Черные вороны 3. Паутина

– Карина… Они что-то говорят? Ты слышишь их голоса?

Она молчала, делая глубокие вдохи, как будто пытаясь сосредоточиться.

– Мне холодно и страшно, я очень напугана. Больно вывернуто предплечье, я почти не могу пошевелиться, а тряпка во рту и на лице душит и мешает видеть… Слышу, как они разговаривают… – ее голос стал практически не слышен, Карина замолчала, как будто прислушиваясь и пытаясь разобрать чужую речь.

– Что именно ты слышишь?

– Они переговариваются, говорят про то, что снайпер чисто сработал. Я не понимаю их… Они то на русском говорят, то на своем каком-то… Про охрану говорят какую-то… Нашу, наверное. Меня скручивают на сиденье лицом вниз и придавливают сверху. Сильно и больно. Держат так какое-то время. Про хвост говорят, что следить надо, чтобы погони не было. Машину крутит на поворотах, я головой ударилась о что-то жесткое, наверное подлокотник двери. Не знаю, сколько времени все это длится. С моего лица сорвали тряпку, и я вижу, что мы уже выехали за город, несемся по трассе. Чувствую запах алкоголя… Сильный… Меня тошнит от него… Они теперь смеются… громко… говорят, что уже скоро начнется веселье. А я не понимаю, почему они схватили меня. Может, они ошиблись. Я же не сделала ничего плохого. Не ругалась ни с кем. Почему они ворвались к нам? Я хотела приподняться, в окно посмотреть, наверное, папа уже едет следом. Сейчас он заберет меня. Нужно потерпеть… – Карина то сжимала руки в кулаки, впиваясь ногтями в кожу ладоней, то разжимала их.

– Один из них, смуглый самый, волосы у него как смоль, схватил меня за коленки и раздвинул их. Я пытаюсь сопротивляться, но мне не хватает сил. Он сжимает мои бедра пальцами, до синяков, мне больно, я боюсь, мне хочется плакать, но держусь. Даже слово сказать боюсь, чтоб не разозлить. Он разрывает ткань платья до талии, а тот, что зажимает мой рот, второй рукой больно хватает за грудь. Я начинаю дергаться… А они смеются еще сильнее. Говорят, что им нравится такая кобылка дикая. Тем интереснее. Что не буду как бревно лежать и эмоции изображать, как шлюхи, к которым они привыкли. Чувствую, как в кожу впивается ткань трусиков, один из них рванул их, материал трещит. Он швыряет их тому, что сидит на переднем сиденье. Они выкрикивают какие-то непонятные слова…

– Карина, попытайся вспомнить их разговоры точнее, опиши все, до последней детали.

– Смуглый говорит с тем, кто спереди… Я слышу, как они говорят о деньгах. О заказе каком-то. Что подфартило им – и потрахаются, и бабла срубят. Потом про указание что-то… что приказали проучить. В живых оставить, но хорошенько потрепать. Урод этот снова оборачивается, пальцы в меня пихает… – голос дрогнул, но Карина зажмурилась сильнее и заговорила быстрее и чуть громче:

– Я напрягаю все силы и мне удается выдернуть ногу из захвата его пальцев. С всей дури бью коленом в челюсть тому, кто ближе. Вырываюсь, выгибаюсь, мотаю головой и начинаю кричать. Меня трясет, я чувствую дикий ужас и отчаяние. Мне кажется, что если я не смогу вырваться сейчас – то непременно погибну. Кричу, уже не думая о том, будут ли они злиться, надеюсь, что это поможет, что кто-то услышит, спасет… Не могу поверить, что все это происходит со мной… что это не ночной кошмар, – Карина заерзала на кресле, вжимаясь затылком в подголовник. Все! Довольно! Пора прекращать все это! Я привстал, но жесткий взгляд врача заставил меня замереть и я услышал его монотонный ровный голос.

– Продолжай, Карина.

Карина сделала несколько рваных вдохов, и, почти не шевеля губами, продолжила:

– Меня обхватывают за шею, сильно сжимают и выгибают голову назад. Я больше не могу кричать, из горла вырывается только хрип. Мне начинает не хватать воздуха, сил сопротивляться становится все меньше. Мои ноги сильно сжали, и тот, сидел на переднем сиденье, тоже хватает за лодыжку. Он кричит кому-то из двоих, чтоб не придушили, что нельзя, что подохнуть сейчас я не должна.

Тот, кто справа, орет и ругается, говорит, что игры закончились и что я нарвалась. Вскрикиваю от резкой боли, я чувствую ее между ног. Он резко ворвался в меня пальцами и двигает ими очень резко и быстро. Я не могу терпеть, скулю, плачу, чувствую, как горячие слезы скатываются по лицу и шее. Между ног жжет, словно огнем. Боже, как же больно. Не могу… не могу… – Карина замотала головой и крепко сжала ноги в коленях.

– Что происходит дальше?

– Он убирает руку, и я могу выдохнуть. Чувствую, как сердце бьется, кажется, сейчас выпрыгнет из груди, и мне хочется плакать. Убежать далеко, чтобы никто не видел, и плакать. Постоянно… Навзрыд… Мне больно. Мне плохо… Я боюсь… боюсь, что это только начало. Он говорит довольным голосом, что все, порвал меня, теперь можно и по-нормальному трахать. Вижу на его пальцах кровь, он подносит их к моему лицу, растирает ее по щеке и опускает руку к груди, – Карина сделала паузу и облизнула бледные пересохшие губы. – Он продолжает говорить, как будто специально, чтобы я слышала и понимала, что они еще не закончили. Что все это – цветочки. Что благодаря мне они получат дохрена денег, что наверное Аллах их наградил за какие-то хорошие дела.

Какой, к дьяволу, Аллах? Итальянцы всю жизнь были католиками. Какой, бл***, Аллах? Я не знаю, какие мысли сейчас сводили меня с ума больше – о том, что я услышал из уст своей малолетней дочери, или о том, что убил я не тех. Не тех, бл***. Что мстили мы не тем. Что мразь, которая все это организовала, еще не подохла, захлебываясь своей кровью. Я взорвусь сейчас нахрен в этом кабинете и разнесу его в щепки. Я не могу больше сидеть и спокойно слушать, как моя дочь задыхается в отчаянии, как плачет. Настя шепнула мне на ухо, что я должен взять себя в руки, иначе только испорчу все. И потом, рано или поздно, придется все начинать сначала. Умоляла меня просто перетерпеть, ведь Карине сейчас не легче. Голос моей дочери, которая, собрав все свои силы, выплескивала сейчас всю свою боль, заставил меня, сжав челюсти и сорвав верхние пуговиц рубашки, слушать дальше.

– Они опять смеются… черт, ну почему они постоянно смеются? Мне хочется заткнуть им рты.. Пусть умолкнут… Этот их смех пугает меня еще больше. До ужаса. Не надо, пожауйста… ну хватит… Ну что им от меня нужно?

Тот, кто держит сзади, сильно стискивает мне грудь, выкручивая сосок, сжимая его так, что у меня на глаза наворачиваются новые слезы. Мне кажется, я задохнусь от них сейчас. Мне трудно дышать… Потому что понимаю уже, что выхода нет. Не спасет меня никто. Не приедет папа… вряд ли он вообще знает, что я здесь… и что со мной делают…

Смуглый перекидывает мою ногу через себя и наваливается сверху. Возится со своими штанами, и я снова кричу. Пытаюсь его укусить, долблюсь затылком в того, кто держит сзади. В этот раз меня хватают за волосы, выдирая их с корнем, а тот, кто сидит спереди, удерживает мое колено, раскрывая меня тому… смуглому. Он упирается в меня.. Он крепко держит за бедро и тычет в меня свой член. Его рожа нависла над моим лицом. Я даже вижу капли пота, которые выступили на его лбу… Они катятся по его щекам и мне противно… Что он прикасается ко мне… потный, мокрый, с вонючим дыханием… От него несет перегаром… Мне тяжело, он навалился на меня всем своим весом, пыхтит, закатывает глаза, и я вижу, как его лицо то приближается, то отдаляется в такт его движениям… Я хочу умереть… да… прямо сейчас… Я не хочу жить… Я хочу, чтобы они оставили меня в покое… Пусть все это закончится… Боже-е-е, за что? Забери меня, если ты есть… Забери… помоги… – Карина содрогнулась и голос ее сорвался, прерываясь тихими всхлипами.

Доктор опять посмотрел в мою сторону и, вытянув руку вперед, дал понять, что вмешиваться нельзя. Не сейчас. Когда львиная доля пути пройдена. Не навредить… вот что сейчас нужно. Терпи, Андрей. Терпи. Это справедливая плата за то, что не смог тогда защитить и быть рядом. Так будь сейчас, хотя бы так, но раздели все это с ней. Ее горе, боль, страх и отчаяние, которые теперь станут общими. По-настоящему.

Врач сделал небольшую паузу, но уже через несколько секунд продолжил.

– Карина, ты в безопасности, говори дальше.

– Он слезает с меня и вытирается обрывком моего платья. Тот, кто сидит впереди приказывает сворачивать в лес. Мы останавливаемся. Они опять смеются. Выкрикивают что-то и матерятся. Через минуту он занимает место первого, только теперь тот, кто сзади, разворачивает меня к себе лицом и тоже расстегивает штаны. Мои руки стягивают ремнем безопасности, и я уже ничего не соображаю. Ничего не вижу и не понимаю. Все их лица смазались, я закрыла глаза и просто молчу. Не буду кричать, не издам ни звука больше. Мне не поможет это. Не спасет. Скорее, их подзадорит. Но я больше не дам им этого удовольствия. Я лежу словно кукла. Не двигаюсь. Не издаю ни звука. Терплю боль, кусаю себя за щеку, только чтобы продержаться. Еще один толкается в меня, а второй фотографирует и пьет что-то из бутылки. Они опять на своем говорят. Да я и не пытаюсь слушать. Какая разница уже… Слышу, как звонит телефон и смуглый отвечает. Он доволен, по голосу слышу, что разговор эмоциональный. Но не понимаю ни слова… кроме имени Ахмед…

И в этот момент умереть захотелось мне… Словно я стою на каменной горе и она начинает осыпаться, разваливаться, а я лечу головой вниз.. Только это уже не имеет значения… Я лечу и понимаю, что теперь единственное, что меня ждет – это пропасть… мрак… тьма… и я так и не достигну их дна. Никогда. Задыхаясь и корчась от боли. Пока не сгною его и всю его семью. Камня на камне не оставлю от его дома. Сотру с лица земли любое упоминание. И пока хоть кто-то из его близких будет жить – я тоже не подохну, потому что месть – вот что теперь будет заставлять меня жить…

***

Врач уловил мое состояние и понял наверное, что на этот раз сдержать меня не получится, что с сеансом лучше заканчивать. Он вывел Карину из гипноза, а я вскочил со стула, чтобы в тот момент, когда она открыла глаза – я был уже рядом. Хотя бы сейчас… Она открыла глаза и несколько секунд пыталась сфокусировать взгляд. А потом, придя в себя, разрыдалась и опять бросилась мне в объятия. Дьявол, мне казалось, что я сейчас и сам не смогу удержаться. Девочка моя… Маленькая… Что же тебе пришлось пережить. Перетерпеть. Не сломаться… Она уткнулась лицом мне в грудь, и я сжал ее столь крепко, словно последний раз в жизни. Хотелось спрятать от всего мира. Чтоб не видел никто. Чтоб не посмел обидеть больше. Не дам. Не позволю. Она продолжала плакать, а я не размыкал объятия, боясь пошевелиться, готов был сидеть тут на корточках целую вечность, лишь бы ей стало хоть немного легче. Врач с Настей тихонечко вышла из кабинета, оставляя нас наедине. Я не знаю, сколько времени прошло. Сейчас его для меня не существовало… Мы просто молчали, она рыдала, а я молчал, терпеливо ждал, пока она произнесет хотя бы слово. Боялся сказать что-то не то. Испортить окончательно. Просто молчаливая поддержка, как безмолвное обещание, что я всегда буду рядом. Чувствовал, что ее плечи перестали вздрагивать, плач становился все тише, ее тело обмякло, и я подхватил ее на руки. Она склонила голову на мое плечо и обвила руками шею.

– Папа, ты же больше не уйдешь?

– Никогда… Никогда не уйду… Клянусь….

Я нес ее на руках и, проходя мимо врача и Насти, уловил ее жест – она приложила руку к уху, давая понять, что перезвонит и расскажет, что делать дальше. Сейчас говорить о врачебных рекомендациях совсем не время. Я отнес Карину к машине, она захотела лечь на заднем сиденье, ссылаясь на усталость. Свернулась там калачиком и смотрела в одну точку, а я, выжимая педаль газа, тронулся с места. Не зная, что нас ждет дальше.

Посмотрел на беззвучный сотовый и увидел, как мигает индикатор пропущенных вызовов. Этот чертов аппарат надоел мне до тошноты. Хотелось вышвырнуть его через окно, ни с кем не разговаривать, потому что я давно забыл уже, что такое хорошие новости. Постоянные проблемы, дела, форс-мажоры, чужие просьбы и вынужденные одолжения. Я хотел побыть с дочерью. Отвезти ее куда-то далеко, в маленький домик в горах, где тишина может свести с ума кого угодно, но не нас. Сейчас она была нам нужна. В ней – настоящая истина. В ней наша возможность услышать самих себя и понять, что важно… Только один взгляд на дисплей – и отключу. Решил уже. Только увиденное заставило напрячься – это был звонок из больницы.

– Я слушаю…

– Андрей Савельевич, Вы должны приехать в больницу. Немедленно.

– Что произошло?

– Ваш отец мертв. Его убили. Прямо в палате….

Глава 6. Андрей

Мне казалось, что все, что происходит сейчас вокруг, не может быть реальностью. Не может. Так, будто ты находишься в каком-то гребаном зеркальном лабиринте, липкой паутине, мечешься, бежишь куда-то, суетишься, но все это – чья-то изощренная и тщательно продуманная игра. Игра человеческими жизнями. А мы, как пешки, снуем по этим коридорам, комнатам без окон и с сотней выходов, не зная, куда свернуть и что нас ждет в следующую секунду. Я не мог отделаться от ощущения нереальности происходящего. Потому что ни я, ни Карина не успели еще отойти от того, что происходило в кабинете врача, и тут этот звонок… “Приезжайте немедленно, Андрей Савельевич, Ваш отец мертв… Его убили…”

Убили, бл***!!! Под носом у десятков людей, охраны, среди белого дня… Что за ересь? Только они повторили это несколько раз. Он мертв. Еще утром все было иначе. Иначе, вашу мать. А сейчас все походило на чертовы руины, гребаный конец света, а ты среди всего этого хаоса пытаешься куда-то убежать, найти какое-то решения, делаешь вид, что ты бл***кий супермен, который спасет этот рассыпающийся в пепел мир.

Когда положил трубку, Карина сразу подскочила, поняла, что что-то произошло. Хотя я произнес всего несколько слов. Она просто знала это. Я сказал, что ничего серьезного, всего лишь очередные неполадки в делах, но она не поверила. Чувствовала… Промолчала, несмело кивнув… только мы оба понимали – скрывать это вранье долго не получится. Когда приехали домой, вошли внутрь, практически не разговаривая. Чувство опустошающего отчаяния после сеанса гипноза отнимало и силы, и желание думать о том, как быть дальше. Придет время, и оно ослабнет, отпустит из своих тисков, а сейчас нам осталось довольствоваться только надеждой. Хрупкой, слабой, неокрепшей. Но самое главное, что она у нас появилась… Лишь она позволяла сейчас держаться. Я крепко обнял дочь, так, словно больше всего на свете боюсь отпустить ее хоть на мгновение. Мы стояли посреди комнаты, все так же боясь нарушить тишину, пока мой сотовый опять не позвонил. Словно напоминая, что время вышло. Нет его больше. Я поцеловал Карину в макушку, а она пообещала, что выпьет снотворное и поспит, сам же пулей вылетел в сторону больницы.

Ехал и повторял сам про себя, что это какая-то ошибка, недоразумение, этого просто не может быть. Сколько людей говорят себе эти глупые слова, в которых скрыта последняя надежда, хотя каждый знает, что это самообман. Оттянуть еще немного время, оставить для себе эти несколько минут… чтоб подышать, потому что потом все рухнет. В один момент…

Я наконец-то взял в руки телефон. Ненавидел сейчас этот чертов аппарат, я, бл***, готов был разбить его вдребезги, словно от этого может что-то измениться. Я, черт возьми, не хотел больше никаких новостей. Более двадцати неотвеченных от Макса. Что за… Вспомнил потом, что во время сеанса выключил звук в телефоне. Представляю, в каком котле из мыслей и догадок варился брат эти пару часов. Набрал и уже знал, что на меня сейчас выльется поток брани… Кричи, Макс, кричи. Мне это нужно сейчас. Потому что потом орать будет трудно, каждый звук застрянет в глотке липкой глиной.

– Да, Макс….

– Граф, бл****. Я не знаю, что я с тобой сделаю, когда увижу, ты какого хера не на связи?

– Потом… все потом. Сейчас в больницу. Срочно.

– Да, вот точно в больницу. Она нам сейчас, я чувствую, понадобится. Я места себе не нахожу. Что у вас там, бл***, происходит?

– Ты прилетел уже?

– Да, и ни с кем из вас не могу связаться.

– Езжай в больницу. Прямо сейчас. Не телефонный разговор…

***

Меня отправили на нижний этаж и, проходя по темным коридором, я чувствовал, как тело сковывает холод. Не от того, что здесь сыро и температура воздуха ниже, чем наверху, а потому что дыхание смерти всегда окутывает нас морозной белой дымкой. Парализуя тело, выбивая из головы мысли, выковыривая из сердца все чувства, кроме одиночества. Его вдруг ощущаешь настолько остро, что мертвым становится весь мир. Потому что именно сейчас никто и ничто не имеет значения. Есть только ты, твое горе и тот, кто забрал с собой часть тебя самого. Это понимаешь только когда теряешь… Я потерял… в очередной раз…

– Смерть наступила час назад. Его отключили от аппаратов жизнеобеспечения. Все зафиксировала камера… – голос врача звучал как-будто из подземелья.

– Возле его палаты круглосуточно стояла охрана. – Я чувствовал, что наконец-то пустота внутри уступает место ярости. Схватил врача за халат и, резко дернув на себя, прошипел. – Как это могло произойти?

Он испугался, глаза забегали, и он, судорожно сглатывая слюну, попытался мне ответить.

– Господин Воронов, посмотрите видео… там… там все видно… Я не виноват… отпустите… умоляю.

Я отшвырнул его от себя и быстрым шагом направился к выходу. Мы зашли в лифт, и я с отвращение смотрел на дрожащую руку доктора, который нажимал на кнопку с цифрой три. Боится, мразь. Понимает, что есть от чего. Мы вошли в небольшую комнату, где все было готово для того, чтоб пересмотреть запись с камеры наблюдения.

– Секунды бежали, но ничего не происходило. Отец лежал неподвижно, глаза закрыты, исхудал до неузнаваемости. Так прошло несколько минут, пока дверь не отворилась и в палату не зашла Дарина… Она подошла к отцу, наклонилась к его лицу, словно шептала что-то… а потом схватила его за волосы и плюнула прямо в лицо, после чего отошла, утирая губы тыльной стороной ладони и смазывая помаду. Что это, бл***, за дрянь? Кровь хлынула к голове, вызывая резкую боль в висках, и я резко вскочил, не понимая, что происходит. Швырнул стул и, резко оборачиваясь, пошел в сторону охранника, который нажал на пульте кнопку, чтобы остановить запись.

– Что за херню вы мне тут показываете? Это что за дешевка? Жить, бл***, надоело. К Ворону захотели? Вырвал пульт из его рук и, приподнимая за воротник, прижал к стене. – Кто приказал склепать это дерьмо? Кто? Отвечай, пока у тебя есть язык… потому что потом я его своими руками вырву!

– Ан-ан-андрей… – задыхаясь и заикаясь, он покрылся потом и покраснел в один миг, словно его кожу ошпарило кипятком… – вы можете проверить… это не подделка… смотрите дальше….

– Проверять? Ты, дрянь, что мне подсунуть собрался? – ударил кулаком в живот, а когда тот согнулся, обхватив себя руками, добавил локтем между лопаток. – Молись, потом некогда будет… Ты не жилец больше.

Я включил плей и оторопело смотрел, как Дарина, отключив все аппараты, смела с прикроватной тумбочки все вазы с цветами и рамку с семейным фото, с которой Сава в последнее время не расставался. Она подбежала к ней и начала с остервенением топтать, разбивая помутневшее стекло каблуком и разламывая оклад на щепки. Дальше сорвала с отца простынь и глумливым вычурным жестом бросила ее на пол. Она вытерла о ткань подошвы сапог. С утра лил дождь, и простынь на полу покрылась мокрыми грязными следами. После этого она совершенно спокойно, не спеша, вышла из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь…

Я сжимал пальцами переносицу и, в сотый раз пройдя из одного конца комнаты в другой, опять и опять пересматривал эту запись. Я связался с охраной, которая вела ее с самого утра. От дома и по всему пути. Они отчитались за каждую минуту… Все факты свидетельствовали против нее. Только сейчас я был готов опровергнуть все что угодно, даже то, что видел собственными глазами, признать себя сумасшедшим, сознаться в зрительных галлюцинациях, временном помешательстве – но только не поверить в очевидное. Нет! Это невозможно! Никогда в жизни она не поступила бы так. Только не Дарина. Мы не могли так ошибиться… Это же моя сестра… В этом нет никакого смысла. Нет причин. Нет мотива. Тем более делать это настолько демонстративно, открыто, не скрываясь. Нет… мы проверим эту запись. Это гребаная фальшивка. Фикция. Она сама все объяснит… Да… нужно найти Дарину, организовать похороны отца, а потом найти ту мразь, которая устроила этот бл***ий фарс.

– Артур, поднимайся сюда… Заберешь сейчас одну запись, проверишь ее на монтаж и узнаешь, откуда она могла взяться. Макс подъехал? Хорошо..

***

Макс

Я просто смотрел на экраны мониторов и не мог выдохнуть. Я окаменел. Весь. От кончиков пальцев до кончиков волос. И рядом брат, такой же каменный. Мы смотрим на застывшую картинку с разбитой фотографией и оба не можем сказать ни слова. Я стук наших сердец слышу в этой тишине. Она, сука, живая, как подлая, уродливая тварь, ползает по узкой комнате и опутывает нас двоих паутиной. Я ее кожей чувствую, как тянется вдоль тела, наматывая адские круги. А там время остановилось на наших лицах под разбитым стеклом, и на нем капли грязной воды. Мы эти кадры раз сто пересмотрели. Я, как невменяемый, просил еще и еще, по телу пот холодный ручьями, сердце бьется то быстро, то медленно, а мне хочется, чтоб оно заткнулось. Просто заткнулось хотя бы на пару минут, чтобы я думать мог, чтоб мозги начали работать, а они каменные, как и все тело.

Один удар – и ты, может быть, еще стоишь на ногах, сплевываешь кровь, шатаешься, но стоишь, а вот два одновременно поставят на колени кого угодно, и я чувствовал, что упал. Скрутило меня, и разогнуться не могу. Еще нет осознания, нет восприятия происходящего, только кадры перед глазами и это проклятое окаменение. Знаю, что надо что-то делать, орать хочется и голоса нет. Потому что я впервые не могу понять «ЧТО ДЕЛАТЬ?» Я не могу выпутаться из этой гребаной паутины. Мертвый отец в палате, укрытый с головой простыней, бледный как смерть брат рядом, а на кадрах то самое мое счастье жизнь нашу крошит каблуком сапога. Цинично так. Размеренно. И потеки грязи на стекле остаются. Грязные слезы сожалений.

Это фальшивка. Не могла она. Кто угодно, бл**ь, мог, но не она. Я же знаю её. Я же её знаю. Лучше, чем себя. Мою девочку. Чувствую её. Уловить настроение могу по взмаху ресниц. Слезы вижу, когда она сама еще о них не знает. Что снится знаю, по дыханию чувствую, когда спит у меня на груди.

Это какая-то мразь подделала, и когда я эту мразь найду, я от нее мясо по кусочкам отгрызать буду. Зубами. Пока до костей не обглодаю. На живую. За вот эти минуты, когда мы оба с Графом подыхаем стоя, когда рыдаем молча и орем немыми ртами, зашитыми тем самым окаменением. Ни звука не слышно, а у меня от нашего крика барабанные перепонки лопаются, и голова разламывается на части.

– Простите.

Мы оба вздрогнули, но не обернулись.

– Тело в морг пока заберем? Или вы еще хотите зайти к нему?

Я медленно повернулся к врачу, не пойму, о чем он. Вроде слышу хорошо, а понять не могу.

– Куда забрать?

– Тело вашего отца в морг.

А мне кажется, он что-то странное говорит. Не про Ворона. Не про нас вообще. Андрей глухо сказал, чтобы увозили пока и чтоб никаких ментов. Чтоб ничего не просочилось за стены больницы. Ничего о насильственной смерти.

Смерти. Я словно впервые услышал это слово. Оно вдруг стало каким-то объемным, похожим на кусок льда, и меня от него морозить начинает. Словно в руках его держу, а выбросить не могу, оно к пальцам примерзло.

Врач перепугано и быстро кивал, а я на них обоих словно сквозь рваные куски тумана смотрю и все еще ничего понять не могу. Он вышел, а Андрей подошел к мониторам и вырубил изображение. И как насмешка они погасли не одновременно, а по очереди каждый.

– Пойдем на воздух выйдем, брат. Хреново мне тут. Дышать не могу.

Вышли во двор больницы, вроде солнце светит, а мне темно. Хочется руки протянуть и в темноте выключатель найти, чтоб снова свет появился. Это бред какой-то. Кошмар затяжной или фарс.

Закурил, на автомате Андрею предложил. Брат тоже сигарету взял. У обоих руки ходуном ходят так, что зажигалка не срабатывает.

– Следы тут обрываются… – голос Андрея, как чужой, хриплый, севший, – она словно не вышла из больницы. Уже все вверх дном перевернули. Но нет её. Переоделась, видно, и либо с черного хода, либо наши вообще не узнали. Сотовый по-прежнему вне зоны. Город прочесывают. Пока глухо.