал.
Наконец, дождавшись, когда все устроятся в гостиной, Алекс потребовала мельчайших подробностей о шотландской жизни Ярославы и Эвана.
Глава 10
До поздней ночи Егор рассказывал о событиях, случившихся со времени отплытия корабля из Петербурга, удивляя, восхищая, поражая нравами и обычаями горцев, силой духа Ярославы, преданностью слуг. С юмором изложил истории о русской баньке и картежном выигрыше княжны, приведшие в страшное недоумение весь шотландский клан. Повествуя о похищении гнусным негодяем, он подробно остановился на смелости, отваге и хитрости виконтессы. Во время рассказа Никита удовлетворенно хмыкал: «Моя кровь!»
Поведал Строев и о судьбе Анфисы, ее дерзком отпоре несбывшейся невесте Маккиннона и не без оснований предположил, что быть ей женой лэрда; не забыл также упомянуть о разгорающихся чувствах Миколки и Татьяны.
– Что ж вы о главном молчите, Егор Артемьевич? – не выдержала Александра.
– Что говорить! Любовь между княжной и виконтом что ни на есть настоящая! Гордый Беркут стережет свою лебедушку, воркует о любви шотландскими балладами, а когда слов не хватает, переходит на язык танца. Княжна Ярослава все так же неукротима, но кнуты свои далеко спрятала… Простите, княгиня, не мастер я красивых изложений…
Растроганная Александра украдкой смахнула слезу.
– Висельник понес наказание? – поинтересовался князь.
– Препровожден в нумерной каземат Шлиссельбургской крепости как мошенник и изменник, – по-военному кратко доложил Строев.
– Истина, что преступление должно быть наказано, подтвердилась с фатальной неизбежностью, – заметила графиня.
Напольные часы пробили полночь, расходиться не хотелось, но к одиннадцати утра всей семье надлежало прибыть в церковь на праздничную литургию. Время выбрали не случайно – по заведенной традиции именно к этому часу императрица Екатерина созывала вельмож присутствовать вместе с ней на службе.
– И здесь столичные условности, – буркнула Анна Алексеевна. – С каких это пор, князь, в тебе проснулось придворное верноподданство?
– Пустое, графиня, задеть даже не пытайся, знаю, любишь ты перепалки наши словесные, но уж больно на душе благостно, чтобы спорить. А про литургию с царицей одновременно назначаемую, скажу, что не для себя стараюсь, больно уж любо крестьянам чувствовать себя к главной службе в империи причастными. Мы тоже расстараемся: вид на себя напустим самый величественный, в наряды облачимся богатые. А сейчас пора по опочивальням расходиться.
Собравшиеся неохотно поднялись со своих мест. Сёстры, следуя этикету, присели перед старшими в реверансе и первыми покинули гостиную. Строев вызвался проводить Остужеву до двери покоев. Никита, дождавшись, когда в коридоре стихнут последние шаги, подхватил жену на руки.
– Что же вы творите, ваше сиятельство! – ахнула Александра. – Негоже князю в святой день супругу прикосновениями тревожить.