Калинова Яма

* * *

Главное управление Имперской Безопасности

Секретно

Начальнику VI управления РСХА

бригаденфюреру СС Хайнцу Йосту

13. XI.1939

ХАРАКТЕРИСТИКА

на унтерштурмфюрера СС Гельмута Лаубе,

оперативного сотрудника заграничного отдела службы безопасности рейхсфюрера СС (SD‐Ausland)

В ответ на ваш запрос № 1145 сообщаю нижеследующее.

Гельмут Лаубе – член НСДАП с 1930 года. Убежденный национал‐социалист.

Родился 20 января 1905 года в городе Оренбурге (Россия) в семье обрусевших немцев. В 1917 году эмигрировал с семьей в Берлин.

С 1923 по 1928 год проходил обучение на юридическом факультете Университета Фридриха Вильгельма. Окончил с отличием. Преподаватели отзываются о нем как о способном ученике, безукоризненно вежливом в общении со старшими и сверстниками.

Работал корреспондентом в «Берлинер Тагеблатт»[3] и «Бёрзен Цайтунг»[4]. После вступления в партийные ряды занялся пропагандистской работой для «Фёлькишер Беобахтер»[5].

Бывшие коллеги по журналистике характеризуют Лаубе как блестящего автора с хорошо поставленным слогом, отмечают умение добывать необходимую информацию.

В 1934 году прошел четырехмесячную боевую подготовку в лагере СА.

С 1936 года работал оперативным сотрудником Второго отдела абвера. Бывшие коллеги из абвера отзываются о нем как о хорошем, способном работнике. Хладнокровный, рассудительный, никогда не дает волю эмоциям. Отмечают, однако, скрытность в общении с товарищами, подозревают в нескольких эпизодах откровенной лжи.

По ведомству абвера был командирован в Испанию для выполнения различных оперативных задач.

В Испании отличился, руководя диверсионной операцией по взрыву моста под Бриуэгой в марте 1937 года. За этот эпизод был награжден Испанским крестом. Получил контузию и ранение в ногу.

После работы в Испании оставил разведку, в 1938 году поступил на службу в СД.

В рамках работы по подготовке к Польской кампании показал себя крепким профессионалом, уверенным в своем деле.

По отзывам коллег из заграничного отдела СД, Лаубе смел, инициативен, умеет войти в доверие. В общении подчеркнуто вежлив.

Пользуется личной протекцией обершарфюрера СС Георга Грейфе[6].

Очень много курит. Пьет пиво, предпочитает темное. Любит виски. Бегает по утрам. Выглядит всегда опрятно, ежедневно бреется. Слушает классическую музыку и немецкий джаз. Любит изысканно одеваться, имеет дома обширную коллекцию галстуков. Читает русскую литературу. В порочащих связях замечен не был.

Учитывая место рождения и хорошее знание русского языка, считаю моего подчиненного Лаубе лучшим из представленных кандидатов для проведения операции в СССР.

Хайль Гитлер!

Гауптштурмфюрер СС Отто Лампрехт* * *

Из воспоминаний Гельмута Лаубе

Запись от 2 марта 1967 года, Берлин

Я привык, что слишком часто все идет не по плану. Воля случая намного сильнее, чем нам кажется, и поэтому я крайне редко произношу слова обещания. Не спорю: очень многое зависит от нас самих. Когда мы стараемся что-то выполнить, мы прикладываем усилия, которые должны максимально повысить вероятность успеха. Но эта вероятность очень редко бывает стопроцентной (заметьте, я не говорю «никогда»). Даже если мы все сделаем как надо и сверх того, может всплыть какая-нибудь едва заметная мелочь, из-за которой все пойдет не так.

В ответственный момент заклинит винтовку.

Связной проколется на какой-нибудь дурацкой мелочи и сорвет всю операцию.

Выйдет из строя радиопередатчик.

Не сработает взрывчатка.

В конце концов, ты пойдешь на задание, а тебе на голову упадет кирпич. Почему нет? Я слышал о человеке, который умер в день своей женитьбы: его сбил «роллс-ройс», арендованный для свадебной поездки. Водитель очень спешил.

Поэтому я давно не мыслю категориями «да» и «нет». Я мыслю вероятностями. Сделать так, чтобы все получилось, – значит приблизить возможность успеха к 95–98 процентам.

Скажете – я фаталист? Нет. Я реалист.

Скажете – это оправдание неудач? Нет. Я прекрасно понимаю, что если задание, за которое отвечал я, не выполнено, то это исключительно моя вина. Недосмотрел и не углядел, не вспомнил о двухпроцентной вероятности заклинивания винтовки. Я стремлюсь, чтобы все всегда было под контролем.

Но вероятность, что та операция в Испании пройдет идеально, составляла примерно 20 процентов. Не из-за плохого планирования, вовсе нет. Точнее, не только из-за него. Слишком велико было влияние хаоса на все наши действия, слишком силен был элемент спонтанности. Мне нечем гордиться: да, я выполнил задание, но сделал это плохо. Поэтому золотой Испанский крест, которым меня наградили после возвращения, никогда не украшал мою грудь. Он до сих пор лежит где-то в коробке. Зато я отлично запомнил слово «cabrones»[7].

Я знал, что операция, скорее всего, пойдет наперекосяк. Но этот мост нужно было взорвать. Приказы не обсуждаются. Что ж, это был отличный способ проверить меня в настоящем деле.

До этого по-настоящему серьезными вещами я не занимался. Когда в 1937 году я оказался в Испании, поначалу мои задачи заключались в доставке оружия и медикаментов, налаживании связей с боевыми частями, в расшифровке данных – руководство, отчасти справедливо, считало меня мастером на все руки и бросало на самые разные дела. Первый боевой опыт (да, я тогда впервые убил человека) я получил 8 февраля под городком Васьямадрид во время Харамского сражения: мне было поручено сопровождать связиста во время вступления в населенный пункт и в случае его гибели обеспечить связь с командованием. Связист, впрочем, не погиб. Зато пострелять мне пришлось.

После захвата городка противник продолжил контратаковать нас небольшими группами, и один из отрядов неожиданно вышел прямо у нас под носом, когда мы занимались передачей данных, расположившись в саду возле полуразрушенного кирпичного домика. Они неожиданно появились со стороны дороги, которую, как нам казалось, уже давно простреливали наши. Связист – его звали Алехандро – залег за грудой кирпичей и насмерть перепуганным голосом попросил меня сделать хоть что-нибудь. Это нормально: на вой не бывает очень страшно. Страшно было и мне. Их было шестеро, а нас двое.

Я прижал к груди винтовку, отполз назад, попытался занять подходящую позицию – все-таки четыре месяца обучения в лагере СА не прошли даром – и, прицелившись, выстрелил в одного из солдат, подбиравшихся к нам. Он даже не увидел меня. Он закричал и упал, схватившись за живот, а остальные попытались оттащить его, еще кричащего, назад. В мою сторону даже не стреляли – наверное, они просто не поняли, откуда прилетела пуля. Тогда я снова выстрелил и попал одному, кажется, в шею. Этого точно убил наповал.

Они попытались отступить, видимо, почему-то решив, что нас больше, чем двое. Но стрельбу заметили наши. Со стороны дороги по республиканцам начали палить и буквально за десять секунд их положили несколькими хлопками. Пытаясь пристрелить нас, они сами загнали себя в окружение.

Алехандро долго не мог прийти в себя. Для него это тоже был первый бой. Потом он говорил, что я спас ему жизнь. Может, и так. Хотя в первую очередь я, конечно, спасал себя.

Я подбадривал Алехандро и веселил его какими-то дурацкими шутками, но сердце мое колотилось как бешеное. Я мельком посмотрел на двух убитых мной – они лежали в неестественных позах, один на животе, скрючившись, а другой – на спине и с подвернутой ногой. Выглядели они отвратительно, как и все, кто убит на войне.

Что я тогда испытал? Гордость, сродни охотничьей, за первую свою маленькую победу в настоящем бою? Наверное, да. Отвращение к тому, что я просто так взял и убил людей? Поначалу – да, но это чувство очень быстро выветрилось. Очень быстро я понял, что на вой не нет ничего особенного в том, чтобы убивать людей. В конце концов, именно этим на вой не, как правило, и занимаются.

Об этом первом бое я и вспоминал, когда в четыре утра 18 марта тридцать седьмого года мы выдвинулись из Бриуэги к мосту через Тахунью. Было понятно, что пострелять, скорее всего, придется. Положение дел под Гвадалахарой было хуже некуда: закрепившиеся здесь итальянцы[8] всегда казались мне слабыми вояками, и я проклинал судьбу за то, что меня послали именно к ним. Республиканцы заняли Трихуэку и Паласио-де-Ибарра, основательно закрепившись в окрестностях, и готовили атаку на Бриуэгу. Местное командование, зная об этом заранее, даже пальцем не желало шевелить, чтобы принять хоть какие-то меры, и очнулось слишком поздно. Впрочем, наше командование, несмотря на весь этот бардак, все же поручило взорвать этот чертов мост, чтобы хоть ненадолго задержать продвижение 14-й дивизии[9], пока эти толстозадые итальянцы ищут мух в своих макаронах. Зачем это было нужно, я не знаю. Все равно не помогло.

* * *

Москва, 13 июня 1941 года, 19:30

В «Коктейль-холл» Сафонов прибыл заранее. Для праздника Костевич забронировал весь второй ярус: поднявшись по винтовой лестнице, Сафонов увидел первых прибывших коллег, поздоровался и сел за столик рядом с парапетом, откуда можно было наблюдать за всем, что происходит внизу. Гостей пока было немного: фотограф Макаров с женой, репортер Давыдов и молодая журналистка Фёдорова, веселая рыжеволосая барышня с живой и подвижной мимикой. Увидев Сафонова, Фёдорова тут же встала из-за столика и подошла к нему.

– Товарищ Сафонов, а мы с вами очень давно не виделись!

– Действительно. Как поживает ваша кошка?

– О, у нее все хорошо, не то что у меня! – с этими словами она заразительно захохотала и подсела к Сафонову. – Она ест и спит, спит и ест. Что еще нужно для счастья?

– И правда, – усмехнулся Сафонов.

– Я слышала, вы едете в командировку. Куда, если не секрет?

– Не секрет. В Брянск. Буду делать очерк о писателе Холодове, он сейчас проходит службу в Брянском гарнизоне.

Глаза Фёдоровой округлились от восхищения.

– Вот это здорово! Очень вам завидую. Так хочется вырваться из Москвы хоть куда-нибудь.

– А на кого оставите кошку?

– Да хоть на вас бы оставила. – Она опять рассмеялась. – Вам почему-то хочется доверять.

– Это моя работа – делать так, чтобы мне доверяли.

– И то верно. А вы пробовали здесь коктейль «Ковбой»? Очень рекомендую! Знаете, что здесь? Абрикосовый ликер, бенедиктин, желток, джин и перцовка.

– Не пробовал, но если рекомендуете…

– Молодой человек, принесите нам два «Ковбоя», пожалуйста! – крикнула Фёдорова прошедшему мимо официанту, не дав Сафонову договорить. – Так вот, значит, вы от нас в Брянск. Надолго?

– Двадцать второго буду в Москве. Костевич сказал, чтобы был как штык. Значит, буду.

– Кстати, Тараса Васильича что-то не видно пока.

– Может, он занят. Ругается с женой, – предположил Сафонов.

Фёдорова опять расхохоталась.

– Люблю Костевича, но когда вся редакция знает подробнейшее содержание всех его ссор с женой… Помните, как она в прошлом месяце ворвалась к нему в кабинет? Она была как ледокол «Красин»! Спасайся кто может!

– Конечно. Такое трудно забыть.

Официант поставил два бокала с коктейлем. Гости тем временем продолжали прибывать. Сафонов увидел, как по лестнице поднялись корреспонденты отдела спорта Бубенин и Колокольцева. Поднял бокал в знак приветствия, улыбнулся.

– Костевич говорил, что сегодня будут интересные гости, – сказала Фёдорова. – Вы не знаете, кто именно?

– Понятия не имею. – Сафонов сделал глоток коктейля. – Да, действительно очень хорошая вещь.

– Он любит приглашать странных гостей. В прошлом году – вас тогда еще у нас не было, кажется – он привел актера Жарова, представляете?

– Молодец. Его тут не разорвали на сувениры?

– Он побыл совсем недолго и уехал на съемки. Зато меня с ним сфотографировали!

– Прекрасно. Впрочем, как вы поживаете? Мы с вами действительно давно не виделись.

Фёдорова вздохнула:

– Я рассталась с женихом.

– Это с тем тощим секретарем комсомольской ячейки? Чем же он вам не угодил?

Фёдорова сделала большой глоток коктейля и с негодованием ответила:

– Представляете, что он мне сказал? Чтобы я бросила журналистику!

– Но зачем? – с недоумением спросил Сафонов.

– Чтобы я была у него домохозяйкой! Бросай ты, говорит, эту газету, мне нужна домашняя жена. Но самое обидное знаете что? Он сказал: не вижу твоего будущего в этих газетах, а вижу тебя барыней с самоваром и в мехах! Как у Кустодиева! У тебя, говорит, и кошка есть!

Сафонов почему-то рассмеялся.

– Извините, но это действительно смешно, – признался он.

– Нет, ну я, конечно, тоже посмеялась. Сначала. А потом сказала: да пошел ты к черту, барин выискался! А еще комсомолец!

– Правильно сделали. У вас хорошие тексты. А секретарей комсомола в Москве хватает.

По ступенькам поднялся корреспондент культурного отдела Шишкин, уставший, взмыленный и беспокойный. Фёдорова тут же вскочила со стула, схватив бокал с коктейлем, и подбежала к нему.

– Алексей Васильевич, добрый вечер! Что за день такой: Сафонова месяц не видела, а вас полтора, и вот наконец-то. Как вы? Садитесь к нам!

– Не спрашивайте, – слабо улыбнулся Шишкин. – Добрый вечер. С удовольствием сяду. Товарища Сафонова тоже давно не видел. Вы все про спорт да про культуру пишете, да?

– Спортивный отдел почему-то любит меня, – ответил Сафонов. – Но вот скоро будет текст про брянского писателя Холодова.

– Слышал, слышал. – Шишкин уселся за стол, следом села Фёдорова. – В Брянск поедете. Я тоже из командировки только что: ехал в Ленинград на встречу с поэтом Белебиным, это было то еще приключение.

– Выглядите уставшим, – заметил Сафонов.

– Еще бы! Я прибыл в Ленинград и только там узнал, что он, оказывается, живет в Парголово и работает там водовозом. Представляете? Поэт – водовозом в Парголово! Пришлось ехать в эту дыру.

– Не такая уж и дыра! – возразила Фёдорова.

– Да, но это не входило в мои планы. И вот я только что с поезда… Впрочем, ладно. Как поживает ваша кошка?

– С кошкой все в порядке. А еще я рассталась с женихом…

Сафонов сделал глоток, откинулся на спинку стула, достал папиросу, закурил и прикрыл глаза. Гостей становилось еще больше: разговоров на верхнем ярусе стало столько, что их трудно было различить. За соседним столиком иллюстратор Варенцов и бухгалтер Седакова говорили о войне.

– А я говорю вам, что война будет, – вполголоса говорил Варенцов. – Это лишь вопрос времени. Не бывает дыма без огня.

– Глупости говорите, – ответила Седакова. – Ну какая сейчас война? Им в Европе войны мало, так еще и на нас лезть? Гитлер – не самоубийца!

– Вы ничего не понимаете. Ситуация сейчас очень плохая…

– Ой, да ну вас с вашими разговорами. Товарищ Сафонов! – обратилась она вдруг в его сторону. – А вот у вас было интервью с немцем из посольства. Как думаете, будет война?

Сафонов повернулся к ним вполоборота, затянулся папиросой и ответил:

– Глупости. Никакой войны не будет. Гитлер не самоубийца, это вы верно подметили.

– Вот видите! – торжествующе обратилась она к коллеге.

– А вы, товарищ Варенцов, бросьте эти разговоры, – добавил Сафонов. – Панику сеете почем зря. Не надо так.

Варенцов замолчал. Вид у него был угрюмый.

Сафонов вновь откинулся на спинку стула, затянулся и на секунду прикрыл глаза.

* * *

Из воспоминаний Гельмута Лаубе

Запись от 2 марта 1967 года, Берлин

Итак, в четыре утра мы выдвинулись из Бриуэги к мосту через Тахунью. Погода неприятно удивила: ночью пошел снег, и земля под сапогами превратилась в хлюпающее месиво. Я подумал, что это неплохо, поскольку слякоть немного задержит продвижение республиканцев, а из-за нелетной погоды они какое-то время не смогут бомбить наши позиции. Еще и мост. Значит, мы выиграем даже не три-четыре, а как минимум пять-шесть часов. И это уже очень хорошо. Ради этого можно потерпеть мерзкую жижу под ногами.

Нас было четверо. Мы были одеты в одинаковые серые шинели и каски Адриана – ползать по слякоти в этом неудобно, но это всяко лучше, чем закоченеть, не дойдя до моста, под этим густым и пасмурным небом.

Меня звали Хосе Антонио Ньето. Это имя было взято не для конспирации (не с моей нордической физиономией притворяться испанцем, да и не нужно это было), а скорее для удобства коллег. За плечом висел на ремне пистолет-пулемет Бергманна[10], который должен был помочь в крайнем случае. За пояс я засунул русский револьвер, из-за голенища сапога торчал нож с гравировкой «Alles für Deutschland»[11], который четыре года назад подарили мне штурмовики на день рождения. На груди болтался бинокль: моей задачей было переползти на другой берег, занять удобную наблюдательную позицию и следить за окрестностями, пока к мосту приматывают взрывчатку, а затем, получив сигнал, переползти на наш берег и скомандовать Хоакину подорвать мост.

Хоакин, небритый и малоразговорчивый паренек из Аламиноса, нес за плечами мешок, набитый брусками динамита, и карабин. Ему было тяжелее всех. Пока я выжидаю противника, он должен был быстро примотать взрывчатку к двум опорам моста справа и подать мне сигнал о готовности, после чего отползти назад вместе со мной.

Слева динамит должен был примотать Аугусто, немолодой широкоплечий андалузец с густыми черными усами. Его, как и Хоакина, вооружили карабином, а за пояс он засунул гранату. На всякий случай – так он сказал мне.

На плече у него висел моток веревки. Всю дорогу он тихо матерился и поначалу пытался шутить, но всем было не до шуток, и мы лишь вежливо посмеивались в ответ, а потом, когда уже почти подошли к мосту, я попросил его немного помолчать.

Кнопку взрывателя должен был нажать Вито, итальянский доброволец из дивизии «Черное пламя», которого придали нашему отряду по прибытии в Бриуэгу. Поначалу я не доверял ему – слишком молодой и дурашливый, – но он, как оказалось, неплохо соображает в деле и отлично говорит по-испански. На плече у него висела винтовка Маузера. Впрочем, я надеялся, я очень надеялся, что стрелять нам не придется. Если бы я верил в Бога, я бы молился ему. Но вместо этого я месил сапогами скользкую жижу и угрюмо думал о деле.

Когда мы наконец дошли до поворота, от которого до моста оставалось две сотни шагов, небо стало немного светлее, но поднялся неприятный и промозглый ветер. Было пять утра. Я осторожно подобрался к середине дороги, поднял бинокль и осмотрел другой берег. Пока никого.

Слева от дороги к мосту густо разрослась тополиная роща, направо уходил пологий склон с кустарником и редкими деревьями. За мостом дорога раздваивалась, огибая высокий холм вдалеке. Я взглянул в бинокль на холм и заметил стволы орудий. Именно отсюда республиканцы обстреливали Бриуэгу. Где-то там и расположилась 14-я дивизия.

Я отошел за дерево, снял с плеча «бергманн», оперся им о землю.

– Можно перекурить, – сказал я. – Это последнее сравнительно безопасное место, потом не будет времени.

Хоакин, выдохнув, снял со спины мешок с динамитом. Мы уселись на землю, достали папиросы, закурили.

– Такая маленькая речка, – заметил Вито, глядя в сторону моста. – Ее ведь, наверное, можно перейти вброд.

– С ума сошел? Посмотрю я на тебя, когда ты будешь переходить ее вброд, – усмехнулся Аугусто. – Ты знаешь, какая там сейчас вода? Правильно, очень холодная. И сейчас там глубоко – уж поверь. Солдаты, может, как-нибудь и смогут пересечь реку, но о танках и пушках без моста им придется забыть. Это летом Тахунья здесь больше похожа на ручей, через который можно перейти и не намочить жопу. Да, наступали бы республиканцы летом – не надо было бы взрывать мост.

– Летом уж всяко приятнее воевать, – сказал Вито.

– Воевать неприятно, – проговорил Хоакин, затягиваясь папиросой и глядя в сторону моста.

Мы все смотрели в сторону моста.

– Сейчас пять утра, – сказал я. – Они должны начать наступление на этом участке около восьми. Может быть, чуть позже. Может быть, из-за погоды они вообще отложат наступление. Но закончить все мы должны максимум через час.

– Даже странно, что на том берегу еще никого нет – они должны были выставить хотя бы передовой отряд, – в голосе Аугусто появилось волнение.

– Они же анархисты, – заметил Вито. – Дивизией командует Сиприано Мера. Он раньше работал каменщиком. Думаешь, он гений стратегии?

Аугусто нервно рассмеялся:

– Мне кажется, до этих hijos de la puta[12] даже не сразу дойдет, что мы взорвали мост. Где они вообще?

– Мера неплохой командир, – сказал Хоакин.

Я снова оглядел другой берег через бинокль. Пехоты противника по-прежнему не было видно. Опасения внушал холм: с него участок моста просматривался как на ладони, но на нашей стороне были предрассветные сумерки и плохая видимость. Должно получиться, думал я. Точно должно получиться.

– Вито, – сказал я. – Видишь небольшую насыпь перед мостом? Ты спрячешься за ней со взрывателем. Тщательно осматривай другой берег, подстрахуешь меня, когда я буду там, и заодно всех нас. Если что-то пойдет не так, я дам сигнал. У тебя хорошая винтовка, но надеюсь, что она не пригодится.

Вито внимательно слушал и кивал.

– Прячься за насыпью как следует и старайся не рисковать собой без надобности, – продолжил я. – У тебя взрыватель, ты должен привести его в действие. Мост должен быть взорван, даже если мы все погибнем. Я говорю это не ради пафоса – просто так оно и есть.

– Тебе повезло, Вито, – захохотал Аугусто. – В учебниках истории напишут, что этот мост взорвали итальянцы!

Вито насупился, Хоакин криво усмехнулся.

– Не обижайся, – добавил Аугусто. – Ты отличный парень, но ваши ребята очень хреново воюют.

– Сейчас я дам тебе в зубы, – вспылил Вито.

– Тихо, тихо! – Я повысил голос. – Драться будете потом. Кто будет сейчас переругиваться, тому я сам дам в зубы. Аугусто, Хоакин, постарайтесь сделать все как можно быстрее. Когда дойдем до берега, раскидайте динамит по своим сумкам, дайте Вито взрыватель, ползите на мост, перелезайте через перила и спускайтесь. На опорах есть небольшие укрепления, на них можно встать – только уж постарайтесь не свалиться в воду ради бога.

Если все пройдет хорошо, вам не придется даже искупаться. Главное – примотайте динамит проволокой покрепче.

– Будем проявлять чудеса акробатики, – улыбнулся Аугусто. – Хоакин, почему молчишь? Как настроение? Не боишься?

– Не боюсь, – ответил Хоакин. – Разве что немного. Никогда не взрывал мосты.

– Все, пора. – Я докурил папиросу и швырнул ее в лужу.

Теоретически это место уже вполне могло простреливаться, а потому стоило быть максимально бдительным.

Через рощу мы пробирались пригнувшись. В полусотне шагов от моста я приказал залечь и подбираться ползком, потому что из-за деревьев нельзя было разглядеть противника на другом берегу, а нас вполне можно было засечь с холма.

Мерзкая слякоть!

Я полз впереди, время от времени подавал сигнал остановиться, приподнимался на одно колено и вновь осматривал другой берег через бинокль. Действительно, пока никого. На холме тоже не было никакого движения. Руки и сапоги утопали в грязи, полы шинели отяжелели от воды и мешались под ногами, пулемет то и дело норовил свалиться со спины в жижу. Возле берега мы остановились: роща подходила прямо к воде.

Я привалился к стволу тополя, посмотрел в бинокль: все еще никого. Я указал Хоакину на мешок, он начал развязывать его и доставать бруски динамита, смотанные проводом.

– Провода точно хватит? – забеспокоился Аугусто.

– Должно хватить, – сказал Хоакин.

Вместе они набили свои сумки взрывчаткой, взвалили мотки провода на плечи и прицепили на пояса веревки.

– Рук бы на все хватило, – усмехнулся в усы Аугусто.

– Начали, – прошептал я. – Аугусто, Хоакин – за мной, на мост. Бегом, пригнувшись, за деревьями. По мосту пробираться только ползком. Вито – хватай взрыватель и ложись за насыпью. Пошли.

Прячась за тополями, мы подбежали к мосту. У берега я вновь бегло оглядел окрестности в бинокль. Все еще тихо. Я залег на мост и стал ползти вперед, быстро передвигая локтями и коленями. Хоакин и Аугусто ползли за мной.

Я обернулся и увидел, что Аугусто и Хоакин почти синхронно перелезают через перила и спускаются к опорам. Я надеялся, что никто из них не свалится в воду. Это было бы очень глупо. Пополз дальше.