Тетрадь с гоблинами
- -
- 100%
- +
Глаза мамы блеснули.
– Завтра, думаю, этому найдут научное объяснение.
– А я все думала, что это мини-маффины. Помнишь, ты в детстве считал, что по углам прячутся и постоянно шкодят живые кексики?
– Я и сейчас так думаю.
Мама улыбнулась. Помню, я мечтал поймать маффин и съесть его, т. к. по моей легенде он был невероятно вкусным.
– Я хотела сказать, что вчера немного перегнула палку.
– Какую палку?
– Когда наорала на тебя.
– Дубовую или березовую?
– Я серьезно.
– Или осиновый кол?
– Дима! – Она шлепнула меня по коленке. – Я не должна так на тебя давить… Хоть ты, конечно, и оболтус.
– Такое себе извинение.
– Я тебя люблю. Ты должен понимать: как мама, я хочу, чтобы у тебя все сложилось, и твоя жизнь была лучше моей.
Я промолчал.
Кретин-начальник продолжал ее третировать. Когда я вернулся с площади Мира, она сидела с телефоном в руках, с глазами, полными слёз.
– У меня для тебя кое-что есть. – Мама протянула мне коробочку, которую все это время держала в руке.
– Что это?
– Парфюм. Ты до этого не пользовался никогда, да? Думаю, «Живанши» – хороший старт. Девчонкам такой понравится.
Я достал флакон и сделал два раза “пшик-пшик”. Хороший аромат.
– Спасибо, мам.
– Пожалуйста. Я так подумала: ты ведь не обязан поступать в этом году? Подождать годик, походить на курсы, подготовиться. А?
Маме самой не нравилось, что она говорила. Но такая уж она: испытывает чувство вины, стоит ей сделать что-то правильное, но жесткое.
Это она еще не знала, что меня могут отчислить.
– Так себе идея, – сказал я.
– Да?
– Да. – Я подтянул рюкзак и вытащил брошюру Университета гуманитарных наук. – Я хочу поступить сюда.
Отреагировали только мамины глаза. В них отразился и весело заплясал огонек свечи.
– Это здорово! – сказала она. – Очень достойный вуз, с хорошей репутацией. Дерзай! Смотри, какая у меня идея. Сыграем в настольные игры, давай? Я, ты, отец, брат. Позовем Ромку с родителями.
– Прямо сейчас?
– Нет, конечно. Завтра.
– Отличная идея. На миллион долларов.
– Ого! Дорогая! Ну, отдыхай, родной. И спать ложись пораньше.
– А если опять сонный паралич?
– Прекрати. Больше с тобой такого не случится.
– Но ведь… Бабушка умерла во время сонного паралича.
– Бабушка была старенькая.
– Она верила, что силуэты – не игры разума.
– Ты уже взрослый. Бабушка знала тысячи сказок, она и мне их рассказывала. Не принимай их на веру.
* * *Так, ну что? Подготовиться к завтрашней проверке на уроке истории или поиграть?
В истории, как мировой, так и орвандской, я профан профанович. Когда к родителям приходят гости, среди них обязательно оказывается великий ученый. Он знает ровно один факт, вычитанный в старом журнале, и мнит себя экспертом. А когда я не могу ответить, почему, например, во второй половине XX века в Орвандии стали распространяться славянские имена, он качает головой и делает вывод, что “молодежь сегодня совсем не знает своей истории… ”
В общем, я выбрал компьютер и сел играть в какой-то ужастик. Через полчаса мне надоело. Мне всегда надоедает, когда компьютер выигрывает, разнося меня в щи, и хочется выкинуть монитор в форточку.
Гул кулера затих. В комнату прокрались другие звуки – таинственные, новые. Я глянул в окно и помахал Шару, как моряку дальнего плавания. Затем улегся под одеяло, включил настольную лампу и подобрал с пола Тетрадь.
– Что ты такое, а? – сказал я тоном полковника Датча[11].
Надо разобраться со страницей Дорхана. Позавчера она выдала странные записи, которые впоследствии исчезли. Как активировалась магия? Может, я случайно произнес заклинание? Нет, заклинания-слова – это глупости из детских сказок. Не может магия подчиняться череде искусственно созданных звуков.
Но что тогда?
Я устал. К черту все, надо отдыхать.
После случая с сонным параличом каждая ночь для меня – испытание. Каких только я не придумывал способов, чтобы поскорее расслабить мозг и уснуть! Считал овец. Считал баранов. На этот раз решил побыть настоящим подростком и вообразил Аннет. Рыжизна ее волос посыпалась на подушку золотыми монетами, улыбка усилила тусклый свет. Я даже почувствовал запах… А краем глаза увидел, что в Тетради появляются буквы.
Она легла на кровать. Она взяла комикс про мисс Лайс. Она представила, как она вышла из книги.
Я подорвался, как на петарде: Дорхан со мной говорит?!
Она читает. Она читает. Она читает, она поправила одеяло.
Я отбросил тетрадь в сторону. Подошел к углу. К противоположному. Потом к противоположному. Спокойно, Дима, спокойно. Папа, заглянув в комнату:
– Делаешь первую в жизни зарядку? Уважаю!
– Нет, пап. Просто хожу.
– Толково. А я, пожалуй, отожмусь разок-другой.
– Ага. Ага.
– Ага.
Папа закрыл дверь. В голове моей бушевал тысяча и один вопрос. Это гипноз? Это Тень? Это шутка? Это наука? У гугла не спросить, почему с тобой говорят тетради. Или спросить? Ясно одно: Дорхан всех называет: “он” или “она”. И описывает действия тех, о ком я думаю в настоящий момент. В прошлый раз он писал про маму и папу, потому что я думал о том, стоит ли показывать им свою находку.
Нужно проверить эту гипотезу. Я взял Тетрадь, задумался об одной глубокоуважаемой персоне, и тут, прямо на моих глазах, буквы, относящиеся к Аннет, стерлись, как по щелчку, и на их место пришли другие. Новая надпись гласила:
Он какает.
Я пулей вылетел из комнаты и подбежал к туалету.
– Мелкий, ты тут?!
– Уходи.
– Ты же какаешь, да?
– Уходи!
Так-так-так. Это значит… Это значит, что у меня появилось – не иначе – орудие преследования! Но как оно работает? Что за сила скрыта в Тетради? Я вернулся в комнату и подумал о Роме (впервые в жизни, и того потребовала ситуация).
Он надел пижаму, он закрыл окно, он открыл окно, он закрыл окно, он закрыл дверь, он повернул замок, он лег в кровать, он встал с кровати, он проверил замок, он лег в кровать.
Невероятно, это ж страшно представить, сколько возможностей Тетрадь дает своему обладателю! Я пошевелил мозгами, и – не обессудьте – подумал про Марка Дакаскоса[12].
Он сидит в шпагате. Он смотрит в телефон. Он хочет есть. Он на диете. Он сидит в шпагате.
Я стал играть, перечисляя в голове разных-разных людей: Ван Дамма (он тоже сидит в шпагате), Алису (ест гречку), Угрюмова (учит английский). И так – минут сорок. Но как бы извлечь из этого практическую пользу?
Найти компромат на босса мамы и отомстить ему как следует! Точно! Я попытался, но – увы – я никогда не видел этого человека, а на имя – Козел – тетрадь не отреагировала.
Тогда, чувствуя, что идеи закончились, я просто подумал о себе. И рядом включился телефон. Как в ванной – внезапно. Снова видеоролик. Снова корф, который смотрит в камеру ярко-красными глазами.
И Тетрадь ответила:
Он уснул.
Глава 6. Записка для Аннет
Итак, больше всего на свете я боялся сонного паралича. Помимо него я боялся думать о том, что Джеки Чан однажды умрет. Но случилось нечто еще более жуткое[13].
Я начал лунатить.
Я проснулся не в кровати, а на балконе в гостиной.
Стояла смуглая, выжженная ночь. Только одно окно горело где-то вдалеке, ближе к Холму-над-водой. Моя нога была перекинута через ограждение: еще минуту, и я бы полетел вниз. Я осторожно вернул ногу обратно и выдохнул.
Во дворе активно работал пилой отец. Меня он не заметил, и я сел на табуретку возле старого самоката. Рядом, на столике, лежала Тетрадь. Я принес ее с собой? Или она сама принеслась? Я вернулся в комнату и, зная, что в ближайшее время уснуть не смогу, решил проверить одну гипотезу. Открыл страницу ученого Грохида. Надпись о сонном параличе исчезла. Тогда я написал другую: “Лунатизм”.
Закрыл.
Снова открыл.
Лунатизм – гласила новая надпись.
Не имеющее отношения к луне действо под подлинным названием Ражд, когда Тень, желая узреть, во что превращен мир людей, смотрит на него глазами спящего (существа человек) и по возможности – руководит его телом. Речи человека не имеют осмысленности, поскольку Тень не ведает людских языков и произносит бессистемные словесные конструкции. Ражд не опасен для существа «человек». В большинстве случаев Ражд – благо для мира людей и Мира Теней.
Значит, мной руководила Тень. Строчка, что “Ражд” не опасен, успокаивала, но лишь самую малость. Я закрыл Тетрадь и написал на пустой странице “Тень”. Информации получил немного:
Тень – исконный хозяин мира.
Тогда я написал “Мир Теней”
Мир Теней непознаваем. Определение ему дать нельзя, подобрать эпитеты невозможно, Грохид бессилен.
Ну хорошо.
“Как сдать историю?”
На этот вопрос Грохид не ответил, и я, оставив включенным свет, уставился в потолок. Рука машинально сжала край простыни. Я так рехнусь. Что творится вообще?
* * *Мама сварганила два сэндвича с ветчиной и помидорами и сказала, что я бестолочь. Я ответил: “Спасибо” и “У меня лучшая мама на свете”. Мама снова выглядела расстроенной. На ее телефон пришла эсэмэска: “Сама виновата)))” от кретина-начальника.
– Мам, – сказал я, – используй нож.
– Что? Ты о чем?
– На врагах.
– А-а-а. Ну да. Хороший совет, Дим. Спасибо.
– Нож – лучшее лекарство.
– А не сон ли?
– Нет.
– Мне не нравятся твои мрачные мысли. У тебя все нормально?
– Да.
Выходя из кухни, я обернулся, и повторил:
– Нож – лучшее лекарство.
Я положил в рюкзак ручку (и все) и отправился на учебу. Перекинулся с папой парой слов о погоде, врубил подборку “грустная музыка для пеших прогулок” и спустя двадцать минут оказался в районе школы и хмурого ее соседа – Башни печали.[14]
– Канон, как дела? – догнал меня спортсмен Степан.
– Нормально. А ты как?
– Айда со мной “Послание” записывать? Я все придумал: сначала мы будем подтягиваться, потом я сделаю выход на две и скажу: “Спорт – это жизнь”. И в конце музыка из «Рокки». Как тебе?
– Мы с Ромой уже свое снимаем.
– Понятно. Подтягиваться-то умеешь?
– Полтора раза.
– Так бы сразу и сказал.
Пройдя через металлоискатель, я поздоровался с охранником, после чего заглянул в туалет и пописал. Там же я изучил каждую деталь нарисованного корфа: глаза, ноздри, пятки. Дал ему имя – Стэнли. Но никаких изменений не обнаружил.
– Что с тобой не так, Стэн? – спросил я вслух, догадываясь, что ритуал мы с Ромой провели отстойно. Иначе не было бы у меня этих видений и самовоспроизводящихся роликов. – Бред.
– Канон, я знал, что ты тупица, но ты еще и странный, – услышал я голос Темы Крупного. Он стоял у окна и закуривал сигарету. – “Послание” со мной снимать будешь?
– А ты что, собираешься?
– Меня мамка заставила. Я ей пообещал.
– И что придумал?
– Вообще топчик, смотри: ты меня снимаешь, и я такой: “Мое послание такое: посылайте вы, чтобы не посылали вас”. И я буду это говорить то в тубзике, то в курилке, то на крыше – ну, чтоб по-пацански.
– А я что буду делать?
– Ты? А зачем тебе?
– Это же наше «Послание»…
– Да не. Ты с Ромео же записываешь. А мне поможешь просто.
Он затушил сигарету, и, сказав: «Подумай об этом», вышел из туалета. Я показал Стэнли средний палец и тоже вышел.
В класс явился одним из первых и решил, что пришло время поступить, как настоящий мужчина, как мужик. Альфа-самец.
Написать анонимку и положить на парту Аннет.
Я взял с учительского стола чистый лист бумаги и вывел первую строчку:
Ты мне нравишься.
И вторую:
Аноним.Текст получился не очень объемным. Нет, двух строчек недостаточно, чтобы впечатлить мадемуазель. Я скомкал лист, засунул в рюкзак, а на следующем написал:
Ты мне нравишься.
Аноним.P.S.: даже очень.
Так лучше. Но все равно мало. Я взял третью бумажку, и уродливым почерком написал:
Смотрю на тебя каждый день.
Ты мне нравишься.
Аноним.P.S.: даже очень.
Я окинул послание критическим взглядом. Какая-то чушь. Я что – маньяк, чтоб смотреть каждый день? Надо смягчить посыл.
Смотрю на тебя почти каждый день.
Но нравишься ты мне всегда.
Аноним.P.S.: даже очень.
По телу побежали мурашки. Вот это манускрипт! Я вытащил флакон нового парфюма и брызнул. Напрасно. Анька по запаху сразу прознает. Я написал: “Я знаю, что ты читаешь детские комиксы” и – вы уж извините меня за вольность – нарисовал пенис. Психанул.
После чего взял последний лист, чтобы написать финальную версию, без парфюма и прочих штуковин.
Смотрю на тебя почти каждый день. Мне нравится смотреть на тебя. Потому что ты мне нравишься. Ты бы мне нравилась, даже если б я на тебя не смотрел.
Благородный аноним.Записка получилась роскошной: поэтической и вообще – ну вы сами видите. Не успел я положить ее Аньке на стол, как приперся Рома:
– Люблю избавляться от проклятий по утрам, – он сел громко и массивно, а я от неожиданности упал всем телом на парту, закрывая грудью тайные письмена. Рома это заметил: – что прячешь?
– Ничего.
Класс стремительно наполнялся шныряющими одноклассниками.
Сидорович нарисовал на доске женское лицо и, подписав “Серафима” (кличка учительницы по физике), кидал в нее мокрой тряпкой. Алиса и Рита что-то снимали, надув губы, – видимо, тоже свое Послание.
Я подложил записку на парту Аннет и вернулся на место. Оставалось ждать, когда она придет и влюбится в романтичного незнакомца.
– Пишешь любовные послания? – спросил Рома. – Не забывай предохраняться.
– Так говоришь, будто что-то знаешь о сексе.
– Знаю абсолютно все. Презервативы – главное, далее – проверка паспортных данных партнеров, и убедиться, что тебя не ограбят под утро.
Передо мной на парту упал чей-то карандаш. Я перекинул его через плечо, как того требуют все школьные приметы.
– Ромыч, так что там с проклятием?
– Спал сегодня, как убитый. Спасибо. Твой способ сработал.
В класс зашла Аннет. Я положил одну ногу на парту; взгляд отвел в сторону таблицы логарифмов, демонстрируя эффектный профиль, как на орвандских баксах. Если Аннет посмотрит на меня полным нежности взглядом, мне с того – ничего. Я – ковбой.
– Какой ковбой? – спросил Рома.
– Я опять вслух?
– Ну, да…
Аннет увидела записку, подняла ее и развернула. Я машинально взял черновик, чтобы понюхать. Но он ничем… Не веря своему носу, я опустил взгляд. Записка гласила:
Смотрю на тебя почти каждый день. Мне нравится смотреть на тебя. Потому что ты мне нравишься. Ты нравилась бы мне, даже если бы я на тебя не смотрел.
Благородный аноним.То ведь это… Правильный вариант. Это значит, что я… Подложил испорченную, с нарисованным пенисом!
Лицо Аннет исказилось. Она скомкала записку, выбросила ее в урну, потом положила перед собой учебники и уставилась в телефон. Я хлопнул себя по лбу.
– Рома, я самый большой болван на свете.
– Что, до сих пор не сдал анализы на аллергию? Не тяни с этим, могу порекомендовать хорошую клинику.
В класс аристократичной походкой графини вплыла Раиса Мельберновна, руководитель нашего класса. Кружева на ее рукавах шевелились в такт томным шагам, и так же томно она промолвила:
– Я с новостями.
– Шар загорелся? – спросил я, считая, что это отвлечет Аннет от плохих мыслей.
– Да, Дмитрий, но я не об этом. – Она изящно коснулась пальцами виска, словно подчеркивая, как ей осточертели эти вульгарные школьники с их проблемами. – Пуан Лакриц сломал ногу.
Ого, ура!
Ну, в смысле… Это плохо, конечно. Но Пуан Лакриц – тот самый выскочка, который должен танцевать Аннет на выпускном!
– Если честно, две ноги, – добавила Раиса.
Ого, ура!
Блин, нет, я так не думаю.
Она обвела нас взглядом. Сидорович, замахнувшись тряпкой, ждал, когда она выйдет из класса. Остальные сидели/стояли молча. Из-за Пуана никто особенно не огорчился. КРОМЕ МЕНЯ. Я НА САМОМ ДЕЛЕ ОГОРЧИЛСЯ, ЯСНО?
– Еще одно. Селезенко, – она посмотрела на Аннет. – Тебе нужно подобрать новую пару на выпускной танец.
Мое сердце зашлось в конвульсиях. Мысленно я уже держал Аннет за талию. Чувствовал запах ее шампуня, пересчитывал ресницы. Я зажмурился от удовольствия. А открыв глаза, увидел, что Мельберновна смотрит на меня, не мигая. Зрачки ее превратились в блюдца, как под гипнозом.
Одноклассники тем временем гадали:
– Кто это? Артем? Паша?
Рома остервенело бил меня локтем: «вызовись!». Аннет делала вид, что ей всё безразлично. И тут классный руководитель все-таки изволила сказать:
– Каноничкин, – она протянула ко мне руку с кружевами, – станцуешь? А точнее, так: станцуешь.
Что?
ЧТО?!
Алиса рассмеялась. Ее подруга – Медуза Горгона – загоготала. И все вдруг бойко расхохотались, а удары Роминого локтя делались болезненными.
– А серьезно? – спросила Рита. – Кто будет танцевать с Аннет? Завтра репетиция.
– Я же сказала – Каноничкин. Почему вы вечно заставляете меня повторять одно и то же, это невыносимо! Завтра соберемся в актовом зале. Дмитрий?
– Я.
– Ты когда-нибудь танцевал вальс?
– Нет.
– Научишься.
Раиса Мельберновна покашляла, чтобы развеять гнетущее молчание. Увидела на доске портрет физички, но тряпки не нашла (ее спрятал Сидорович в портфеле) – и удалилась из класса.
Я остался один. Не буквально, но по ощущениям.
– В смысле, Каноничкин?! – завопила Алиса. Она восприняла новость, как удар под дых, потому что сама осталась без пары.
– Каноничкин с Селезенко, ха-ха-ха!
В классе появился новый мем. Шутки посыпались, как пельмени в кастрюлю. “Канон-Дон Жуон”. “Самая каноничная парочка”. “Димон, по сериалам будешь учиться танцевать?”
Аннет вся сгорбилась; на меня даже не взглянула. Не переживай, Анют. Они посмеются – и перестанут. Знаешь этих зверей. Все будет хорошо. Может, заставить всех умолкнуть через Тетрадь? Я перелистал своих корфов. Никого подходящего…
– Угрюмов, дай денег, – прервал мои изыскания Тёма Крупный.
– Зачем тебе? – спросил Угрюмов.
– На новый учебник.
– Сейчас вернусь.
Угрюмов вышел из класса. Очевидно, насовсем. Он так всегда: уходит – и возвращается ровно к началу урока, под руку с учителем.
– Вот говнюк, – сказал Крупный.
Прозвенел звонок, и вся шантрапа расселась по местам.
Начинался роковой урок истории.
Глава 7. Цивилизация древних орвандцев
В класс сначала вошли клетчатые брюки историка. Следом за ними сам историк, а за историком – Угрюмов. Ботан сел за парту и икнул. Тёма Крупный кинул ему в затылок бумажку, попал точно в яблочко.
– Ай!
– Что такое, Крупнов? – историк, раскладывая на учительском столе свои манатки, хмуро посмотрел на гопника.
– Ничего, Валентин Павлович. Угрюмов дежурный.
– Понятно. Угрюмов, подберете бумажку?
– Но это ведь…
– Шустрее, пожалуйста. Пора начинать.
Мне нравился Валентин Павлович. И за советом можно обратиться, и пошутить на уроке. Наверняка бывший ботан, но не такой мерзкий, как Угрюмов. Один нюанс: он зачем-то говорит о себе в третьем лице.
– Валентин Павлович подготовил вам сегодня что-то интересное! Все знают про Шар? – Он записал на доске тему урока: “История исследования Бьенфордского Шара”. Прямо над портретом учителя физики.
В класс завалился Иськин, любитель тупых шуток и дурацких каламбуров:
– Шар-самовар! – объявил он.
– Садись, Иськин. За шутку – пять, за опоздание – вызову отвечать. Кто-нибудь поделится соображениями? Или вы как обычно расскажете, что “архитектура – это когда что-то там раскапывают?”
– Валентин Павлович! – сказал Угрюмов, – но у нас должна быть тема “Экспансия Австро-Венгерской империи”! Я доклад подготовил на двадцать четыре страницы, не считая титульного листа. Все отступы…
– Спокойно, Угрюмов. Директор распорядился провести внепрограммное занятие. Шар загорелся, вы осознаете? Событие историческое, и, безусловно, мирового масштаба! Вот увидите: о нем напишут в учебниках. И вообще, Угрюмов, на следующей неделе последний звонок. Расслабьтесь.
Угрюмов не расслабился, но ничего не сказал.
– Каково настоящее предназначение Бьенфордского Шара и каков способ его строительства – точно не знает никто. Даже Валентин Павлович, хотя он знает почти всё по истории – он ведь историк. – И, похихикав, добавил: – Древние орвандцы оставили после себя миллион артефактов и сооружений. Шар – самое таинственное из них.
– Почему?
– Что почему, Угрюмов?
– Почему самое таинственное? А как насчет скульптур тигриц или гигантских ножниц?
– Нет, Угрюмов, Шар таинственнее. Тигрицы, хоть и окружены толками, они всего-то украшение королевского сада в Виувистере[15]. А о назначении ножниц мы можем хотя бы догадываться.
– Резать ткань вселенной, – сказал Сидорович.
– Почему бы и нет. А Шар? Ученые предпринимали сотни попыток воздействовать на странный материал, но даже взрывчатка не сорвала с него и пылинки.
– Взрывчатка? – воспрянул Тема Крупный.
– О, да! Немцы пытались взорвать Шар в сороковом году, во время трагической Недели скорби, когда Бьенфорд жил в оккупации.
– Скоты.
– Да. Впрочем, не только немцы…
– 11 «А» тоже скоты, – сказал Никита Евроньюз.
– Может, Шар, – предположил Валентин Павлович, – это такой крепкий дом для древних олигархов? Или бункер? Или усыпальница? У кого есть предположения?
Историк обвел взглядом класс. Проигнорировав вздернутую руку Угрюмова, он остановился на мне.
– Каноничкин! Что скажешь?
– А можно выйти?
– Я тебе выйду, Каноничкин.
– Я не готовился.
– Тогда расскажи, что ты в принципе знаешь о древних орвандцах? Какие они были? Красивые? Умные? Задорные? Удиви Валентина Павловича, а то 11 «Б» не удивлял меня с тех пор, как закрылся в кабинете, чтобы поиграть в хоккей вениками.
Половина класса засмеялась. Вторая половина, занимавшая на том легендарном матче скамью запасных, промолчала. Я собрался сморозить глупость, но тут…
В класс зашла завуч. Вместе с ней вошли лысоватый мужичок в бежевой безрукавке, заправленной в старомодные брюки с одной только стрелкой (на левой штанине), и красивая молодая женщина в летнем сарафане, с повязкой на голове и в босоножках. «Комиссия», – с ужасом шепнул кто-то позади меня.
– Как мы и обсуждали, Валентин Павлович, – констатировала Дыбыдыщ[16], – сегодня вместе с представителями районной образовательной администрации мы посидим на уроке. Вы не против?
– Конечно нет. Присаживайтесь, прошу вас.
Что тут возразить!
Я бы на месте историка отклонил эту безобразную просьбу, ибо она нарушает сакральную целостность учебного процесса. Валентин же Павлович развел руками, и Дыбыдыщ цокающим каблуком направилась в конец комнаты. Комиссия расселась по задним партам.
– Кто отвечает? – спросила завуч.
– Каноничкин.
– А, художник? Что ж, рисовать он не умеет. Послушаем, что знает по истории. Вопрос?
– Вопрос о древних орвандцах. Давай, Дима, это несложно.
Я взялся за спинку стула, встал и повернулся полубоком, чтобы видеть комиссию хоть краем глаза. В горле пересохло. Спутники Дыбыдыщ делали пометки в каких-то таблицах. Что делать? Потерять сознание? Изобразить припадок? Ответить на другой вопрос? Это, кстати, иногда помогает… Но я слишком нервничаю, чтобы фантазировать.
– Каноничкин?
– Да, я тут. – И, не найдя ничего другого, приглушенно выпалил: – И древние орвандцы жили тут.
– Где – тут? В этом классе?
– Нет. Ту-у-у-т. – Я раскинул руки, демонстрируя широту своего ответа. – Они дружили с греками, египтянами… И кем-то еще. Дружелюбные были.
– Совсем как 11 «Б»! – прокомментировал историк и улыбнулся.
Дыбыдыщ не оценила юмор:
– Не смешно, Валентин Павлович. Ваш ученик мямлит, когда дело касается элементарных вещей. Продолжайте без лишних эмоций, эта аттестация также может коснуться и вас.
Мне стало жалко Валентина Павловича, потому что я правда мало что мог сказать. Я читал об орвандцах, даже смотрел документальный фильм, но знания вываливались из головы, как кусочки говяжьего фарша из мясорубки. Дыбыдыщ что-то шепнула комиссии, я расслышал: “…как я и говорила”. Мои одноклассники – спасибо им – не насмехались, а затаив дыхание наблюдали.
– Они строили, – сказал я.
– Это верно. Какое ближайшее к нам строение ты знаешь?