Любовница Президента

машина свернула на проселочную дорогу в сторону леса.

– — Куда мы едем, Петр? – — дрожащим голосом переспросила я.

– — Тебе страшно?

Кивнула и стиснула руки в кулаки.

– — Правильно, так и должно быть. Я очень хотел бы, чтоб тебе было

страшно.

– — Зачем тебе это? – — тихо спросила я. – — Зачем ты постоянно мучаешь

меня?

– — Наверное, потому что мне это доставляет удовольствие? – — совершенно

невозмутимо переспросил он и приоткрыл окно. – — Люблю лесной воздух.

Особенно в хвойном лесу. Когда я был ребенком, я мечтал сходить в

хвойный лес, собрать шишек и сделать из них поделки для своей матери.

– — И…ты их делал?

– — Нет. Тогда нет.

Сказал, как отрезал, и снова посмотрел на меня.

– — Как ты думаешь, зачем мы едем в лес?

Мне становилось все страшнее, а выражение его лица нравилось все меньше.

Казалось, все его черты заострились, а губы нервно подёргиваются. Как

будто он что— то предвкушает. И мне вдруг четко и ясно становится

понятно, что меня здесь ждет нечто ужасное. Скорее всего, мучительная

смерть.

– — Не надо.

Как— то очень жалобно пропищала я, а он рассмеялся. Его явно забавлял мой

искренний ужас. У меня странное ощущение, что в этот раз будет хуже, чем

в пустыне, что там все только начиналось, и теперь он входит во вкус, и

я на втором уровне игры этого сумасшедшего маньяка, в которого меня так

угораздило. Он так профессионально и утонченно подминает меня под себя,

давит ментально, что я понимаю, насколько ничтожны все мои попытки

сопротивляться.

И это тот человек, который берет мое тело, который ласкает меня, который

выдирает из меня бешеное наслаждение, он же смотрит на меня взглядом палача,

и я знаю, что наказание последует непременно. И он к нему готовился.

Тщательно, продуманно. Никто и ничего мне не простил. Все эти дни, когда

был ласков со мной, он не переставал помнить о том, что придумал для

меня новые пытки.

– — Не нервничай, Марина. Рано начала нервничать. Расслабься, отдохни в

дороге. Может, ты хочешь пить? Или достать для тебя шоколадку?

Похоже на вопрос «нет ли у вас последнего желания». И я вдруг понимаю,

что оно есть. И это желание, чтобы он меня поцеловал, прижал к себе.

Успокоил меня теплом своего тела, и я поверила, что это не поездка на

тот свет вместе с самим дьяволом на пару.

– — Хочу…

Ответила несмело.

– — И чего же ты хочешь?

– — Твои губы.

Приподнял одну бровь, затем протянул руку и взял мое лицо за подбородок,

всматриваясь мне в глаза своими страшными, светло— синими глазами. Там

штиль....но обычно затишье всегда бывает перед самым страшным ураганом.

И меня слегка потряхивает от страха.

– — Так возьми их сама, если хочешь.

Взгляд тяжелый из— под широких век. Я подалась вперед и коснулась губами

его губ. Безответно. Он даже не пошевелился. Я обняла своим ртом сначала

верхнюю, затем нижнюю. Провела по ним языком. Айсберг оставался

совершенно равнодушным, и меня заражало его холодом.

И я больше не хочу никуда ехать. Я хочу, чтобы это наказание свершилось

здесь и сейчас. Пусть заставит напряжение лопнуть, а не сводит с ума

ожиданием. Но нет, он ведь смакует мой ужас, он ловит, считывает,

сжирает его с моего лица, и я вижу искорки удовольствия в его глазах и в

спрятанной в чувственном влажном рте улыбке.

У меня в голове мелькает вдруг мысль о его жене. С ней он так же жесток,

с ней он так же играет в эти ужасные психологические игры и мучает

ее…Скорее всего, нет. Скорее всего, с ней он нежный и любящий супруг.

Он заботится о ней, называет ласковыми словами, дарит подарки по

праздникам и никогда не вывозит в лес умирающую от ужаса.

Машина останавливается в густоте почти непроходимых хвойных зарослей.

– — Как же ты вся трясешься. Тебе холодно?

Киваю. На самом деле мне очень страшно. Он выходит из машины, подает мне

руку и ведет за собой. Я оглядываюсь на водителя, но он сидит в своей

кабине за своими затонированными стеклами. Если меня будут убивать, он

так там и останется и ни разу не вмешается. Потом они вместе меня тут

закопают.

Я близка к истерике. Мне уже не просто жутко, я в панике и готова

броситься бежать.

– — Перестань подпрыгивать и дергаться. Иди спокойно. Прояви уважение.

– — К кому? К кому мне его проявить?

– — К мертвецам…

Айсберг выводит меня на поляну, и я с ужасом вижу на ней несколько

холмов. Так похожих на могилы. Я торможу, хватаюсь за его руку, трясу

головой. Я не хочу идти дальше, но он хватает меня за плечо и тянет

насильно. Подтаскивает к первому холму.

– — Здесь покоится Гройсман! Да…великий, услужливый и умный Гройсман,

который решил помочь тебе уехать. Который думал, что я настолько глуп,

что не раскрою его идиотскую авантюру с машиной. Думал, что я не знаю,

как он ворует еду у меня из— под носа. Я столько раз прощал его за его

преданность…но не в этот.

Сотрясаясь всем телом, я смотрела на холм и почти плакала от ужаса. Он

подтащил меня ко второй могиле.

– — Здесь покоится с миром начальник охраны. Вон там его помощник. А там

водитель грузовика. И милая Эллен, которая проспала твой побег, а теперь

упокоилась вечным сном.

Потом схватил меня за шиворот, и я почти закричала, а он потащил меня

куда— то в сторону, хрипло шипя у меня над ухом.

– — Все они расплатились за твою выходку, она стоила им жизни, и за

это…за это тебе самой придется долго и нудно расплачиваться.

Он подтащил меня к деревьям и толкнул в их сторону. Я увидела на пеньке

ножницы, веревку и тюбик. О Боже....он меня повесит? Здесь в лесу? Я

медленно обернулась к нему, чувствуя, как дрожит мой подбородок и

катятся слезы по щекам.

– — Пожалуйста…не надо…я больше не сбегу от тебя.

– — Конечно, не сбежишь. Сейчас ты начнешь рвать хвойные ветки, собирать

шишки и делать поделки. Ты сделаешь ровно пять венков, разложишь их на

могилах, и мы поедем дальше. Чем быстрее сделаешь, тем быстрее уедем.

Пока я плела эти венки и колола пальцы до крови, он стоял и курил, глядя

прищурившись на то, как мои окоченевшие пальцы приклеивают шишки, как

связывают ветки веревкой. Ничего более ужасного я в своей жизни никогда

не делала. Словно погрузилась в страшный сон и не могу проснуться,

словно я, как жертва извращенного маньяка не верит во все происходящее и

пытается вынырнуть из марева кошмара. Меня трясет от холода, от

истерики, от ужаса. Еще никогда я не боялась его настолько, насколько

испугалась сегодня. И я не верила, что для меня на этом все закончится.

Не верила, что теперь отпустит и больше не накажет. Мне казалось, что

это только начало…Ужасно хотелось взмолиться и прокричать «ХВАТИТ».

Хватит сводить меня с ума, пугать, ломать, крошить в щепки. Он словно

знает, что именно причинит мне такую сильную боль, и причиняет ее, давит

на чувство вины, жмет на все мои болевые точки. Я вспоминаю, как говорил

о нем Глеб…говорил, какой он ужасный человек. Мертвый Глеб…его тоже

убили из— за меня. Я во всем виновата. Как черная вдова, я приношу

несчастья всем, кто меня окружает. Как будто я – — это вселенское зло, к

которому нельзя прикасаться. Мне было жаль их всех. И Гройсмана, и

Эллен, и ее маленькую собачонку. Из— за меня погибли люди. Из— за меня они

лишились жизни. Кто знал, в каких мучениях и в каком ужасе они умирали.

– — Вот здесь…кто здесь? – — дрожащим голосом спросила я, укладывая

последний венок, ничего не видя из— за слез.

– — Какая разница? Когда ты их всех подставляла, тебя не волновало, кто

из них умрет первым. Моя маленькая девочка думала только о себе, правда?

– — он погладил меня по голове успокаивающим жестом, а я всхлипывала и

тряслась всем своим телом. – — Маленькая, глупая малышка, которая решила

сбежать от самого Сатаны. Ну все. Мы закончили и теперь поедем домой.

– — Ты…ты правда убил Эллен?

– — Что ты, милая, – — как же красива его умопомрачительная и почти нежная

улыбка, – — это ты ее убила. Ты подсыпала ей яд в чашку, и она умерла.

– — Нннннет…это было снотворное. Всего лишь маленькая доза.

– — Это был яд, моя маленькая, – — он погладил меня по щеке и закутал

посильнее в шубу, – — ты вынесла ей приговор, ведь она отвечала за каждый

волосок на твоей голове собственной жизнью. И проотвечалась.

– — Неееет…ты не мог, ты…же чудовище!

Я попыталась вырваться, но он сдавил мои плечи.

– — Чудовище у нас ты. Глупое, несуразное, не отвечающее за свои

поступки, чудовище…только от слова Чудо. Потому что ты не

страшная…ты до безумия смешная.

И он усмехнулся. Зло, неприятно. Как сам дьявол.

– — Ты их убил и тебе смешно?

Ужаснулась я.

– — Ты, а не я. А теперь спектакль окончен. Поехали.

– — Теперь ты убьешь меня? Не хочу никуда ехать. Не надо, Петр,

пожалуйста.

И мои глаза встречаются с его ледяными синими безднами. И я не понимаю,

как можно хотеть избавиться от чьей— то власти, мечтать сбежать, мечтать

вырваться из плена и в тот же момент быть настолько зависимой, настолько

прошитой его дьявольской харизмой, его бешеной властностью и

покорностью. Висеть на поводке его воли и жадно смотреть снизу вверх в ожидании внимания.

– — Поехали!

Скомандовал и затолкал меня в машину.

– — Не надо…я больше не сбегу. Не надо.

– — Марина. Посмотри на меня. Прекрати истерить. Мы просто уезжаем

отсюда.

Схватил меня за лицо и развернул к себе.

– — Прекрати. Меня это раздражает. Просто успокойся.

Мне так хочется ему поверить, что все позади, и теперь мы вернемся

домой. В тот старый особняк. И я забуду обо всех кошмарах, обо всем, что

происходило. Но как забыть, если там больше нет Эллен…нет Гройсмана

и…Я снова разрыдалась и вдруг услышала его голос прямо у меня над

ухом.

– — Сними трусы.

Качнула головой, а он с нажимом повторил.

– — Подними юбку и сними с себя сапоги, колготы и трусы.

Нет....только не здесь и не сейчас. Не после пережитого ужаса, не после

всего, что он заставил меня испытать. Но там внизу живота сладко заныло,

и тело помимо воли отозвалось на его голос.

То, что он со мной делал потом, было изощрённой пыткой – не столько тела, сколько разума. Он играл со мной, как виртуозный кукловод, дёргая за ниточки боли и удовольствия, унижения и наслаждения. Хвойная ветка, его голос, его пальцы – всё было оружием. Он заставил меня просить, умолять, ненавидеть себя за собственную слабость и сломаться от его прикосновений, рыдая от стыда и бессилия.

Когда всё закончилось, я лежала, опустошённая и раздавленная. Убитая не его жестокостью, а своим собственным предательством – предательством тела, которое подчинялось ему вопреки всему.

– — Самый верный способ прекратить истерику – это секс. – — сказал и

приоткрыл окно, выбивая из пачки сигарету, доставая ее зубами и

закуривая. – — Качественная стимуляция или жесткий трах, это не важно. Ты

всегда готовая и текущая, как бы ты это не отрицала. Моя. Вещь. Ты мне

нравишься, Марина. Будь иначе. Там было бы на один холмик больше.

Скорее, холодно констатирует факты и выпускает струйку дыма в окно, а я

смотрю на его руки и меня ведет от понимания, что только что эти длинные

и мощные пальцы вбивались в мое тело по самые костяшки, и я бешено

орала, кончая ему на ладонь и думая, что достигла своего края. Своей

границы безумия.

– — Оденься, мы почти приехали.

И я одеваюсь вся красная. Пунцовая под его холодным взглядом…взглядом,

который несколько минут назад сжигал меня в хлам. Я натянула колготки,

надела сапоги, одернула подол платья, только ворот остался разорванным,

и мне пришлось прикрыться шарфиком.

Машина подъехала к воротам, они медленно распахнулись, и первое, что я

увидела – — это Гройсман. Гройсман, рубящий дрова во дворе. Я смотрела на

него застывшим взглядом, смотрела, как он разламывает в щепки бревна,

как поднимаются его руки с топором и опускаются на колодку. Мне не

кажется? Или я схожу с ума? Я, наверное, лишилась рассудка. Это не может

быть он…его же убили, он же…это он меня вывез, он делал мне

документы, он…

– — Выходи из машины, Марина. Мы приехали.

Я нервно оборачиваюсь ему вслед, смотрю, как летят в разные стороны

щепки, и ничего не понимаю. Пока не вошла в дом и не увидела плывущую

мне навстречу Эллен с псиной на руках.

В эту секунду мои нервы не выдержали, и я поплыла, тяжело осела и упала

на пол, погружаясь в черноту обморока.

_____________________________________________________________

1 – — Известные названия искажены намерено в связи с новыми правилами и

законами (прим. автора)