Тени невидимого

Волков выстрелил. Пуля угодила в существо, но оно лишь покачнулось, не издав ни звука. Иван бросился к столу, схватил амулет и побежал. Существо следовало за ним, его шаги гулко отдавались в коридоре. Он спустился в гостиную, где Фома уже проснулся и смотрел на него с ужасом.

– Барин, что это?! – закричал кучер.

– Бери лошадей! Уходим! – крикнул Волков.

Они выбежали во двор, но пурга не утихала. Лошади рвались из упряжи, а тень появилась в дверях усадьбы, медленно приближаясь. Иван понял, что бежать бесполезно. Он повернулся к существу, сжимая амулет.

– Чего ты хочешь?! – крикнул он.

Шепот ответил: «Верни мне… мою дочь…»

Волков вспомнил рассказ Фомы. Анна, дочь графа. Неужели она была частью ритуала? Он посмотрел на амулет и заметил выгравированные на нем буквы: «А.Д.». Анна Долгорукая.

В отчаянии он швырнул амулет в снег. Существо взвыло, и в тот же миг пурга стихла. Тень растворилась, словно ее никогда не было. Фома упал на колени, шепча молитвы, а Иван стоял, глядя на место, где исчез амулет.

Наутро они добрались до станции. Волков доложил в Петербург, что артефакт уничтожен, но не упомянул о тени. Он вернулся к службе, но каждую зимнюю ночь, когда ветер завывал за окном, ему чудился шепот: «Иван…»

Усадьба Долгорукого сгорела той же зимой. Говорили, что пожар начался сам собой. Но в Тверской губернии еще долго шептались о тени, что бродит по тракту, и о молодом офицере, который смотрел в глаза самой тьме – и выжил.

Туман стелился по земле, словно призрак, укутывая усадьбу Волковых в холодное, сырое покрывало. Старый дом, окруженный вековыми соснами, скрипел под порывами осеннего ветра, будто жаловался на свою заброшенность. Свет в окнах едва пробивался сквозь плотные шторы, а тени внутри казались живыми, шептались, двигались.

Алексей Волков, молодой наследник некогда славного рода, вернулся в усадьбу после долгих лет в столице. Петербург закружил его в вихре балов, карт и сплетен, но письмо от старого управляющего заставило его бросить всё. «Ваша матушка нездоровится, господин. Приезжайте немедля. Здесь… неспокойно», – гласила записка, написанная дрожащей рукой.

Ночь встретила Алексея промозглым холодом. Кучер, бородатый мужик с глазами, полными суеверного страха, отказался подъезжать ближе к воротам, высадив барина у опушки. «Нечисто там, ваше благородие», – пробормотал он, хлестнув лошадей. Алексей, сжимая трость, шагнул в темноту.

Внутри усадьбы пахло сыростью и чем-то сладковато-гниющим. Мать, Елизавета Петровна, лежала в своей спальне, бледная, с запавшими глазами. Она едва узнала сына, шептала бессвязное: «Оно… оно в стенах… оно знает». Доктор, сухонький старичок в пенсне, только разводил руками. «Нервы, батенька, нервы. И, возможно, лихорадка». Но Алексей видел, как доктор торопливо крестился, уходя из комнаты.

Ночью дом ожил. Сквозь сон Алексей слышал шаги – медленные, тяжелые, будто кто-то бродил по коридору, останавливаясь у его двери. Скрежет, похожий на когти, царапающие дерево, заставил его вскочить. В темноте, освещенной лишь слабым лунным светом, он заметил тень – высокую, сгорбленную, неподвижно стоящую в углу комнаты. Сердце заколотилось. Он зажег лампу, но тень исчезла, оставив лишь холод в груди.

Утром он расспрашивал прислугу. Горничная, девчонка с косичками, заикаясь, рассказала о «господине в черном». «Он приходит, когда луна полная. Стоит у пруда, смотрит на дом. А потом… пропадает». Управляющий, седой как лунь, отводил взгляд, бормоча о старых долгах и проклятьях. «Ваш дед, господин, связался с нехорошими людьми. Говорили, продал душу за богатство. И теперь оно за нами следит».

Алексей не верил в бабьи сказки. Он обыскал дом, чердак, подвал. В библиотеке, под слоем пыли, нашел дневник деда. Страницы пестрели именами, цифрами, странными символами, похожими на руны. Последняя запись гласила: «Я видел его. Он требует плату. Прости, Елизавета». Алексей почувствовал, как волосы на затылке шевелятся.

Ночью шаги вернулись. Теперь они были ближе, увереннее. Дверь в его комнату скрипнула, хотя он запер её на ключ. В темноте что-то шевельнулось – не тень, а фигура, высокая, в длинном сюртуке. Лица не было видно, только глаза – белесые, пустые, как у мертвеца. Алексей закричал, но голос утонул в ледяной тишине. Фигура шагнула к нему, и мир погрузился во тьму.

Утром прислуга нашла его в постели, живого, но с седыми висками. Он не говорил, только смотрел в пустоту. Елизавета Петровна умерла в ту же ночь, с улыбкой, будто освободившись. Усадьбу вскоре забросили. Местные обходили её стороной, шептались о тени, что до сих пор бродит у пруда, ожидая новой платы.

Заяц в метели

Снег хрустел под сапогами, а мороз кусал щеки, пока тройка неслась через зимний лес. Ветер завывал, будто стая волков, и сучья голых деревьев цеплялись за полог саней, словно когти. Иван Сергеевич, земский врач, кутаясь в шубу, хмуро смотрел на дорогу. Его вызвали в дальнюю деревню – лихорадка косила крестьян, и священник умолял поспешить. Но сердце ныло от дурного предчувствия.

Вдруг лошади заржали, сани дернулись. Из сугроба, будто призрак, выскочил заяц – белый, с красными глазами, – мелькнул перед мордами коней и исчез в чаще. Кучер, старик с обмороженным носом, перекрестился. «Плохая примета, барин, – пробормотал он, – заяц дорогу перебежал. Не к добру». Иван отмахнулся, но в груди заныло сильнее.

Лес сгущал тьму. Метель закручивала снег в вихри, и дорога, казалось, вела в никуда. Кучер бормотал молитвы, а Иван сжимал в кармане револьвер – на всякий случай. В этих краях рассказывали о разбойниках, о волках, а то и о чем похуже. Старухи шептались о «лесном хозяине», что забирает путников, если те не чтят приметы.

Сани остановились у заброшенной часовни, едва видной в снежной пелене. «Дальше не поеду, – заявил кучер, – лошади неспокойны. А там, за поворотом, деревня». Иван выругался, но спорить не стал. Взял саквояж и пошел пешком, проваливаясь в сугробы. Ветер доносил странный звук – не то стон, не то шепот, будто лес говорил на забытом языке.

У околицы деревни его встретила тишина. Ни лая собак, ни света в окнах. Дома стояли пустыми, двери нараспашку, будто жители сбежали в спешке. В центре площади чернел крест, увешанный лентами и крестиками, а рядом – свежий след, нечеловеческий, с длинными когтями. Иван почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

В церкви, единственном месте, где горел свет, он нашел священника. Старик, сгорбленный, с безумными глазами, шептал: «Оно пришло. Лихорадка – не болезнь, а метка. Заяц – его вестник». Иван пытался расспросить, но священник только указал на алтарь, где лежала старая книга, раскрытая на странице с выцветшими символами. «Оно требует жертвы, – бормотал старик, – иначе всех заберет».

Ночью метель усилилась. Иван остался в церкви, но сон не шел. Сквозь вой ветра он слышал шаги – тяжелые, хрустящие, будто кто-то кружил вокруг стен. В щели ставен мелькнула тень – высокая, сгорбленная, с глазами, горящими, как угли. Иван вскинул револьвер, но тень исчезла. На полу, у двери, он заметил следы – те же, что на площади, и клочок белой шерсти.

К утру священник исчез. Книга на алтаре была раскрыта на новой странице, где кровью – Иван был уверен, что это кровь – было написано его имя. Он выбежал из церкви, но лес, казалось, сомкнулся вокруг. Дорога пропала, а метель рисовала в воздухе фигуры – зайцев, десятки зайцев, что смотрели на него красными глазами.

Иван бежал, пока легкие не горели, но шаги за спиной не отставали. В последний момент, когда он споткнулся о корень, что-то холодное коснулось его шеи. Он обернулся – и увидел. Высокое, в лохмотьях, с лицом, скрытым тьмой, оно улыбалось. Последнее, что он услышал, было хрустом снега и своим собственным криком, заглушённым ветром.

Деревню нашли пустой весной. Ни тел, ни следов. Только у часовни, в сугробе, лежал револьвер, а рядом – заячий след, ведущий в лес.

Падающая звезда

Августовская ночь дышала теплом, напоенным запахом скошенной травы и хвои. Вдалеке, за рекой, мерцали огоньки деревни, но здесь, на холме у старой усадьбы, царила тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков. Григорий Павлович, отставной офицер, сидел на веранде, потягивая трубку. Небо над ним пылало звездами, и он, привыкший к суете столичной жизни, невольно замирал перед этой вечной красотой.

Внезапно небо прочертила яркая полоса – падающая звезда, ослепительно-белая, с длинным хвостом. Она рухнула где-то за лесом, и на миг Григорию показалось, что земля дрогнула. Он усмехнулся, отгоняя детскую мысль о желаниях, но в груди шевельнулось беспокойство. В деревне говорили, что падающие звезды – дурной знак, вестники беды. «Суеверия», – пробормотал он, но трубка в руке задрожала.

Наутро в усадьбу явился староста, мужик с лицом, изрезанным морщинами. «Барин, беда, – выдохнул он, теребя шапку. – В лесу, где звезда упала, неладно. Скотина воет, люди пропадают». Григорий нахмурился. Староста рассказал о пастухе, что ушел искать заблудшую корову и не вернулся, и о странном свете, что видели над лесом ночью. «Как болотный огонь, только ярче, и шевелится».

Любопытство пересилило скептицизм. Григорий взял ружье, фонарь и отправился к лесу. Днем он казался обычным – сосны, мох, пение птиц. Но чем ближе к месту, где, по словам старосты, упала звезда, тем тише становилось. Птицы замолкли, воздух сгустился, пропах чем-то металлическим, чужим. На поляне он нашел воронку – сажени две в ширину, с оплавленной землей по краям. В центре лежал камень, черный, с зелеными прожилками, испускающий слабое сияние. Григорий шагнул ближе, но остановился: кожа зудела, а в ушах нарастал низкий гул.

Ночью он не спал. В окно стучали ветки, хотя ветра не было. За рекой выли собаки, а в небе, там, где упала звезда, мерцал зеленоватый свет. На рассвете Григорий нашел на крыльце следы – нечеловеческие, с длинными пальцами, будто от огромной лапы. Ружье он теперь не выпускал из рук.

В деревне началась паника. Люди шептались о «госте с неба», о проклятье, что принесла звезда. Двое охотников, отправившихся к воронке, пропали. Их нашли на третий день – живыми, но безумными, с пустыми глазами, бормочущими о «голосе в голове». Григорий, стиснув зубы, решил вернуться к воронке. Он не верил в чертовщину, но чувствовал, что камень – ключ ко всему.

На поляне его ждала тишина, тяжелая, как перед грозой. Камень светился ярче, а вокруг него воздух дрожал, словно мираж. Григорий поднял ружье, но замер: из леса выступила тень. Высокая, худая, с конечностями, слишком длинными для человека, она двигалась рывками, будто марионетка. Глаза – два зеленых огня – смотрели прямо на него. Гул в ушах стал невыносимым, в голове зашептал голос, чужой, холодный: «Ты видел. Ты наш».

Григорий выстрелил. Тень дернулась, но не упала, а растворилась в воздухе. Камень в воронке вспыхнул, и волна жара отбросила Григория на землю. Он очнулся на закате, один, с кровоточащим носом и звоном в ушах. Камень исчез, воронка заросла травой, будто ничего не было. Но в кармане он нашел осколок – черный, с зелеными прожилками, пульсирующий, как живое сердце.

Он вернулся в усадьбу, запер двери, но тени теперь жили в углах комнат. Каждую ночь он слышал шаги, видел глаза в темноте. Деревенские обходили холм стороной, шептались о барине, что «принес беду». Григорий перестал выходить, только сидел у окна, сжимая осколок, который шептал ему о звездах и вечности. В последнюю ночь, когда небо снова загорелось падающей звездой, он исчез. Усадьба осталась пустой, а в лесу, говорят, до сих пор мерцает зеленый свет.

Тени в тростниках

Летний вечер в Полесье дышал сыростью и тиной. Туман стелился над болотами, цепляясь за тростники, а луна, бледная, как утопленница, отражалась в черной воде. Семен, местный охотник, возвращался с пустыми руками, шагая по тропе вдоль трясины. Его сапоги чавкали в грязи, а сердце колотилось – не от усталости, а от того, что он увидел час назад. В заводи, где вода была глубже, он заметил их: три фигуры, тонкие, с длинными волосами, что струились, как водоросли. Они пели – тихо, завораживающе, и их глаза, зеленые, как болотный огонь, смотрели прямо на него. Русалки. Семен перекрестился и бросился прочь, но их смех, холодный и звонкий, преследовал его до самой деревни.

В кабаке, куда он зашел, чтобы унять дрожь, мужики подняли его на смех. «Русалки, говоришь? То водка в голове поет, Семка!» – гоготал кузнец, хлопая его по плечу. Бабы, слушавшие у стойки, качали головами, шептались о «болотной нечисти», но никто не верил. Даже попадья, к которой Семен побежал за советом, только велела молиться и не гневить Бога байками. Но он знал, что видел. Их лица – нечеловечески красивые, но мертвенно-бледные – снились ему ночью, а смех звенел в ушах.

На следующий день Семен решил вернуться. Он не мог жить с этим наваждением, с насмешками, с мыслью, что, может, и правда сходит с ума. В сарае он нашел старые сети, взял нож, крест на шею и пошел к болоту. «Поймаю одну, – бормотал он, – покажу всем». Солнце клонилось к закату, окрашивая трясину багрянцем. Тростники шептались, будто переговаривались, и воздух пах гнилью.

У заводи он остановился. Вода была неподвижной, как зеркало, но в глубине что-то шевельнулось. Семен затаил дыхание. Песня – та самая, тягуче-сладкая – поплыла над болотом. Он увидел её: она сидела на кочке, расчесывая волосы, что светились в лунном свете. Её кожа была белее мела, а глаза – бездонные, манящие. Семен шагнул вперед, забыв о страхе, забыв о кресте. Сеть в его руках казалась тяжелой, но он был полон решимости.