A Sinistra | А Синистра | Левый Путь

Летний зной. Древность, уставшая от себя много веков назад. Желтый и серый камень стен. В просветах улиц – неровные холмы и желтые роллы сена на склонах (допускаю, что ассоциация с японской кухней вульгарна). Оказаться здесь туристом упоительно. Жить – страшно. «Тоскана» происходит от слова «тоска». От нее этруски и вымерли.

Таким поселениям много тысяч лет, и как минимум последние две они пребывают в благородном упадке. В стенах полно римской кладки, но она не самая старая.

Вот назначенное место. Античная арка ворот, вмурованная в средневековую стену. Над аркой – окно с черными ставнями. Ночью их прикрывают, чтобы в комнату не влетали летучие мыши. Такие же делали еще при Нероне.

Между черным окошком и аркой – косая вывеска.

Мне сюда.

В названии был объективно полезный смысл – чтобы попасть в ресторанчик, следовало пройти под аркой и сразу повернуть налево. Через несколько шагов я увидел витрину и стеклянную дверь.

В витрине – сабля, пыльный кавалерийский мундир с красными галунами и большой фотоальбом, раскрытый на портрете Муссолини. Альбом, видимо, для того, чтобы не вешать в окне откровенный портрет дуче.

Уже полдень. Я постучал в стеклянную дверь и открыл ее.

– Buon giorno!

Улыбающаяся официантка была похожа на живую тыкву со средневековой аллегории. Она с такой энергией указала на столик у окна, что я немедленно сел куда велено.

Я терпеть не могу итальянскую кухню.

Паста, лазанья, пицца – все эти изыски изобрели, когда в осажденных городах месяцами было нечего есть, кроме муки, окаменелого сыра, старого масла да крыс. Средние века в Италии – это сплошные городские осады. Ну и черт бы с ним, но человечество настолько доверчиво, что поверило, будто сыр с крысами на раскатанном тесте – это вкусно, полезно и стильно (опытные маркетологи знают, что последняя бирка заставит уязвленного пролетария купить даже пирог с говном).

Ну ладно, не крысы, а колбаса – а из чего ее делают? Крысы хоть натуральные.

Меню было рассчитано на туристов, желающих попробовать тосканские вкусности, не набирая лишнего веса (симуляция часто имитирует проблематику нулевого таера – в этом корень достоверности). Я заказал суп из тыквы (не знаю, входил ли он в список с самого начала или нейросеть модифицировала меню, уловив мою мысль), грушу с сыром и кофе.

Официантка принесла заказанное очень быстро. Еда была вкусной, но порции – такими крохотными, что только разжигали аппетит. Когда я доел четвертую порцию сыра с грушей, допил третью чашку супа и залакировал это густым как сургуч эспрессо, в ресторан вошел мужчина в черном костюме и того же цвета высокой шляпе – необычном гибриде цилиндра и федоры.

Он походил на пастора какой-то экзотической религии. Или, может быть, на военного преступника, доживающего свой век в глуши.

В руке у него была знакомая крокодиловая папка с золотыми углами. Поглядев на меня, он сделал приглашающее движение подбородком и шагнул в ведущую на кухню дверь.

Рядом с кухней оказалась маленькая комната, где велась бухгалтерия: шкаф, грубый деревянный стол со вделанными в него счетами, два стула. На шкафу горела зачем-то керосиновая лампа – наверно, для атмосферы.

Затворив дверь, господин достал из шкафа накрытый парчой поднос и поставил его на стол. Положив рядом папку, он снял шляпу, обнажив высокий лысый лоб, и повесил ее на гвоздь.

– Присаживайтесь.

Господин говорил по-русски. Возражать я не стал.

Мы сели. Господин открыл папку и некоторое время изучал договор. Потом поднял глаза, улыбнулся и спросил:

– Вам нравится Тоскана?

Чтобы поддержать образ богатого и избалованного клиента, я ответил с надменной вальяжностью:

– Здесь скучно и жарко. Время застоялось как вода в канаве. Я люблю другую Италию.

– Вот как. Какую же?

Я задумался. Почему-то в моей памяти выскочила строчка «Две равно уважаемых семьи в Вероне, где встречают нас событья…»

– Верона, – сказал я.

– На вас, видимо, повлиял Шекспир? Ромео и Джульетта?

Что они, сканируют мысли? Корпорация на это способна. Впрочем, нет необходимости. Очевидная ассоциация.

– Отнюдь, – ответил я. – Хотя теперь, когда вы сказали…

– Чем тогда вам нравится Верона?

Я понял – без справки HEV не обойтись.

– Ну… Знаете, мне кажется, что там до нас долетает самое аутентичное эхо Рима.

– Вы про амфитеатр?

– Нет, это для туристов… Вот хотя бы Каменный Мост, Понте Пьетра. Представьте, как он выглядел в имперские дни, когда был полностью отделан мрамором…

– Вам, значит, Рим интересен, – сказал господин удрученно. – А у нас тут, между прочим, Этрурия.

– Извините, если сказал что-то…

– Ничего страшного. Но должен вас предупредить – все, произнесенное и даже подуманное вами, может быть использовано симуляцией. В том числе против вас.

– Не очень понимаю.

– Это стандартная юридическая формула, не берите в голову. Мы исходим из того, что ваши слова честны и искренни. От них будет зависеть ваш будущий опыт.

Я кивнул.

– Откуда вы про нас узнали, господин Крамер?

Это мое имя в договоре. По легенде я был баночным криптоброкером, недавно перешедшим с третьего таера сразу на пятый.

– Вы меня, я вижу, знаете. А к вам как прикажете обращаться?

– Я не представился? Служитель Ларт.

– Хорошо, господин служитель…

– Просто служитель, – поправил Ларт. – Или Ларт.

Я остановил время для справки.

Имя «Ларт» часто встречалось в этрусских могилах – его писали сажей на глиняных черепках. Видимо, какой-то погребальный ритуал. Шекспировский Лаэрт приходился служителю дальним родственником.

– Как скажете, Ларт. Узнал случайно. Я стал изучать возможности пятого таера – и обнаружил буклет «Левого Пути».

– Где именно? – спросил Ларт.

– А это важно?

– Весьма.

– Вы ставите меня в неловкое положение… Хорошо, я посещал… бордель, если называть вещи своими именами. Название вам тоже сказать?

– Конечно.

– Дом свиданий «Пена веков». Они организуют встречи с великими куртизанками древности.

– И с кем вы встречались?

– С Клеопатрой. В Александрии, во время осады. Я изображал Цезаря. А у нее в спальне на столике с благовониями лежал ваш буклет. Это совершенно не удивило меня в симуляции, из чего сами можете сделать вывод о степени ее достоверности.

Ларт засмеялся.

– Да, – сказал он, – наша реклама дорого стоит, но зато находит правильных клиентов. «Пена Веков» – наш бизнес-партнер. Уверяю вас, что во всем остальном симуляция исторически точна. А реклама появляется в выделенном когнитивном окне – вы выпадаете из симуляции на то время, пока читаете буклет, но забываете про него сразу, когда отводите взгляд. В памяти информация остается, но на целостность опыта не влияет. Как вам Клеопатра, кстати?

Я остановил время, чтобы освежить легенду. С Клеопатрой я на самом деле не встречался, но полное описание симуляции у меня было.

– Честно?

– Конечно.

– Горбоносая и надменная рыжая баба. Не сказал бы, что особо красивая. С требованиями и причудами. Удивляюсь, отчего исторический Цезарь не прибил ее скамеечкой.

– Какой скамеечкой?

– У нее есть такая золотая скамеечка, куда она ставит ногу для поцелуя. С этого все начинается.

– А чего вы сами не прибили? – спросил Ларт с улыбкой.

– Я-то как раз прибил, – ответил я с достоинством. – Именно скамеечкой через парик – я говорил, что она еще и парик носит? Но только сделал по-умному.

– Это как?

– В самом конце, – сказал я. – Когда она стала требовать заплатить жизнью за проведенную с ней ночь. Условие такое и правда имелось. Вот только чья именно жизнь, оговорено не было, а по-гречески выходило двусмысленно. Умирать я не люблю даже в симуляции, и все интерпретирую к своей выгоде.

Я, разумеется, не посещал «Пену Веков» и не убивал никакую Клеопатру. Если я и западал когда-то на рыжих, то никак не на горбоносых, и уж по-любому не настолько, чтобы проламывать черепа скамейкой. Все это нагородила сеть.

– Прекрасно, – сказал Ларт, листая договор. – Просто прекрасно. Только так соглашения и следует понимать. Я вижу, вы взыскательный и опытный клиент. Именно для таких мы и работаем.

– Надеюсь, – буркнул я.

– У вас есть вопросы?

– Нет, – ответил я. – Можем подписывать.

Такая безоглядная решительность не была мне свойственна. Интересную маску личности изготовила корпорация. Клеопатра, скамеечка… Но так, наверно, и приходят на пятый таер.

– Не спешите, – сказал Ларт. – По закону я должен устно объяснить главные условия функционирования симуляции. Несомненно, вы их знаете, потому что в договоре они перечислены. Но таковы правила.

– Хорошо, – кивнул я. – Внимательно слушаю.

– Сейчас вы в курсе, что находитесь в симуляции. Вскоре после подписания договора вы про это забудете. И вспомните, кто вы, только полностью завершив маршрут.

– Вы имеете в виду, я вообще не приду в себя ни разу?

Ларт улыбнулся.

– Как я сказал, в симуляции разрешены так называемые когнитивные окна. Например, для рекламы – или по медицинским показаниям. В них может просыпаться ваша базовая личность. Возвращаясь в симуляцию, вы не будете об этом помнить. Но для вас сделано исключение, о котором вы просили.

Я чуть нахмурился, но не сказал ничего.

– Для того, – продолжал Ларт, – чтобы вы могли совершать личный ритуал через определенные промежутки времени, как того требует ваша вера, нами организовано специальное когнитивное пространство.

– Личный ритуал?

– Я имею в виду вашего духа-покровителя Ломаса. Поскольку вы будете чем-то вроде чернокнижника, мы постараемся органично вписать его в вашу жизнь. Ломас станет одной из сущностей, состоящих с вами в сношениях.

Да, подумал я, у руководства есть чувство юмора.

– Часовня этого духа будет у вас дома. Для ритуала зарезервировано особое когнитивное окно.

Я кивнул. Ясно, как Ломас собирается поддерживать связь. Хорошая идея, и изобрела ее, скорей всего, нейросеть. А вот духом-покровителем себя назначил сам адмирал. Мог бы и богом, но решил не обижать небесное начальство.

– На время поклонения Ломасу в выделенном когнитивном окне, – продолжал Ларт, – вы будете вспоминать, кто вы на самом деле. Симуляция прервется. Но вы все позабудете при возвращении – вам будет казаться, что дух погрузил вас в сон, которого вы не помните. Мы так прежде не делали, но на целостности опыта это не отразится. По сути, серьезных отличий от рекламы здесь нет.

– Другие будут видеть часовню Ломаса?

– Другие – это кто?

– Я хотел сказать… Подождите. Вокруг будут одни NPC?

Ларт сощурился и некоторое время меня изучал.

– Знаете, – сказал он наконец, – когда наши клиенты употребляют выражение «non-playing charachter»[1], я все время вспоминаю старую притчу. Буквально еще карбоновую. Сидит человек и размышляет: а вдруг я тоже NPC? Постепенно его охватывает ужас – и, чтобы успокоиться, он начинает рассуждать логически. Так, думает он, у меня те же самые мнения по поводу происходящего на планете, что у богатых поп-звезд. Я полностью разделяю моральные ценности, спущенные человечеству красноволосыми активистками и транснациональной финансовой элитой. Я слово в слово повторяю то, что мне впаривают легавые медиа, контролируемые олигархами и спецслужбами. Живые реальные люди ведут себя именно так. Значит, я настоящий…

Я догадался, что «легавые медиа» было вольным переложением английского «legacy media». Довольно точно, и возвращает к истокам идиомы.

– Point taken, – сказал я. – С философской точки зрения вы правы, Ларт. Но мне интересно – встретятся ли мне аватары других участников симуляции? Как это бывает, например, в ROMA-3?

– Теоретически такое возможно, – ответил Ларт. – Хотя клиентов у нас неизмеримо меньше. Все зависит от маршрута. Гарантировать я ничего не могу, но вероятность подобного крайне мала. Правильнее считать, что во время путешествия вы будете взаимодействовать с различными аспектами вашей собственной души.

– Души?

– Ну или личности. Не будем цепляться к словам.

– Замечательно, – сказал я. – Кроме часовни Ломаса, будут еще какие-нибудь когнитивные окна?

– Трудно сейчас сказать, – ответил Ларт. – Мы стараемся их по возможности избегать, чтобы не перегрузить мозг. Это может потребоваться, например, по медицинским причинам. Но лучше, чтобы подобного было меньше. Такие коммутации спрятаны от сознания, но могут привести к серьезным психическим напряжениям.

– Я про это слышал.

– С вашим личным ритуалом, господин Крамер, все обстоит с точностью до наоборот. Напряжение может возникнуть, если лишить вас привычного духовного опыта. Мы понимаем, насколько вы преданы духу Ломаса.

Интересно, что они понаписали в анкете.

– Я обязан ему всем, – ответил я. – В том числе и нашей с вами встречей. И своим пятым таером. Поэтому спасибо за бережное отношение к моим причудам.

Ларт улыбнулся.

– Я кое-что знаю о баночных брокерах и тайных ритуалах по манифестации денег. Подобное меня не удивляет.

Он поднял парчу, закрывавшую поднос.

– Теперь можно перейти к подписанию договора.

На подносе лежали скальпель, гусиное перо и ватный тампон. Рядом – архаическая баночка с йодом, по виду еще из тех времен, когда в аптеках продавали героин.

– Зачем это? – спросил я. – Хотите кого-то резать?

– Наши договоры по традиции скрепляются кровью даже в симуляции.

– Но кровь же не настоящая.

– Это как посмотреть, – сказал Ларт, берясь за скальпель. – Поднимите рукав, пожалуйста…

– Уй, – вскрикнул я, когда он кольнул меня своим инструментом.

– Больно? – спросил Ларт участливо. Боль в руке была неожиданно сильной.

– Да, – ответил я.

– Болит ведь взаправду?

– Вполне.

– Значит и кровь настоящая. Подписывайте…

Я взял перо, макнул его в красное пятнышко на своей коже и подписал последнюю страницу.

Ларт налил йода на ватку и приложил к моей руке.

– Держите так пять минут, – сказал он.

– Можно не волноваться.

– Понимаю вашу иронию, – ответил Ларт, – но скоро вы забудете, что вы в симуляции.

– Забуду? – спросил я. – Но я не думал, что все случится так внезапно. Я полагал, у меня есть некоторое время…

– Симуляция начинается немедленно после подписания договора, – ответил Ларт. – В нем это ясно сказано. Вы забыли?

Черт, надо всегда читать бумаги, которые подписываешь кровью. Даже когда начальство не советует.

– Да, конечно. Просто я интерпретировал слово «немедленно» чуть иначе.

– Не надо ничего интерпретировать, – сказал Ларт и встал из-за стола. – Пойдемте со мной. У нас остается немного времени, и я покажу нашу местную достопримечательность. Совершенно бесплатно. Вы такого нигде больше не увидите.

Я понял, что отказаться будет невежливо. И у меня оставались еще кое-какие вопросы.

– Далеко?

– Нет, – ответил Ларт. – Прямо под нами.

– А как мы туда попадем?

Ларт улыбнулся и сдвинул стол в сторону. Под ним был деревянный люк.

Я помнил, что ведущая под землю дверь часто означает переход с одного уровня симуляции на другой – или выход из нее. Это общепринятый среди проектировщиков символизм, своего рода азбука. Но здесь все выглядело солидно и натурально – ржавое кольцо, покрытый известью дуб. Такие люки в Тоскане всюду.

Под люком оказалась лестница, ведущая в подвал. Ларт взял со шкафа керосиновую лампу.

– Не отставайте, – сказал он. – Там темно.

Внизу, как я и ожидал, была кладовая. В одной из ее стен оказалась дверь, за которой начался длинный и узкий скальный проход. Через несколько шагов по нему я понял, что это античные катакомбы.

– Какая-то «Тысяча и одна ночь», – сказал я. – Похоже на пещеру сарацинского мага…

– Почему сарацинского? – спросил Ларт.

– Не знаю. Так подумалось.

– Это место куда древнее. Здесь был подземный некрополь. Каменные саркофаги, совсем маленькие. Стоят в нишах. Очень много черепков с этрусскими именами, написанными копотью. Видимо, какие-то погребальные обычаи…

Меня не удивило, что Ларт рассказывает о том же, о чем я недавно заказывал справку. Мой запрос, скорей всего, и был причиной. Я увидел ниши с саркофагами. Они действительно были крошечными – в таком мог уместиться только пепел.

Проход расширился и вывел нас в подземную пещеру. Ларт ушел вперед. Я остановился, боясь споткнуться – и в этот момент вспыхнул свет. Подземный грот осветила гирлянда ламп.

– Электричество провели археологи, – сказал Ларт. – Тут бывают экскурсии. У нас просто персональный вход.

Грот оказался не вполне естественным. Его своды переходили в рукотворные каменные арки, очень старые. А в центре чернел огромный идеально круглый колодец с покатыми краями. Он казался сделанным из серозеленого бетона и был таким широким, что я видел отражение электрического света в воде далеко внизу.

Шахта под античным городом. Может быть, сюда бросали приносимых в жертву еще тогда, когда никакого города наверху не было…

– Вы слышали про так называемые колодцы Запада? – спросил Ларт. – Иногда их называют колодцами Вечности.

– Нет, – ответил я.

– Эзотерическая мифологема. Запад означает тайну, подсознание, секретный маршрут, смерть и так далее. Колодец – источник мудрости и знания. Вы видите сейчас своими глазами, откуда взялся этот миф.

Я подошел к краю шахты.

– А что за осел на стене? Почему он красный? Это рисунок?

– Мозаика. Потому и сохранилась. Краска здесь не выживет. Символизм понятен, да? Красный цвет означает страсть и жизненность, а осел, наоборот, символ терпения и трудолюбия. Такой вот противоречивый образ.

– Почему вокруг серое пятно?

– Это от пальцев. Или ладоней.

– Чьих?

– С давних пор считается, что прикоснуться к ослу означает заручиться поддержкой сверхъестественных сил. В путешествии вроде вашего это пригодится. Хотите его потрогать?

Я оглядел шахту.

– Боюсь поскользнуться.

– Ничего, – сказал Ларт. – Идите сюда…

Я подошел к краю колодца. Чтобы коснуться осла, надо было встать на каменный карниз. Следовало за что-то держаться.

– Давайте, – сказал Ларт. – Первые несколько шагов вполне безопасно, а потом я вас подстрахую.

Это казалось рискованным, но вся стена вокруг мозаики была в отпечатках ладоней, и я решил попробовать. Ларт протянул мне руку, когда я встал на карниз. Я шагнул раз, второй, коснулся осла – и тут же свет в гроте погас.

Видимо, от испуга Ларт отдернул руку, но в моем кулаке осталось что-то твердое, словно его пальцы оторвались от кисти. Я покачнулся, но удержался на ногах. Мне стало страшно. Я не знал, куда поставить ногу для следующего шага.

К счастью, в этот момент свет несколько раз мигнул – и загорелся вновь.

Ларт куда-то исчез.

В моей руке был глиняный черепок размером примерно в ладонь. Я поднес его к лицу и увидел выведенное тонкой копотью слово:

Я бросил черепок в колодец. До всплеска воды прошло тошнотворно много времени. Потом свет замигал опять. Я подумал, что окажусь в темноте, и заспешил по карнизу назад. Первый шажок получился. Второй тоже. Я успокоился – и в этот самый момент поскользнулся.

Схватиться было не за что.

В это время я еще осознавал происходящее как симуляцию. Но страшно мне стало все равно.

Как только мои ноги оторвались от карниза, я вспомнил баночную конспирологию о том, что падение в пропасть предшествует превращению в Прекрасного Гольденштерна. Ходили слухи, что из гуманизма корпорация подключает исчерпавших свое время баночников к одинаковой пост-сервисной галлюцинации, стараясь дать им какое-то подобие загробной жизни. Делается это без корпоративных гарантий и амортизации оборудования: сколько железо пробулькает, столько мозг и будет жить. И только после окончательного отказа системы жизнеобеспечения мозг уничтожают. Возможно, раньше я знал об этом чуть больше, только все стерли.

Но у меня второй таер, успел подумать я. Мне это не грозит еще лет двести. Значит…

Дальше был удар о воду и чернота.

Сидевший в таверне человек выглядел странно.

Он был одет в дорогое, но рваное платье – видимо, побывал в переделке. Его лицо украшали усы и холеная бородка с наросшей вокруг щетиной. Он казался привлекательным и неприятным одновременно – я видел на его красивом лице явную печать греха. На плечах незнакомца висел красный плащ, забрызганный дорожной грязью. Фехтовальщики любят такие, потому что на них не видна кровь – своя и чужая.

– Это известный чернокнижник, – шептались у входа. – Он бежит из Рима, где поругался с двумя кардиналами. Обещал, что уйдет отсюда, если его накормят. Иначе накличет на нас порчу…

– Нужно его убить, – говорили одни.

– У него длинная рапира, – отвечали другие. – Наверняка на ней яд. Он уколет тебя один раз, и ты умрешь. Лучше его не злить.

– Если помочь беглому чернокнижнику бесплатно, нас могут наказать. Мы станем сообщниками. Он должен заплатить за еду – тогда в этом не будет преступления.

– У него нет денег.

– У него с собой лютня, пусть сыграет и споет. Накормим его за это, и пусть идет своей дорогой. Скажем, что наградили бродячего артиста за выступление. За такое не карают…

Меня – наверно, за малый рост и испуганный вид (в то время мне исполнилось двенадцать лет и жизнь моя была полна страха и боли) – выбрали сообщить странствующему чернокнижнику вердикт общества.

Незнакомец насмешливо посмотрел на меня и согласился – кажется, моя просьба его развеселила. Он подождал, пока народ заполнит таверну, поднял свою лютню, поклонился и начал перебирать струны.

Подобной песни я не слышал никогда. Она не походила ни на фротоллу, ни на канцонетту – скорее напоминала необычный рваный мадригал. Мелодия зачаровала меня с первых звуков, но в самую душу поразили слова, хоть всей их глубины я тогда не понял.

Песня была про лестницу в небо. Про запретное восхождение к Абсолюту, которое на свой страх и риск предпринимает отважная и отчаянная душа.

Я знал, конечно, что думают про чернокнижников попы. Но я никогда прежде не слышал, что говорят про свою науку сами чернокнижники. Это не был рассказ в обычном смысле – просто песня. Но я понял из нее больше, чем узнал бы из ста книг.

Суть тайной науки заключалась в том, чтобы всеми правдами и неправдами взбираться по уходящей к небу лестнице запретного пути. Какая гордость и одиночество… Какая красота и сила… Какое лекарство от уязвимости и страха… А открывающийся вид…

Я понял, что больше всего в жизни хочу взойти по этой лестнице сам. Чернокнижником и алхимиком я стал в тот самый день, а не тогда, когда у меня появился учитель. Или можно сказать, что этот незнакомец оказался моим первым наставником.

Еще я понял: Адам с Евой тоже были чернокнижниками, хоть и не умели читать. Но я, конечно, не стал делиться этой догадкой с воспитывавшим меня монахом.

Мы накормили незнакомца, и он ушел. А через пару лет я узнал, кто нас посетил. Это был знаменитый римский алхимик по имени Филиппо Неро, умевший делать золото. К тому времени он уже примирился со своими врагами и вернулся в Рим. Оказавшись в этом городе, я нашел его дом – настоящее палаццо с охраной.

Я заговорил с одним из стражников (он был из наших мест) и признался, что надеюсь стать учеником Филиппо. Стражник засмеялся и посоветовал мне бежать немедленно, если я хочу сохранить жизнь.

– Ты не знаешь, что колдуны делают с мальчишками вроде тебя, – сказал он. – А я знаю. Катись отсюда, малыш, пока можешь.

Я понял, что он говорит правду, и ушел.

Прошло много лет, и наставник-сарацин обучил меня многому, в том числе такому, что Филиппо Неро вряд ли умел. Но его песня до сих пор звучала в моем сердце. Я часто видел во сне Филиппо в рваном красном плаще, слышал его песню, и всякий раз она утешала мой дух.

Но сейчас я не просто спал.

Я потерял сознание, чудом избежав гибели – и поющий чернокнижник из моего детства привиделся мне, когда я возвращался к жизни…

Меня уже вносили в дом. Мой дом.

Я не знал тех, кто меня нес – но по грубой речи и запаху можно было догадаться, что это случайные прохожие. Скорей всего, ремесленники. Говорили они с Мойрой, моей служанкой. Кто она, я помнил.

На самом деле ее звали Марией, но я переименовал ее в богиню судьбы, чтобы не трепать ежедневно своим грешным ртом святое имя Мадонны. Простое именование уже есть призыв, это знает любой чернокнижник. Позвать языческую богиню я готов, а с Мадонной сложнее. Ей может не понравиться увиденное, если она заглянет в гости…

– Карло скрылся, – сказала Мойра. – На мосту болтали, что у него нет денег и он не сможет расплатиться за пари.

Я закашлялся, и попавшая в трахею речная вода заполнила мой рот. Я собирался уже выплюнуть ее – но вовремя вспомнил, что делать этого ни в коем случае нельзя.