Анна – королева франков. Том 1
- -
- 100%
- +
Княгиня не позволила ей дальше продолжать и остановила няньку, воскликнув:
– Ой, что же ты, старая, беду окаянную кличешь!
– Не скажу больше ни слова, княгинюшка, – перекрестилась старая мамка. – Я не о твоём князе сейчас говорила. Наш великий князь Ярослав бесстрашный воин и ни в какой беде не потеряется. Не сомневайся, вернется скоро. Я толкую о других мужиках, его дружинниках. А на нашего князя я сейчас оберег начитаю.
И старуха принялась шептать себе под нос:
– Обойди, беда, порог наш, повисни на хвосте черной кошки!
И так три раза. Опять запели девушки, до этого прислушивавшиеся к их разговору, и принялись они в тихой песне величать княгиню, весело притоптывая о половицы, и посветлело на сердце у Ингигерды.
Вот уже пятнадцать дней прошло, как дочка родилась, о чем она на следующий день послала гонца к супругу, но тот пока не вернулся с известием, когда князя домой ждать.
Сегодняшней ночью Ингигерда по привычке вновь нашла на небе среди звезд ковш с ручкой, по которому определила, что наступила полночь. На Руси его называли «Конь на приколе», поскольку русы увидели в его звездах пасущегося коня, привязанного верёвкой к колышку.
Она нашла среди них самую большую и яркую Прикол – звезду, заметив на горизонте розовое облако. А может, с ней сыграло шутку воображение? Конечно, это было не предвестие, а лишь надежда на зарю, которая через несколько часов всё же вспыхнет после этой жгучей тьмы.
Ей почему-то не спалось. Малышка вела себя беспокойно, ворочала головкой по подушке, постанывала во сне.
Княгиня подошла к дочке и потрогала лобик. Не горячий. Наверное, сны плохие снятся. Она ее перекрестила, прочитав молитву, и снова встала у окна. К утру разгулялся за стенами ветер. И вдруг услышала в отдалении какой-то непонятный раскат, но не грома. Этот легкий гул появился где-то вдали и замер. Сердце Ингигерды сначала ёкнуло, а потом сжалось.
– Ярослав? – отозвалось в его глубине, а потом, словно дятел, застучало в висках.
Она прислушалась, злясь на ветер, который, ударяясь в окна, создавал звуки, мешающие ей определить, что же происходит там, где глаза её не видят.
И снова до ее напряженного слуха донеслось какое-то громкое движение, напоминавшее отдаленный лязг. Он приближался.
– Да, это мой князь, – уже твердо сказала себе Ингигерда, почувствовав босыми ногами холод, хотя и стояла на медвежьей шкуре.
Позвала Любаву и приказала ей себя одеть в праздничную одежду, заплести и уложить на голове русые косы. Опять прислушалась.
Княжеские палаты, еще совсем недавно погруженные в полную темноту и немоту, наполнились жизнью. Все готовились встречать своего князя с дружиной.
– Вот и дождались, княгиня! – прошептала Любава, становясь с ней рядом возле окна и вглядываясь в его посеревшую даль.
– Позаботься, чтобы детей не разбудили! – сказала Ингигерда Любаве, которая тотчас выбежала, чтобы передать повеление княгини.
Свет факелов, ржание и фырканье лошадей, звон оружия… Войско Ярослава было уже близко.
Но княгиня, хорошо зная своего мужа, не могла до конца расчислить, когда он появится перед ней. Даже несмотря на то, что быстрота Ярослава была невероятной, что признавали все – и друзья, и враги. Быстротой он побеждал и покорял, заставлял себя любить и ненавидеть.
Ингигерда услышала, что Ярослав уже спешит наверх, к их покоям, зная, что она ждёт его. Она не захотела сходить вниз, чтобы их встреча после долгой разлуки проходила на глазах у всей челяди. Минуты этой долгожданной встречи принадлежали только им двоим.
– Герда, супруга моя, – услышала она позади себя и обернулась.
В дверях стоял Ярослав, грязный и уставший. Он протянул свои руки – и княгиня бросилась в его объятья. Она прижалась к его груди, слыша, как гулко бьётся в ней его сердце. Княгиня знала, что оно принадлежит ей, хотя князь был скуп на проявление своих чувств и никогда не говорил ей о них.
Он припал к ее устам в жадном поцелуе, прошептав:
– Я истосковался по тебе, моя ясочка.
– А я каждую ночь о тебе думала, княже мой. И вот наконец ты дома. С чем тебя поздравлять? – спросила она, подняв на него свой бирюзовый взгляд.
– С победой!
И тут она увидела, что князь оберегает левую руку.
– Ты ранен? – всполошилась княгиня. – Вот почему мою душу беспокойство не покидало. Сейчас прикажу позвать лекаря.
– Не суетись. Абеляр посмотрит после того, как из бани выйду. А где моя дочь?
– В зыбке. Спит.
Ярослав подошел к малышке. Она, словно почувствовав присутствие отца, посмотрела на него своими голубыми, словно весеннее небо, глазками и улыбнулась, пленив раз и навсегда сердце этого закаленного в сражениях воина.
Ингигерда ахнула, приложив пальцы к губам.
– Надо же, – прошептала она, – дочка подарила свою первую улыбку тебе. Ну как тебе она?
– Красавица. И какое имя ты для нее выбрала?
– Анна. В честь матери Богородицы.
– Хорошее имя. С ним и покрестим, чтобы святая ее оберегала с рождения и до конца её дней.
Глава 2
Пока великий князь и дружинники парились в банях, Ингигерда распорядилась накрыть стол в гриднице, которая являлась отдельно стоящим строением, не связанным с жилым домом. Кровля ее высилась на больших деревянных столбах, а размер был такой, что в ней могло поместиться до четырёхсот гостей. В этой особой парадной палате Ярослав проводил военные советы и дружинные пиры. 5
Однако в воскресных пирах за княжеским столом сидели не только дружинники князя, но и бояре, и «нарочитые люди», составлявшие старую патриархальную родовую знать Новгорода, и представители горожан – тысяцкие, сотские и десятские.
Ингигерда подошла к гриднице, при входе в которую стояла стража в панцирях, прикрытых зелеными кафтанами с золотыми поясами. Их секиры, образуя крест, перекрывали вход. Стражники с почестью приветствовали великую княгиню, почтительно распахнув перед ней двери.
Ступив в большую замковую залу, она обежала взглядом окна, остеклённые римским дорогим стеклом в серебряных рамах. Здесь было прохладно. В красном углу от стола Ярослава блестели под иконами Спасителя и Богородицы две дорогие лампы, украшенные жемчугами. В них неярко горели фитили, освещая лики святых.
Ингигерда поклонилась им, перекрестясь, и стала руководить девушками, которые заставляли длинные столы толщиной с ладонь братинами с вином, кубками да большими мисками с различными яствами. Вдоль стен, на которых были прикреплены кованые светильники – хоросы, стояли резные лавки. Огонь для освещения зажигать не стали, так как в окна щедро проливалось пронизанное солнцем утро.
За престолом Ярослава, стоящем в простенке между окнами, висели три красных щита и серебряные топоры, а также были развешаны мечи с дорогими рукоятями в драгоценных каменьях, старинные римские копья и сафьянные тулы со стрелами. А на остальных каменных стенах нашли себе место военные трофеи – посеченные щиты, тускло блестевшие мечи, шлемы и кольчуги. 6
Само тронное кресло великого князя состояло из четырёх массивных ножек, украшенных вереницами округлых бусин из самоцветных камней, оправленных в золото. Они соединялись прямоугольным сидением с красной подушкой на нем, обвязку которого также украшали самоцветные ядра, уложенные в линию. На его спинке резчик изобразил тонкие растительные побеги, которые, извиваясь и плотно сжимаясь, обездвижили свирепых зверей, смирившихся и затихших под натиском слабых, но дружных прутиков эластичной лозы. Сам деревянный каркас был обложен листовым золотом, превращая кресло в золотой престол, инкрустированный драгоценными каменьями.
Запах дерева, металла и кожи смешивался в гриднице с ароматом ладана, а солнечные лучи, проникая через витражи, весело играли разноцветной палитрой на грозных львах и симарглах, украшавших воинские щиты… 7
Рядом с престолом великого князя с левой стороны стояло золоченое кресло великой княгини.
К Ингигерде, поклонившись, подошла старшая каравайница, которая сообщила, что каравай уже испечён под ритуальные песни и молитвы, чтобы получить божье благословение, и теперь ждут распоряжения княгини принести его в гридницу.
Несмотря на то что Русь приняла христианство, её быт и нравы пронизывали языческие обряды, которые отражали древний культ Земли, близкий по духу Ингигерде, также носившей два имени – языческое и христианское.
Вскоре в гридницу внесли высокий, пышный каравай, на котором переплелись колоски с листочками, расцвели чудо-цветы, как живые трепетали крылышками птицы… Он лежал на рушнике, вышивка которого была весьма символична: на обоих концах вилась виноградная лоза как символ принадлежности к христианству, а выше расположились символы мужского начала – крест, розетка и круг, изображенные в форме Перунового колеса, являвшегося знаком солнечного божества, огня, мужской силы и плодородия.
И каравай, и рушник были олицетворением богини Земли, которая дала людям два великих дара – хлеб и полотно, колосья хлебные и растения для прядения.
Ингигерда окинула себя взглядом с высоты своего роста и осталась довольна великолепным багряным платьем, унизанном жемчугом и перетянутом серебряным поясом, которое ладно сидело на ее стройной фигуре. Низ его широких свободных рукавов и подола был вышит узором из серебряных нитей.
Любава помогла ей надеть на волосы, заплетенные в две косы и уложенные на голове, шелковый платок – повой, а сверху парчовую шапку, отороченную куницей. Великая княгиня была уже готова встречать Ярослава с его дружинниками.
Ждать их долго не пришлось. Открылась дверь – и в неё вошел великий князь, одетый в темно-фиолетовый кафтан с нижней красной каймой и облегающими рукавами, заканчивающимися цельнозолотным алтабасом, на который поверх была надета барма – цепь из пяти золотых медальонов, покрытых эмалевым покрытием, три из которых по центру были с ликами святых. Сверху была накинута темно-синяя мантия с широкой золотой каймой – корзно, застегнутая рубиновой пряжкой. На ногах красовались сапоги из красного сафьяна, фигурный верх которых был украшен самоцветами, а голову венчала соболья шапка с низкой тульей из золоченой ткани. 8 9 10 11 12 13
Ярослав сделал несколько шагов, прихрамывая на правую ногу, которая была длиннее левой из-за повреждения тазобедренного и коленного суставов вследствие наследственной болезни. Однако Ингигерда знала, что, будучи человеком недюжинной силы воли, ему удалось этот физический недостаток, делавший его неидеальным князем, преодолеть благодаря тому, что он был неотделим от своего коня, проводя большую часть жизни в седле, из-за чего люди забывали о его недуге.
Красавцем назвать его было трудно. Удлиненное сухощавое лицо имело относительно неширокие тонко очерченные скулы, резко выпяченный нос с горбинкой и узкие губы, которые прикрывали длинные густые усы, расправленные в разные стороны. Темные прямые волосы, посеребренные сединой, обрамляя лицо, достигали подбородка. Несмотря на худощавую фигуру среднего роста, его телосложение было крепким, а мускулы сильными. Но более всего обращал на себя внимание смелый и дерзкий взгляд его блестящих желто-карих глаз.
Ингигерда ждала великого князя посередине зала, держа на руках рушник с караваем и солью. Ярослав был растроган таким приёмом, что отразилось во взгляде, которым он посмотрел на свою супругу. Встав на колено, он поцеловал край полотенца, в то время как две девушки обмахивали его только что сорванными свежими березовыми ветками, которые олицетворяли силу и крепость.
Затем Ярослав отломил от каравая кусочек и, обмакнув в соль, съел. Все присутствовавшие были довольны, что их великий князь соблюдает древний обычай, не отказавшись от него в угоду новой вере. Ингигерда залюбовалась его движениями, уверенными и в тоже время плавными.
Ярослав распрямился и улыбнулся своей княгине, которой уже пошел тридцать второй год. И несмотря на то что уже в седьмой раз стала матерью, она выглядела свежо и молодо. Светло русых волос еще не коснулась седина, а прозрачной розовой кожи – морщины. Разве только мелкие наметились в уголках глаз. Точеный нос, тонкие черты лица и прямая гордая осанка с первого взгляда выдавали в ней высокое происхождение. Но более всего красивой ее делали большие светящиеся серо-голубые глаза, в которых полыхал огонь жизни. Ярослав с первых минут был покорен красотой своей невесты, когда ее привезли в Новгород.
Ингигерда передала каравай девушке, стоящей рядом, и подала руку своему князю, который повёл ее во главу стола. И начался пир, на котором дружинники вместе со своим князем праздновали очередную победу над печенегами.
Стол ломился от яств. Были на нем крупные куски баранины, тушеные в печи с травами; свинина, жареная на углях; утки верченые с простым зваром из хрена, чеснока и горчицы; зайцы на вертеле; куры в лапше; языки верченые с шафраном; жареные зяблики с солеными лимонами; тетерева со сливами; пироги с оленьим, куриным, говяжьим и заячьим мясом, с рубленой рыбой и рыжиками; кислая капуста с сельдями и блины с мясными и рыбными начинками, 14
В качестве закусок стояла икра в разных видах: белая свежесоленая, красная мало-просоленная и черная крепкого посола с перцем и изрубленным луком, сдобренная по вкусу уксусом и прованским маслом. Икру дополняли рыбные балыки и провесная рыба: лососина, белорыбица, осетрина и белужина.
Ингигерда осматривала сидящих за столом и ее взгляд остановился на Харальде Сигударссоне, который год назад после проигранной битвы и смерти единоутробного брата короля Норвегии Олафа II, погибшего на поле сражения при защите трона от Кнуда Великого, был вынужден скрыться. Раненый и изможденный, он перебрался в Швецию. Там пятнадцатилетний наследник норвежского трона после выздоровления сформировал военный отряд из тех, кто, как и он, вынужден был покинуть страну, и вместе с ним прибыл в Новгород, где поступил на службу к великому князю Киевскому. Ярослав, учитывая его королевское происхождение, дал ему одну из младших командирских должностей в своей дружине. 15
– Как Харальд? – спросила она своего супруга. – Не пожалел, что приютил его в своём дворе?
– Славный воин. Несмотря на королевские корни, сдружился с дружинниками более низкого, чем он происхождения, упорно учился у них боевым искусствам, участвовал в турнирах и пирах, успешно ходил в поход с дружиной по завоеванию чудей и собирал дань с кривичей полоцких, безжалостно подавлял бунты в волжских племенах, отличился храбростью как со-руководитель войска на землях Червонной Руси в боях с поляками при взятии Перемышля и Червена. 16
– Это не тогда вы вернулись с большим полоном?
– Да, когда мы завоевали Лядскую землю. 17
– Значит, Харальд тебе по душе? А что его занимает больше всего?
– Как и любого молодого дружинника – битвы, добыча, золото, побратимы-дружинники, полоненные женщины, слава и еще раз слава, – ответил, смеясь, Ярослав. – И еще он сочиняет стихи. А почему такие вопросы?
– Да я заметила, что Харальд с интересом поглядывает на нашу Лизу.
– Так ей всего семь лет, да и не отдам я ее чужестранцу, у которого нет государства для управления и который к тому же недостаточно богат движимым имуществом.
– Так -то оно так, но тебе, Ярослав, пора отвести свои взоры от Империи восточных римлян, Балкан и Востока. Нашим детям нужно будет подыскать жен и мужей в Европе, дав тем самым толчок к развитию Руси именно в её направлении. 18
– Твоя мудрость, моя княгиня, зрит в глубокое завтра. Я прислушаюсь к ней.
Этот разговор вспомнится Ингигерде через одиннадцать лет, а сейчас она продолжила вместе с мужем праздновать одну из его побед.
Ярослава уже в который раз удивляла своим умом и рассудительностью его супруга. Великий князь вспомнил события одиннадцатилетней давности, когда его племянник, полоцкий князь Брячислав Изяславич, повторно напал на Новгород, не усвоив прежний урок после того, как был разбит на реке Судоме самим Ярославом.
В тот раз он послал во главе войска Ингигерду, которая не только нанесла поражение Брячиславу, но и сама приехала к нему в ставку, не боясь попасть в плен. Именно она примирила его и Брячислава, уговорив передать ему Витебск, после чего полоцкий князь больше не нападал на Новгород.
Выступила Ингигерда также посредницей между ним и возмутившейся наёмной норвежской стражей, предупредив бунтовщиков, что будет защищать интересы супруга. И примирила обе стороны без серьезных последствий.
Оставив дружинников пировать дальше, великий князь с супругой спустились к Волхову, на правобережье которого на окраине славенского Холма ближе к Торгу находился княжий двор. Прогуливаясь по берегу, они вели неспешный разговор.
– Ты уже тринадцать лет как бессменный великий князь Киевский, а мы продолжаем жить в Новгороде. Не пора ли нам перебраться в Киев? – спросила Ингигерда.
– Я предпочитаю Новгород, потому что не люблю Киев, – ответил Ярослав, любуясь водной гладью реки, отражавшей молодой полумесяц и узоры далёких звёзд. – Сколько себя помню, на южных окраинах было всегда опасно: постоянные военные конфликты и войны за престол. К тому же местное боярство и богатые общины греков и евреев, обладающие большим влиянием в городе, враждебно настроены ко мне. Они продолжают чтить память моего отца. Для них он до сих пор Владимир Святой и Владимир Красно Солнышко. Я же в их глазах остался строптивым сыном, который пошёл против отца, отказавшись выплачивать ежегодную новгородскую дань Киеву.
– Но ведь ты на законном основании занял Киевский престол, а значит, они должны тебя уважать и почитать.
– На момент смерти отца всё было слишком сложно. Накануне своей болезни он узнал, что Святополк был одним из соучастников заговора против него, и бросил его с женой и духовником в темницу. Потом отец заболел и умер, хотя я склоняюсь к тому, что его отравили сторонники Святополка.
– Почему ты так думаешь?
– А как по-другому можно объяснить то, что кто-то выпустил Святополка из темницы незадолго до кончины отца? – вопросом на вопрос ответил Ярослав. – Всё было подготовлено, чтобы он, находясь в Киеве, мог легко захватить власть.
– Но ведь Святополк младше тебя на два года, а потому законным престолонаследником после смерти отца должен быть ты.
– Да, если исходить из того, что мы оба сыновья князя Владимира.
– А разве это не так? – удивилась Ингигерда.
– Нет, не так, поскольку Святополка отец усыновил. Правда, об этом не принято говорить.
– Что ж, это хорошо скрывают, раз тайну эту я до сих пор не узнала. Может, ты мне её сам расскажешь?
Ярослав кивнул головой и какое-то время молчал, собираясь с мыслями.
– До того, как киевский престол занял мой отец, на нем шесть лет правил Ярополк, старший сын князя Святослава Игоревича, – наконец произнёс он. – Женой Ярополка была греческая монахиня, захваченная в плен его отцом Святославом во время одного из походов. Когда два варяга по приказу новгородского князя Владимира закололи его мечами, он взял беременную жену брата себе в жены, поскольку в то время еще не принял христианства, которое запретило многоженство, а родившегося вскоре Святополка усыновил. Поэтому он, как наследник своего отца Ярополка, имел не меньшие права на киевский престол, чем я.
– Теперь мне много открылось, – сказала Ингигерда. – Поэтому у Святополка конец имени перекликается с именем отца, а вы, сыновья и дочери великого князя Владимира, все Славичи. Выходит, Святополк, оказавшись на свободе, ждал, когда великий князь Киевский умрет, чтобы занять его престол?
– Конечно, ждал, а потому и не уезжал из Киева, чтобы быть ближе остальных к трону. Но окружение отца знало, что он собирался оставить киевский стол Борису, сыну от своей второй жены Анны, к которому благоволил больше остальных. Однако тот находился далеко от Киева, уйдя с походом на печенегов.
Умер великий князь в Берестове. Боясь, чтобы Святополк первым не узнал о смерти князя Владимира и не попытался захватить власть до того, как вернется Борис, его тело, обернутое ковром, тайно спустили ночью между разобранными клетьми здания и на санях привезли в Киевскую Десятинную церковь, где он и был похоронен. 19
– И как же Святополк узнал о его смерти?
– Слух разнесся по Киеву, и горожане повалили в церковь прощаться со своим Красно Солнышком. Дошел он и до Святополка, который, раздав горожанам подарки, заручился не только их поддержкой, но и бояр, составлявших его окружение в Вышгороде под Киевом. Поэтому без особых затруднений вступил на Киевский престол. И чтобы удержаться на нём, убил своих сводных братьев – Бориса, Глеба и Святослава.
– За что и получил прозвище Окаянный, – закончила вместо супруга Ингигерда.
На что Ярослав ей ничего не ответил. Какое-то время они молчали, каждый думая о своём, потом она нарушила установившуюся между ними тишину:
– Но я слышала, что ты разбил войско Святополка на реке Альте. Разве ты его не убил?
– Нет, ему удалось убежать к печенегам.
– И ты считаешь, что он вновь войдет в сговор с ними и пойдет на Киев?
– Не исключаю такую возможность, хотя мне спустя пять лет после битвы донесли, что братоубийца был наказан Всевышним параличом и безумием.
– Выходит, что причин и дальше находиться в Новгороде, будучи великим князем всея Руси, у тебя нет?
– Несмотря на то что я нахожусь на великокняжеском престоле уже тринадцать лет, в тамошнем княжеском дворе по-прежнему плетутся интриги и заговоры. Поэтому, приезжая туда на время, я держу при себе верную стражу из новгородцев. К тому же не исключаю, что меня там может убить мой брат Мстислав, который девять лет назад уже пытался захватить Киев. И поскольку город не сдался, он закрепился в Чернигове.
А восемь лет назад, как ты помнишь, он разбил мое войско возле Листвена, и мне пришлось бежать в Новгород. Два года я был вынужден править Киевом через наместников, пока не пришел с новым войском и не заключил с твоей помощью мир с Мстиславом в Городце, по которому ему досталась левая сторона Славутича с Черниговом и Переяславлем, а мне отошла левая с Киевом.
– Да, – улыбнулась Ингигерда, – тогда я предложила ему решить спор военным поединком со мной, но Мстислав ответил, что с женщинами он бороться не привык, – и уступил тебе.
Ты считаешь, что от него для тебя до сих пор сохраняется угроза? Тем не менее, в прошлом году он принял участие в твоем победоносном походе в Полонию.
– Но не из-за братской любви, а ради богатой добычи. В том походе он захватил и пригнал на свои земли очень много пленных поляков, значительно увеличив число своих рабов.
– Что ж, думаю, Мстислава тебе бояться нечего. Если бы он хотел, уже не раз бы попытался захватить киевский престол. Не случайно же его все кличут Храбрым. Поэтому подумай, не пора ли нам перебираться в Киев. А то не гоже великому князю в Новгороде отсиживаться.
Заметив, что последние слова Ярославу не понравились и у него от злости заходили желваки на скулах, Ингигерда постаралась отвлечь мужа, положив свою руку на его, и спросила, не опуская глаз:
– А что ты думаешь по нашему первенцу? Ему уже тринадцатый год пошел.
– Да тут и думать нечего. Как четырнадцать лет исполнится, посажу на княжение в Новгороде.
– А не слишком ли мал он будет для этого?
– Так ведь он не сам управлять княжеством будет. Пока не подрастёт, ему будут помогать воевода Вышата и епископ Лука Жидята. Из Владимира выйдет отважный воин и благочестивый христианин, а также достойный преемник киевского престола.
– Долго дома пробудешь? – тихо спросила Ингигерда, припав к груди супруга.
Ярослав прижал ее к себе и, поцеловав в голову, ответил не сразу.
– Отдохну немного, – наконец сказал он, – и, добавив поляков к местным жителям и дав им в подмогу бойцов из своей дружины, начну ставить новые города в Поросье, чтобы защитить юго-западные границы Киевского княжества от набегов кочевников. Может, придется принять бой от печенегов. Никто не знает, когда и где они нападут. А ещё нужно ещё закончить в Новгороде Поморонь двор для скандинавских наёмников и Двор для северных купцов. 20
– Да, надо разрастаться городу, – согласилась Ингигерда. – Вон уже рядом с нашим Княжим двором появились дворы-усадьбы огнищан, дружинников и княжих мужей.
– А я для тебя пять новых рубашек пошила, – продолжила она, неожиданно перейдя на другую тему. – И дети по тебе скучали, особенно мальчишки.
– Ты меня хоть немного полюбила? – неожиданно спросил Ярослав. – Или по-прежнему сохнешь по Олафу Харальдссону?
– Да за столько лет я уж и забыла, что была влюблена в него. А вот к тебе привыкла и сроднилась с тобой. Скучаю, когда тебя нет, а иногда по ночам и тоскую. Так что не знаю, какие чувства к тебе испытываю.
– Ну хотя бы так. А ты мне очень дорога, моя голубка. Я постоянно о тебе в походах думаю, спешу домой, чтобы быстрее обнять тебя, насладиться твоим белым и мягким телом. Да и твоего ума, бывает, мне не достает: ведь знаю, что твои советы мне не раз помогали.