Криптид

I

Всюду мелькающие, но нигде не запечатленные криптиды рыскают по деревьям, пескам и водным потокам. Ежедневно их отчаянно пытаются поймать на пленки собственных камер множество таких же как я криптид-рейнджеров, – обычно нас называют криптозоологами. – Это искусное и экстремальное ремесло требует качественной сноровки, терпения, ума и готовности встретить любые западни, подстроенные природой, ради научных открытий. Многие обзывают мою работу детской забавой; родня плюется в мою сторону, убеждает бросить поиски «ненастоящих тварей» и наконец отыскать взаправду способное кормить меня дело. Однако я готов разорвать рубашку на себе и выйти под расстрел, лишь бы отстоять честь титула криптид-рейнджера.

Это гордое дело заставляет меня вместе с командой путешествовать по всему миру с камерой в руках: я ночевал под покрывалом алабамской ночи во время экспедиции в Аппалачи, искали мы тогда дымчатых волков[1][1] и легендарного Человека-мотылька[2][2]; шествовал по пустыням Афганистана, ища останки Кандагарского человека[3][3]; разбивал палаточные лагеря у пакистанских гор, чтобы тайком повстречать Барману́[4][4] и даже ездил в тропические болота Африки с ружьем наперевес – хотел пристрелить Конгамато[5][5]. Кодекс криптид-рейнджера не позволяет убивать существ, но, я говорю, если оно представляет опасность для жизни – стрелять надо. Иначе кто откроет миру новый биологический вид? Хоть даже истребленный.

Наша команда стремится заснять криптида, а затем выложить его на свой ютуб-канал. Это единственный простой способ показать миру нашу деятельность – научное сообщество не признает факт существования криптидов и для контакта с ним требуется поддержка в виде пылающего общественного фурора. Но на данный момент ни одного обнаруженного криптида на нашем канале не появилось.

Нашим наиболее удачным опытом поиска была встреча с фреснскими ползунами[6][1] из Калифорнии, мы успели сделать несколько фото – зрелище было жуткое, но публика нам верить не захотела из-за внешнего вида существа – кадры оказались больше похожи на монтаж или дефект пленки; один знакомый даже принял ползуна за уродливое дерево.

Вторым по успешности стало путешествие в Желтое море. Тогда, уйдя далеко от берега на арендованном у корейца траулере, наша команда сняла на видео японских летающих кальмаров, но, к сожалению всей мировой науки, это не стало сенсацией, потому что мы не сумели зафиксировать непосредственно полет этих удивительных существ – то есть, по сути, просто засняли кальмаров в воде…

Своей семьей я еще не обжился, так что ничто не заставляет меня оседать в одном месте, и я могу полностью посвящать свои силы криптозоологии. Деньги мы черпаем из пожертвований фанатов и местячковых заработков. В основном наши экспедиции финансируются таким образом: поставив цель, мы скидываемся накопленными средствами, а в пути соглашаемся на практически любую подработку, тем самым с переменным успехом снабжая себя провиантом и продолжая маршрут. Так мы и живем. Как шавки или пилигримы. Разумеется, точно так же мы возвращаемся домой. Данный метод путешествий помогает добывать много интересного материала для ютуба и разбавлять канал разными трэвел-влогами – менее информативными, но намного более простыми и доходными. Например, перед отплытием в Желтое море мы сняли часовой «подкаст», где ранее упомянутый кореец рассказывает историю своей тяжелой жизни: опыт войны, четыре брака и один ребенок, метания по стране и многое другое. Это видео частично окупило затраты на аренду его же траулера. Если быть искренним, абсолютное большинство наших подписчиков интересуют именно эти влоги, а не поиск криптидов.

Сейчас я со своими товарищами еду вглубь российской тайги с целью установить факт существования хотя бы одного чучуна.

Чучуна – это двухметровые особи, похожие, по описаниям, на диких неандертальцев: крепкое телосложение, горбатость, маленький лоб и мощная надбровная дуга; известно, что чучуна живут как небольшими племенными группами, так и поодиночке в пещерках и самодельных берлогах на Дальнем Севере, – от Оленёка до Колымы. – Ареал их обитания протягивается на юг вплоть до района Джунгджурских гор. Когда-то эти существа совершали набеги на тунгусские деревни и старообрядческие скиты, но преимущественно чучуна предпочитают тайком пробираться в людские хранилища, погреба и сараи, воруя оттуда все съедобное. В том числе и живой скот.

В имперские годы о чучуна практически не было никакой информации за исключением воспоминаний некоторых жителей Сибири и народного фольклора. Чаще о чучуна заговорили с наступлением на территории России диктатуры пролетариата: многочисленные сибирские чиновники горячо убеждали Москву организовать геологические и этнографические исследования в подтверждение факта жизни чучуна после непосредственных встреч с результатами их набегов или нескончаемых прошений со стороны местных жителей.

Из этого исходит ряд легенд, гласящих, дескать, советское правительство занималось масштабным истреблением чучуна за «контрреволюционную деятельность по подрыву доверия Советскому правительству среди народов Сибири» еще с девятьсот двадцать второго года (однако я нигде не нашел официальные свидетельства о таком конкретном обвинении в сторону чучуна), пока профессор Петр Людовикович Драверт не начал в тридцатых публиковать работы в научных журналах, где агитировал признать народность чучуна гражданами Советского Союза, обеспечив их необходимыми правами и свободами человека и гражданина (хоть людьми они и не являлись). Притом Драверт считал чучуна одним из сохранившихся видов доисторического человека, признавал в них потенциально важнейший объект для изучения антропологией. С началом Великой Отечественной Войны истребление чучуна окончательно прекратилось, но, из-за потери сибирской деревней практически всего мужского населения, набеги на маленькие села и деревни возобновились, даже стали известны случаи изнасилования девушек в Якутии и рождения от чучуна умерших еще в утробе детей.

Обычно чучуна вооружаются примитивными копьями, топорами и дубинами, но некоторые порой осваивают лук или пращу. Одеваются они в звериные шкуры или человеческую одежду (что редко приходится им по размеру). Питаются в основном убитым скотом и, вполне вероятно, дикими зверями. Также присутствуют слухи, что чучуна спокойно могут отобедать и человеческим мясом: об этом дают сведения воспоминания Тимура Брязгинова, жившего в XIX веке охотника-поэта родом из села на Лене, чьего друга-оленевода они поймали и съели. Стоит заметить, что в воспоминаниях этого человека чучуна описываются как огромные человекоподобные существа без шеи и с полным острейших зубов ртом, который располагается прямо на лысом затылке.

Еще чучуна способны в беге разгоняться до скорости хорошей лошади или собачьей упряжи, – так утверждают народные предания, – потому человеку на своих ножках убежать от них невозможно. Перед атаками чучуна издают оглушительный свист, ставящий жертву в ступор либо погружающий ее под внушение. Неизвестно, делают они это самостоятельно или через какие-нибудь глиняные и костяные свистки, как ацтеки когда-то. И еще одно, чего стоит опасаться: если чучуна будет убит или ранен, его кровь начнет оказывать психологическое воздействие на любого, увидевшего ее; примерно через полсуток человек начинает терять рассудок и становиться агрессивным. Вероятно, что именно таким образом появляются новые чучуна. Чтобы избежать этого эффекта, нужно сделать зарубку на оружии, из которого чучуна был ранен, или, если чучуна умер, похоронить его тело, закопав в землю или завалив камнями (в Сибири почти везде крайне жесткая почва, отчего захоронение чучуна под слоем почвы становится практически невозможным).

С Дравертом в спор вошел другой этнолог тех лет – Гавриил Васильевич Ксенофонтов. Он написал рецензию с критикой, где утверждал, будто чучуна – продукт якутского народного фольклора. Были проведены параллели с другими мифологическими существами Сибири и даже древнегреческими панами.

В семидесятых годах, спустя почти сорок лет, Илья Самуилович Гурвич, пропутешествовав почти сквозь весь Дальний Восток и пообщавшись с большим количеством его жителей, сделал вывод, что чучуна – это, на самом деле, обиженные судьбою чукотские рыбаки, которые стали жертвой случая и племенных предрассудков. Дело в том, что, по повериям чукчей, если человек оказывался в смертельной ситуации (за конкретный пример брались рыбаки, которых в холодное море уносила отколовшаяся льдина), он должен был отдаться судьбе и принять свою гибель, потому что таким образом потусторонние духи пытались забрать его душу. Если человек спасался, родное поселение отказывалось принимать его обратно, ведь глубоко верующие жители боялись подвергнуться возмездию духов за противостояние их воле. Нельзя забывать, что сам пострадавший тоже был убежден в своем статусе проклятого, отчего и начинал страшиться контактов с людьми – именно отсюда и берут свое место странное поведение, свист и воровство пищи.

Таким образом, если чучуна – пришедшие с того света души, кому уже были уготованы ложе в преисподней, то становится ясен источник их полумагических сил – эти сущности имеют не только материальную, но и метафизическую природу.

Конкретно для нас происхождение чучуна не имеет совершенно никакого значения: будь это первобытные люди, мифические духи или неприкаянные души – всё один криптид, поисками которого мы и занимаемся. Причем профессионально.

Это чрезвычайно опасный криптид, который в случае чего способен убить и меня, и всю мою команду. Перемножаясь с губительным таежным климатом, эта тварь вполне начинает представлять смертельную угрозу – значит можно пренебречь кодексом криптид-рейнджера и вместо камеры взять в руки винтовку. Съемка же будет вестись при помощи «ГоуПро» на моей голове.

II

Колеса безбожно гремят, раскидывая сибирские камни по дороге и вздымая снежную пыль на манер взбитых, неспокойных морских волн, что несут машину вперед на зыбких полупрозрачных гребнях. Все испытания маршрута подошли к концу, начиная от умопомрачительных расстояний и заканчивая поисками бензина в этой морозной глуши. Сначала мы доехали до Якутска, а теперь двигаемся вниз по Лене до самого конца наземной трассы, к селу Булус. Дальше дорога переходила в автозимник, идущий через реку, но туда ехать мы не собираемся.

До Булуса осталось совсем немного. Мне даже в некоторой степени жаль заканчивать путь – много интересного мы засняли за эти дни, столько красивейших видов довелось лицезреть… Сверх того, я уже попривык жить автомобильным принципом, и меня тяготила грядущая смена обстановки, как будто я уже пустил корни в кресло атомобиля.

Хочу поделится одним околофилософским рассуждением с простенькой моралью, пришедшим ко мне во время поездки.

Когда наша машина остановилась на середине расположившейся посреди двух гор трассы, все вышли размяться и перекусить, но я отошел от всей компании, желая полюбоваться местными пейзажами. Свесив ноги со скалистого обрыва, я расслабленно оглядывал реку, что текла меж горных вершин подобно блестящей голубой змее. Влекомый стремительным потоком разум наткнулся на какую-то грустную мысль. Это не было произнесено внутренним монологом… скорее перед глазами разразилась картинка того, что через многие годы от меня и всех моих дел останется лишь пыль, а эта река так и продолжит течь и горы все так же будут уверенно стоять. Мне захотелось остаться на этом склоне навеки, лишь бы не исчезнуть с планеты, не пропасть, уступив свое место будущему поколению. И дело свое по поиску криптидов я тоже захотел бросить. Зачем оно? Эта идея залетела однажды мне в голову и с тех пор обживается там, став занятием жизни. Но какой прок, какой импульс во вселенную отправится, если мелкая группка существ будет вилять по миру ради какой-то понятной лишь им цели?

«Ну правда, – думалось мне, – кому нужны они, эти криптиды? Мне, моей команде да когорте конспирологов в сети…»

Мои бравады о важности криптид-рейнджерства порой и мне самому кажутся пустословием.

Захотелось прямо здесь и сейчас все свернуть.

Однако спустя считанные минуты я уже сидел во внедорожнике с четырьмя другими людьми, обдувался прохладным сибирским воздухом и травил излизанные, наверное, в сотый раз истории из жизни. Я уже не вспоминал ни о горах, ни о реке. Мне попросту было хорошо. Ненапряжно, как любят говорить. Именно в этом и есть счастье праведного дела.

Но на этот раз я не посмею назвать дело «праведным» – мы едем убивать хоть и опасное, но живое существо, – недаром в отношении грохота колес был использован эпитет «безбожный», – дабы затем показать его мертвое тело целому интернету. В эти дни мы кровожаднее энтомологов и злее павловцев.

Я очень надеюсь, что кровь чучуна не действует на психику через экран гаджета, но мы все равно похороним тело этого существа, если вообще выйдет его поймать.

Как уже упомянуто, во внедорожнике нас пятеро. Называть себя и приятелей буду строго псевдонимами, по которым мы известны на ютубе: Гумилев (за рулем) и Пигмей сидят на передних местах; Йорк, Сахар (я) и Куст – на задних. Несменный состав бравых криптид-рейнджеров.

Я давно хотел пояснить историю возникновения наших кличек на канале, но повода для того никак не возникало. Зато только что родилась хорошая возможность реализовать эту задумку на письме:

У меня, видимо, самое простое наименование. Сахаром меня зовут потому, что однажды ночью, пока мы спали в одной палатке с Кустом, я начал очень громко сопеть, приговаривая: «Мне бы с сахаром…» и «Рафинад – не забудьте…» Говорил я эти слова очень громко, с какой-то весьма увлажненной, как отозвался Пигмей, интонацией. Я никогда до этого во сне не разговаривал. Или это просто не замечали. Мой монолог оказался снятым на видео и пущенным на ютуб – за это я и был удостоен своей клички.

Куста мы так обозвали за использование простого фразеологизма «как с куста». Означает он что-то вроде «получить нахаляву». Я уже забыл, как впервые эти слова прозвучали в разговоре с ним, но, по невероятно стихийным законам дружеской компании, посмеяться над ним за вычурность речи мы были должны. Между тем и разговаривает он отнюдь не часто, в кадре появляется раз в полгода, так как работает оператором. Его поведение такое же скрытое и неприметное, как и у любого другого куста.

У Йорка появилась эта кличка из-за любви к «Radiohead». Он самый старший и самый лысеющий в нашей команде, отчего это и показалось нам таким забавным.

Пигмей среди нас самый низкорослый. Тут все сразу ясно

Гумилев потому, что Пигмей одновременно похож на Мандельштама и Пушкина, а главный любитель поэзии среди нашей клики именно Гумилев. Так мы восстанавливали справедливость в рамках коллектива. Вообще, сначала его называли Пушкиным, но после африканской экспедиции к нему прижился именно Гумилев.

– Почти приехали, – сказал Гумилев, поправляя телефон на липучке.

– Где мы собираемся остановиться? – спросил Пигмей, повернувшись лицом к сидящему позади Йорку.

Его чернявые кудри опаздывали за вертлявой головой и веселыми глазами, отчего вечно шевелились и колыхались, как листва дуба в ветреную погоду.

– Я на «Авито» с дядькой из Якутска поговорил, – отвечал Йорк монотонным и размеренным голосом, – он готов дать нам хижину за символические деньги. Все мной упло́чено. Ключ сказал, где, – слова неспешно шли одно за другим.

– И где?

– Сам поищешь, – хрюкнул с улыбочкой Йорк. – Устрою вам развлечение после высадки.

– Ты лучше расскажи мне, как до этой хижины доехать, – вернул дело к сути Гумилев.

Йорк секунду или две помолчал.

– Справедливо, – слегка иным, более хмурым тоном произнес он и выудил из кармана куртки телефон, – сейчас я звякну хозяину и узнаю это…

Мы уже въезжали в Булус. Делать ничего не оставалось, кроме как ждать. Потому, пока Йорк набирал номер, мы остановились у самого въезда и повыходили из машины, дав впервые за два часа крови нормально проциркулировать в телах.

У меня начали неметь ноги, из-за чего я стал странно прихрамывать в неуклюжей походке, но это быстро начало сходить на нет. Йорк в это время слушал телефонные гудки.

– Ну, что там? – с неприкрытым недовольством в голосе спросил Гумилев.

– Не отвечает.

– Отлично. Раньше ты сообразить не мог ему позвонить? Идиот.

– Да с-час он ответит. Подождем немножко.

– Слушай, я, мягко говоря, задрался вести машину, рассчитывал по-быстрому доехать, а потом развалиться где-нибудь и наконец расслабиться. Но нет! – слова Гумилева приобрели напыщенно саркастический тон. – Наш добрый друг все попортит!

– Мужик, ты можешь малость потерпеть? Можно было бы отнестись более снисходительно, я вообще-то из своего кармана платил.

– У нас у всех карман один на пятерых. Пока мы в экспедиции, каждый зарабаты…

– Да-да. Я понимаю.

– Нет. Не перебивай меня и дослушай! Каждый зараба…

Любовь Гумилева к поэзии переткала в любовь к рэпу. Любовь Гумилева к рэпу, в свою очередь, перетекала в пылающее желание самовыражаться на поверхности собственного же тела. Из-за этого спина и руки у него были изрисованы татуировками, а однажды он вообще захотел набить одну на лице. Мы его, благо, быстро отговорили. Присутствует в нашем коллективе как-никак крупица здравомыслия. Прочитав «Человек в картинках», он захотел разогнать на канале легенду, будто криптид поселился у него на спине в виде тату и ночами движется по телу. Какая-то подростковая несуразность прослеживалась в его отношении к татуировкам.

У Гумилева также в ушах стоят тоннели, за которые каждый раз кто-нибудь из наших дергает, чтобы он быстрее утихомирился в моменты, когда начинается «гундёж» (а мы отлично понимали, когда он начинается). Гумилева это раздражает, но способ всегда отлажено работает, хоть зачастую мы делаем это скорее из желания развлечься. В этот раз настала моя очередь пресекать гумилевский гундеж.

Чувствуя наэлектризованный гнев в интонации Гумилева, я тихонько подковылял сзади, просунул указательный палец в тоннель и слабенько дернул.

– Ай! – вскрикнул Гумилев и хлестко шлепнул меня по руке. – Я просил так не делать!

– А ты не гунди! – контрответил я.

Он нахмурено поглядел на меня, затем медленно перевел взгляд на спину Йорка, смотревшего на расположенные в стороне домики и в очередной раз ждущего ответа от телефонных гудков.

Йорк отвел телефон от лица, тыкнул по экрану и повернулся на нас:

– Голяк!

Его лицо побагровело и стало напоминать ланкастерскую розу.

– Что-ж… подождем, – ответил подостывший Гумилев.

Внутри моих ног до сих пор отзывались отголоски неприятных, колких ощущений.

– Тогда делаем привальчик? – вожделенно предложил Пигмей.

– Привал – так привал, – поддержал задумку я.

– Охотники на привале, – дополнил наши идеи Гумилев.

Находившийся ближе всех к машине Куст открыл багажник и достал оттуда одну из термосумок, закрыл и подобрался к капоту машины. Затем расположил сумку на импровизированном столе из передней части внедорожника.

Изнутри сумки мягко раздавался приятный запах пусть уже остывших бутербродов. Еду для нас всегда готовит Йорк – и делает он это бесподобно! На недавней подработке в придорожной столовой он смог сварганить съестного на три дня. Несмотря на то, что питалась команда фактически одними и теми же бутербродами, всегда посреди поездок они ощущались верхом кулинарии. Серьезные испытания криптид-рейнджерства и постоянный дефицит калорий делают человека крайне неприхотливым в выборе еды. Пусти гурмана по сибирской дороге – гурмана не будет.

Все взяли по бутерброду.

Я развернул фольговую обертку своей порции, откусил и начал жевать, всматриваясь в даль, в эту чудесную северную природу. Трапезничали на этот раз мы безмолвно, и спонтанные мысли стали сами через уши и ноздри вместе с чистым, пропитанным натуральной свежестью воздухом проникать в голову.

Величественные горы издалека так напоминали графские развалины с этим сметанным кремом из припорошившего снега и шоколадными подтеками от потемневших деревьев. Солнце, украдкой выбираясь из-за них, щедро пускало свет, который ласково поглаживал елки, небрежно путаясь в покрытых слоем снега ветвях. Сотни выросших на холмах и скалах наконечников хвойных копий устремились ввысь, словно ополчившись против неба, облаков и сурового снега, летящего прямо на них из-под небосвода. Они давно поняли, что дневная забота обязательно сменится нещадной мерзлотой сибирской ночи. Ели как будто желают дать отпор нечестному укладу этого края. Им надоело терпеть вечный гнет морозной стихии, жестоко бороться за выживание. Они кололи горизонт, как только что онемение кололо мои ноги.

В моем рту вкусно мешались и растекались колбаса, майонез, яйца, хлеб, салат, помидоры и плавленый сыр, а я продолжал жевать и разглядывать новый для моей картотеки впечатлений пейзаж. Восприятие было обостренное; ощущалось, будто последний из ее ящичков скоро заполнится.

«But I’m a creep», – приглушенно зазвенел телефон из куртки Йорка. Он судорожно вытащил его и приложил к уху.

– Алло, здрасьте… Да-да, домик… Слушайте, тут дело такое: я Вам деньги дал, домик взял, да не узнал, где, собственно, он находится… Да я запомню, говорите… Тут одна трасса, да… Ага, понял… Где-где?.. Табличка, ага, добро… Спасибо, понял. Если что перезвоню. Не уходите далеко от аппарата, – сказав это, Йорк бросил трубку и жестом руки позвал нас садиться в машину.

– Сейчас. Доеди́м, – сказал Гумилев.

Съев бутерброд, я захотел отшлифовать его ореховым батончиком, что лежал во внутреннем кармане куртки, – батончик был мною подло украден из магазина у заправочной станции. – Уже в машине я благополучно достал его, раскрыл обертку и сунул в рот. Мотор завелся, машина двинулась с места. Когда батончик измельчался во рту, мой зуб, наткнувшись на цельный фундук, пробился взрывной болью в попытке раскусить орех.

– М-м-м-х… – я замычал, прикладывая руку к правой щеке, и невольно упал виском на окно автомобиля.

Йорк, медленно повернув голову, безмолвно стал смотреть на меня, вопросительно приподняв одну бровь.

Я с очень неприятным и давящим ощущением в горле проглотил комок непрожеванной шоколадной массы. Боль где-то внутри зуба, уходя вглубь десны, мучительно пульсировала, угасая с каждым новым своеобразны ударом.

– Зуб болит у тебя?

– Зуб…

– Неподходящая ситуация для боли в зубе, – нерасторопная интонация Йорка и его манера говорить постоянно формировали подсознательное ощущение, будто он насмехается над тобой, но каждый из нас старался не акцентировать на этом внимание. – Но ничего, бывает. Ты, главное, сбереги его до возвращения домой.

– Просто буду надеяться, что боль от сладости.

Я попробовал несколько раз сжать челюсти, чтобы проверить реакцию зуба на внешнее давление: каждое соприкосновение сопровождалось относительно слабым дискомфортом. Это меня настораживало.

III

Машина недолго виляла по бездорожью, пока не выехала на лесную тропу. Йорк вывел нас к табличке со стертой надписью близ скалы, неподалеку от которой начинался забор нужной нам хижины. Это была заурядная, местами покрывшаяся темным налетом старости, избушка, которая чем-то напоминала сторожку. Вся наша компания выбралась из транспорта, если не брать в учет Гумилева, что остался за рулем с целью припарковаться в нормальном месте.

Пигмей с камерой в руках принялся записывать вид окружающих деревьев, а мы вместе с Кустом и Йорком, хрустя снегом под ногами, подошли к крыльцу.

– Ну что, – тягуче произнес Йорк, – не имеет никто желания поискать ключик?

– Сам достань, – возмутился я, прикрывая рукой рот, чтобы в него попало меньше холодного воздуха.

Йорк, оставляя следы на снегу, подобрался к правому окну на лицевой стене домика, раздвинул ставни черно-коричневого цвета, приподнял с хрустом и скрипом внешний подоконник, откуда достал маленький ключик. После этого Йорк, наступая на уже сделанные отпечатки подошвы, дошел до крылечка, поднялся по ступеням и отпер дверь.

– Милости прошу-с, – протянул Йорк, придерживая открытую дверь.

– Мужики, – выходя из-за сарая, окликнул нас Гумилев, – я вас оповещаю: связи здесь нет, полицию вызвать не получится.

– Ознакомлен, – ответил Йорк, – собственник рассказал, что на ближайшие километры связь есть только в Булусе. И полиция может понадобится только бигфуту, – Йорк почему-то стеснялся произносить «чучуна», – у нас же на правоохранительные органы мораторий из-за наличия в багажнике нелегального оружия.

– Давайте в дом побыстрее! – я так же прикрывал рот ладонью.

– Рюкзаки свои из машины возьмите, – Гумилев пошел в сторону сарая. Все двинулись вслед за ним. Пигмей шел последним и снимал наши спины.