Избирательный долг

– Вам повезло, не каждому следователю дают такой хороший кабинет, – невозмутимо продолжал размышлять вслух Шума, который не догадывался о том, что его судьба в эту минуту решается в мучительном противостоянии двух «я» в сознании капитана. Одно из них требовало расправы над Шумой немедленно, без суда и следствия, другое осторожничало и призывало провести следствие без излишней спешки, чтобы не нарваться на подводные камни.

– А что, у вас есть, с чем сравнивать? – со вспыхнувшей надеждой на то, что Шума сам выроет себе могилу, спросил капитан.

– Да, раньше мне приходилось бывать в кабинетах следователей, – признался Шума. – Помню, когда меня судили за угон велосипеда, кабинет у следователя был совсем малюсенький. Мы вдвоем там едва поместились. Он тогда все еще жаловался мне, что в таком малюсеньком кабинете ну просто невозможно вести полноценный допрос. Вот представьте себе, что к вам на беседу привели отъявленного негодяя, которого подозревают, ну, скажем, в уличном разбое. У вас мало улик, но вы точно знаете, что этот негодяй совершил преступление. Он-то, конечно, тоже это знает, но, подлюга такая, никак не хочет признаваться. И что вам остается делать? Надо же его как-то разговорить. Вы ему и с точки зрения уголовного кодекса, и про явку с повинной, и про чистосердечное признание рассказываете, а он, зараза такая, и бровью не ведет! Если у вас большой кабинет, тогда все можно исправить. Делается это просто. Вызывается еще один следователь, желательно покрупнее и посильнее, на случай, если вдруг тот, что ведет допрос, устанет и захочет отдохнуть. Дверь закрывается на ключ и включается радио. Обычно приемник настраивают на шансон, он лучше всего заглушает крики. Знаете, эти подозреваемые иногда такие крикливые попадаются… Да что я говорю? Знаете, конечно! И чего орут, сердечные, если тоже знают, что признание из них все равно выбьют? Вот я, например, на своем допросе сразу признался во всем, о чем меня спрашивали. И что я ферму в соседнем районе поджог, и что провода с линии электропередач срезал, и что пытался ограбить какую-то милую старушку. Я, конечно, никого не грабил, но зачем отнекиваться и отнимать время у уважаемых людей? Старушке ведь от моего признания все равно хуже не будет. А у милиции и без меня хлопот полным-полно. Конечно, я бы тоже мог покричать, но зачем? Ведь я все равно уже попался. А что, если пока меня мутузят в милиции, какой-нибудь другой преступник совершает еще более тяжкое преступление? Опять же, не ровен час, следователь отобьет о мою голову руку, и ему придется брать больничный. Кто вместо него будет бороться с преступностью? Вот почему я тогда предстал перед судом по обвинению в совершении ряда разбойных нападений, восемнадцати угонов машин, трех изнасилований, одиннадцати краж, восьми убийств и одном хулиганстве. К несчастью для моего следователя, судья попался какой-то недоверчивый. Меня осудили только за угон велосипеда, хотя я его не угонял, а просто взял покататься.

– Так ты судимый? – воспрянул духом Малинин, в голове у которого сразу начала выстраиваться схема, подобная той, что рассказал Шума. Ему хотелось не просто упрятать паренька за решетку, но сделать это с таким шиком и блеском, чтобы слава о его превосходной работе докатилась до областного начальства.

– Конечно, судимый, – серьезно кивнул Шума, который и ухом не повел, когда капитан панибратски перешел с ним на «ты». – У нас в семье все такие. Прадеда в гражданскую трижды судили и, может быть, судили бы еще раз, если бы его раньше не повесили на ближайшем дереве не то синие, не то зеленые. Деда судили в тридцать седьмом, а когда он в сорок первом вернулся, его опять судили, потому что он не исправился и в первый же день после освобождения проломил голову отчиму моего отца и отбил мягкое место пониже спины моей бабке. Отца тоже судили, когда он срезал на судне, где служил моряком, медный кабель и сдал его в металлолом. А меня судили за велосипед, который я на самом деле не крал, а просто одолжил, чтобы покататься. К сожалению, служители Фемиды не всегда вникают в подробности, и мелкие детали, типа той, что я вам рассказал, укрываются от внимания судьи. Законов стало так много, что у судьи просто не хватает времени на то, чтобы все их изучить. А что-то делать надо, ведь подсудимые так и идут к ним нескончаемой чередой. Меня самого судили очень быстро. Но я не в обиде на закон. Я же понимаю, что судье на память выучить все нормы очень трудно. Да и какой смысл учить, если завтра примут другой закон, а этот отменят? Даже обидно за судей, им-то приходится пользоваться тем, что придумывают другие люди, некие законодатели. По мне, так дай судьям волю, и они сами бы что-нибудь придумали. А то им без конца приходится изворачиваться, чтобы найти подходящую статью и осудить обвиняемого. А еще бывает так, что новый закон принимают, а старый забывают отменить. Вот тогда начинается настоящая потеха. Подсудимый, можно сказать, на таком суде играет в «русскую рулетку». Все зависит оттого, какой закон судья лучше знает или больше любит. По одному, например, подсудимого могут признать невиновным, а по-другому – виновным. Понятное дело, судебная система только начинает привыкать к этой неразберихе, и тренируется на таких, как я. А мне-то что? Можно сказать, что я превосходно провел время в спецшколе, там у меня появилось много новых друзей и занятий. В конце концов, там я научился курить в затяг. А еще судьям мешают адвокаты, иногда такие вредные и въедливые типы попадаются, что просто непонятно, как их вообще в суд пускают. И откуда они только берутся?

– М-м-м… – промычал капитан Малинин, который никак не мог перехватить инициативу в разговоре и даже не мог определиться с тем, как ему следует обращаться к допрашиваемому, на «ты» или на «вы». – Скажите, а сколько вам лет?

– Маманя говорит, что двадцать два, – с готовностью ответил Шума. – А батяня говорит, что или больше, чем двадцать два, или я не его сын.

– Не понял? – нахмурился Малинин.

– Понимаете, батяня был в дальнем плавании, когда я родился, – терпеливо пустился в объяснения Шума. – Но он все подсчитал. По его расчетам, если я его сын, то мне не может быть двадцать два года. Может быть почти двадцать три, а если это не так, то получается, что маманя времени даром не теряла, пока он ловил рыбу в океане. Маманя говорит, что батяня считает неправильно, потому что она носила меня не девять месяцев, а полтора года, так как не хотела торопиться с родами и желала сделать сюрприз к возвращению моего отца. А батяня говорит, что это у нее хорошо получилось, и что сюрприз она ему все-таки сделала. Иногда он ее даже за это поколачивает. Но только тогда, когда примет на грудь. А когда он трезвый, то наоборот, маманя лупит батяню. Иногда сковородкой. Звенит так, что даже участковый заходит. Бабушка, та, из-за которой деда расстреляли, говорит, что это называется семейной гармонией и велит мне найти такую же умную жену, как моя маманя.

«Идиотом прикидывается, значит, тертый калач, – скрежеща зубами, думал Малинин. – Видать, не в первый раз этим занимается. Ну, со мной-то такой номер не пройдет. Я тебя выведу на чистую воду. Ты у меня, как голубчик, запоешь. А я-то, дурак, еще жалел этого парня, думал, он и правда перепил. А получается, что он на самом деле экстремист. Ха, так это, выходит, мне здорово подфартило, может, даже заговор государственного масштаба разоблачу! Глядишь, премию дадут, может, в Снежск переведут. Или даже наградят…»

В голове у Малинина тут же созрел план повышения по службе. Он уже видел майорские звезды на своих погонах, просторный кабинет в столице региона Снежске, служебную машину и очаровательную подругу с крутыми бедрами и высокой грудью, которую милицейская форма делает еще более привлекательной и соблазнительной. Чтобы мечта стала явью, оставалось только расколоть сидевшего перед ним полудурка. Но тот пока ни в чем признаваться не хотел, юлил и явно старался выиграть время. Кулак так и зудел, так и просился в бой, но Малинин вовремя вспомнил, что имеет дело с выборами, вокруг которых вечно крутится всякая юридически подкованная шушера.

Один раз капитану довелось столкнуться с некими подозрительными личностями, величавшими себя правозащитниками, когда он по ошибке во время допроса выбил два зуба парню, подозревавшемуся в угоне автомобиля. Ошибка заключалась в том, что капитан ударил его по зубам, хотя изначально собирался стукнуть по печени. Подвела рука, непроизвольно взметнувшаяся кверху, и зубы парня, оказавшиеся предательски слабыми. Они хрустнули и осыпались, как осенние листья, после первого же тычка. А потом, как назло, выяснилось, что парень ни в чем не виноват, хотя он уже почти сознался в этом и еще трех других угонах. Увы, настоящий угонщик очень некстати для Малинина вернул древний «Запорожец» на место. Злоумышленник оказался шестнадцатилетним сыном владельца машины, который взял «тачку» без ведома отца, чтобы покататься на ней с нетрезвой малолетней барышней, сбежавшей ради такого случая с уроков. Сыночек хотел произвести на нее впечатление, а девчонка была хорошо воспитана, поэтому приходила в неистовый восторг только от малолетних преступников.

Дело об угоне закрыли, а беззубого парня отпустили. После того случая Малинину пришлось нелегко, так как язык у парня оказался здоровым. Молчать он не стал, пожаловался в местную газету, и в Уреченск примчались из столицы целых четыре мужика с жидкими, как у старого козла, бороденками. Больше всего Малинину запомнилось то, что вели они себя беспардонно, без конца сыпали юридическими терминами, картавили и плевались во время разговора, для пущей убедительности то и дело театрально отставляя в сторону ножку в замызганном, тяжелом и вечно нечищеном ботинке неизвестного фасона.

Бородачи не успокоились до тех пор, пока полковник Герасимов не попарил их в баньке под хорошую закуску и не угостил местными проститутками, которых по такому случаю отбирал лично. Малинину повезло: он отделался мздой в десять тысяч у. е., которые с обливающимся кровью сердцем переложил из своего сейфа в потертый портфель одного из бородачей. Довольные «правозащитники» с чувством выполненного долга удалились из Уреченска, сразу забыв о парне, которому тем же вечером неизвестные в подворотне выбили еще два зуба, попутно серьезно повредив челюсть и ребра. Поговаривают, что один из неизвестных подозрительно был похож на капитана Малинина, а второй – на его младшего брата, вожака небольшой местной банды Ваньку-Малину. Впрочем, дальше слухов подозрения не пошли, так как в Уреченске был только один стоматолог, да и тот брал очень дорого за свои услуги.

Однако с тех пор капитан Малинин зарекся лупить подозреваемых в своем кабинете, и практиковал иные способы допроса, постепенно выработав собственную систему, которой очень гордился и даже собирался ее запатентовать. Заключалась она в психологическом воздействии на сознание допрашиваемого. Из зарубежных фильмов Малинин почерпнул, что лучше всего при допросе действует тактика «злой полицейский – добрый полицейский». Малинин пошел еще дальше, и применял эту тактику в одиночку, попеременно играя то «злого», то «доброго» следователя. По его мнению, после часа такого допроса подозреваемый оказывался на грани сумасшествия и ради того, чтобы избавить себя от дальнейших психических мук, готов был признаться в чем угодно, лишь бы его оставили в покое, пусть даже и в тюрьме. До сих пор ему попадались адекватные субъекты, которые вели себя точно так, как того добивался Малинин. Но Шума был слеплен из другого теста. Поэтому на нем капитан решил перепробовать все свои коронные приемы, справедливо полагая, что какой-нибудь да подойдет. Мысленно поздравив себя с удачно найденным решением, капитан неожиданно грохнул кулаком по столу, так, что на нем подскочила и жалобно звякнула ложечкой пустая дешевая чашка китайского производства.

– Отпираться вздумал?! – заорал он, вскочив со стула так резко, словно его подбросила вверх тугая пружина. – Ты у меня, падла, сейчас узнаешь, как отпираться! Я тебе мозги вправлю. Век будешь меня помнить, на нарах сгною, до конца жизни баланду будешь хлебать, урод! Ты меня понял?!

– Прекрасно понял, – кротко кивнул головой Шума, безмятежно закинув ногу на ногу и вновь спокойно скрестив руки на груди. – Сейчас я, падла, узнаю, как отпираться. Потом буду хлебать баланду, урод, и гнить на нарах. Я ничего не упустил? А-а, вы же еще обещали вправить мне мозги, за что я буду век вас помнить! Простите, гражданин начальник, вечно что-нибудь упускаю. Скажите, а долго мне надо гнить на нарах и хлебать баланду? А то батяня всыплет мне по первое число, если я не вернусь ко вторнику. По вторникам мы с ним собираем металлолом на заводской свалке. А по средам макулатуру и пустые бутылки…

– Молчать!!!!!!! – от волнения Малинин побледнел и перешел на фальцет. – Вопросы тут задаю я!!!

– Знаете, мне очень нравится ваш метод ведения допроса, – похвалил смотревший на него с восторгом Шума. – Когда со мной разговаривают спокойно, я не всегда сразу понимаю, что мне хотят сказать. Помню, наша учительница пения в пятом классе долго не могла вбить мне в голову, что существует семь нот. Вот если бы она на меня сразу наорала, я бы понял что к чему. К сожалению, она была очень вежливым и тактичным человеком, и никогда не повышала голос. Наверное, поэтому ее бросил муж. Помню, я все уверял ее, что нот гораздо больше, потому что когда мы поем, то используем все буквы алфавита. А они ведь звучат по-разному! Получается, что на каждую букву должна приходиться своя нота. Мы с ней спорили целый год. До сих пор не знаю, кто бы из нас победил. В конце учебного года учительницу прямо из класса увезли в больницу с сердечным приступом. Ей стало плохо после того, как я сказал, что Баха звали Иван Степанович. Меня потом за это чуть из школы не выгнали, хотя до сих пор не пойму, в чем я провинился. Баха действительно звали Иван Степанович. Он жил через три дома от нас, тоже удивительно вежливый, скромный и справедливый был человек. Правда, жена от него не уходила, терпела как-то. Зато он все мечтал в Израиль уехать. Помню, если уж даст пинка, то обязательно за дело. А потом еще за ухо к матери приведет и извинится за то, что принял участие в воспитании ее сына. Золотой был человек. Наверное, жил бы до сих пор, если бы однажды не вздумал отремонтировать крышу своего дома. Батяня еще советовал ему протрезветь, прежде чем туда лезть. Бах не послушался и полез. А незадолго до того прошел дождь. Крыша оказалась скользкой. Бах скатился с нее и упал. К счастью, он всего лишь сломал себе ногу.

– Ты же сказал, что он умер, – прорычал Малинин, совершенно потерявший нить разговора и смотревший на Шуму обалдевшим взглядом.

– Да, умер, еще как умер, – с выражением полнейшей серьезности на лице согласился Шума. – Просто Баху не повезло, потому что в больницу он попал в какой-то праздник. Врачи так «напраздновались», что что-то там перепутали, и вместо того, чтобы наложить гипс на ногу, сделали ему операцию на аппендиците. Пока заживал аппендицит, нога срослась неправильно, и целый год Бах не выходил из дома. Ничего ему не помогало. Врачи уже хотели отрезать ногу, чтобы больше с ним не мучиться и не ломать голову из-за диагноза, но соседка, баба Нюра, вовремя нашла костоправа. Тот сначала снова сломал Баху ногу, а потом каким-то образом ее собрал. Через неделю от перелома и следа не осталось! На радостях Бах напился и заявил, что отныне будет жить только в свое удовольствие. Жаль, только пожил в удовольствие недолго, потому что через два дня его застрелили.

– Как застрелили? – упавшим голосом переспросил Малинин, не ожидавший такого поворота истории. – У него же был перелом, потому что он упал? Или я ошибаюсь?..

– Упал он до того, как его застрелили, хотя, конечно, я вас понимаю – куда логичнее было бы, если бы он упал после того, как его застрелили, – пояснил Шума. – К сожалению, жизнь диктует нам правила, а не мы ей. Но что поделать, ведь жизнь вечна, а мы – временны, поэтому с ней надо считаться. Она, как говорит мой батяня, монополист на рынке судеб. Бедняга Бах над этим не задумывался и погиб на охоте. Какой-то идиот принял его за кабана, хотя Бах совсем не был похож на кабана. Наоборот, после болезни он был тощий, как дистрофик. Помню, тогда еще все удивлялись, как тот кретин вообще в него попал. Наверное, был снайпером в армии. А может, просто повезло.

– Непреднамеренное убийство… – машинально отметил Малинин.

– Во-во, и тот охотник так на суде говорил, да только ему впаяли на полную катушку. Сел за решетку, как миленький.

– Ну это понятно, человека же убил…

– Да нет, его за браконьерство осудили. Он Баха, оказывается, в заповеднике убил, а там стрелять запрещено.

– Ты что, издеваешься надо мной? – побагровел еще секунду назад смертельно бледный Малинин, рывком ослабил галстук и трясущейся рукой расстегнул две пуговицы на вороте рубашки. – Что за чушь ты тут несешь?

– Сам не знаю, гражданин начальник. Иногда чушь так и лезет из меня, и ничего не могу с ней поделать. Маманя говорит, что это у меня наследственное, а батяня – что врожденное. Иногда такую чушь могу спороть, что потом это выходит мне боком.

– Что-то не пойму, ты очень хитрый или очень тупой? – спросил Малинин.

– Наверное, и то, и другое, – вздохнул Шума. – Я и сам не могу в этом разобраться. Иногда мне кажется, что я хитрый, иногда – что тупой. Маманя говорит, что это не важно, главное – не проявлять инициативу, говорит она. А батяня говорит, что надо жить и не высовываться. Я стараюсь изо всех сил, но почему-то чем больше стараюсь, тем хуже выходит. Наверное, надо меньше стараться и не лезть не в свое дело, чтобы не мешать жить другим. Да только это очень трудно. Если бы каждый мог жить, не вмешиваясь в чужие дела, то скоро все перемерли бы, потому что известно, что человек – существо общественное. К тому же, если не вмешиваться в чужие дела, то другие обязательно вмешаются в твои дела. Люди так устроены, что не могут жить друг без друга. По крайней мере, спокойно. И правильно, иначе кому они будут, например, нервы портить? Опять же, как жениться, если не высовываться? Нет, президент этого точно бы не одобрил, в стране и так плохо с рождаемостью.

– Молчать!!! – не выдержал Малинин, рявкнув так, что от его рыка со зловещим грохотом упала рамка с портретом Президента, у которой сложилась изящная подставка. – Будешь говорить, только когда разрешу, ясно?!

Следователь бережно поставил портрет обратно на сейф и с облегчением протер уцелевшее, к его счастью, стекло в рамке.

– Я же чувствую, что мешаю вам выполнять свое дело, – сокрушенно вздохнул Шума. – А мне очень хочется вам помочь. Не стесняйтесь, гражданин начальник, пишите протокол. В чем надо сознаться? Я сознаюсь, можете не сомневаться. Одно меня только беспокоит: как бы потом господин судья опять не оказался бы недоверчивым. А то знаете, того следователя, о котором я вам рассказывал, понизили в должности, когда выяснилось, что я не виноват в том, в чем он меня разоблачил.

– Хм… – неопределенно промычал Малинин и, устало встряхнув головой, пришел к выводу, что «клиент» достаточно созрел, а значит, наступила пора приступать к активной фазе допроса.

– Скажите, что вы делали сегодня в избирательном участке? – повернувшись к компьютеру и положив пальцы на клавиатуру, спросил капитан.

– Да ничего особенного, голосовал, – ответил Шума. – Но вы не подумайте ничего такого, я случайно туда зашел. Просто участок был по пути, я подумал, что там может работать буфет, вот и зашел.

– Ну, это мы уже слышали, – скривился, как от целиком съеденного лимона, следователь. – Говори, ты зашел туда с какой-то определенной целью?

– Да, с целью покушать, – искренне признался Шума.

– Так и запишем, зашел с определенной целью, – старательно отбил на клавиатуре Малинин. – На участок вы зашли по собственному желанию или вас туда кто-то направил?

– Если кто-то и направил, так только мой голод и моя глупость, – ответил Шума. – Батяня всегда говорит, что такие места надо обходить стороной. Там, где решаются вопросы власти, людям вроде меня делать нечего. Хорошего от такого визита не жди, могут и в морду ткнуть. Наше дело маленькое, живи и не рыпайся. С другой стороны, если бы я послушал батяню, то мы бы с вами сейчас не разговаривали. Сидели бы вы тут в одиночестве, скучали бы…

– То есть, говоря иными словами, на участок ты зашел не случайно? – уточнил Малинин, снова попеременно переходя то на «ты», то на «вы».

– Батяня говорит, что случайно только дети делаются.

– Так и запишем – зашел неслучайно, – замирая от восторга, отстучал Малинин. – Вы специально выбирали кабинку для голосования или зашли в первую попавшуюся?

– Я зашел в ту, которая ближе всего была к буфету.

– Ага, так и запишем, сознательно подошел к намеченной цели. Что при этом у вас с собой было?

– Только бюллетень.

– Один?

– Вообще-то их было несколько, – сообщил Шума, вспомнив о том, что ему дали три бюллетеня: один для выбора губернатора Снежской области, другой – для выбора мэра Уреченска, и третий для выбора депутата регионального законодательного собрания.

– Сколько точно, можете припомнить?

– Нет, точно припомнить не могу, но если бы я знал, что так получится, и что для вас это будет иметь такое значение, то обязательно бы сосчитал. Даю честное слово, что в следующий раз, прежде чем меня приведут к вам, тщательно пересчитаю все бюллетени.

– Значит, у вас была пачка бюллетеней?

– Можно и так сказать, если несколько бюллетеней можно назвать пачкой, – согласился Шума.

– Кто тебе их дал, признавайся?!

– Какая-то женщина, не знаю, как ее зовут, мы с ней не знакомы.

– Незнакомая женщина дала вам бюллетени? И вы взяли?

– Конечно, ведь это был единственный способ попасть в буфет. А как бы вы поступили, если бы вам захотелось есть?

– Ха-ха, налицо очевидный подкуп. Это же просто замечательно. Теперь картина начинает складываться.

– Это очень хорошо, что картина, наконец, начинает складываться, – заметил Шума. – Помню, в прошлом году маманя купила моему пятилетнему племяннику мозаику, и мы с ним устроили соревнование, кто быстрее ее соберет. Он собрал за два часа, а у меня картина до сих пор не складывается. Поэтому я очень хорошо вас понимаю, гражданин начальник. Собирать целое из кусочков всегда тяжело, никогда не знаешь, что получится. Тут мозги, знаете, какие надо иметь? Не то, что у меня или у вас. Нет, нам с вами с такой задачей нелегко справиться.

– Заткнись, – беззлобно обронил Малинин. – Женщина сказала тебе, что надо сделать с бюллетенями?

– Да, она сказала, что надо поставить «галочку» в нужном месте, а потом опустить бюллетени в урну.

– И, конечно, сделать это так, чтобы никто этого не видел?

– Она посоветовала мне закрыть за собой занавеску, чтобы никто не видел, что я делаю в кабинке.

Малинин довольно потер руки.

– А она, случайно, не говорила, напротив какой фамилии надо поставить галочку?

– А как же, говорила, – кивнул Шума. – Сказала, что если я хочу проголосовать «За» действующего губернатора Коровкина, то надо поставить в квадратике напротив его фамилии «галочку», а если я «Против» него – то надо поставить в квадратике напротив его фамилии «крестик».

Рука Малинина застыла на излете, прежде чем Шума закончил свою фразу. Губернатор был не просто действующим и не просто «сидел» в своем кресле с десяток лет. Незадолго до этого Коровкин в очередной раз поменял убеждения и органично влился в ряды очередной партии власти, как раньше не менее органично и энергично делал себе карьеру в рядах КПСС и в шеренгах первой демократической волны. Малинин нутром почувствовал, что последнее признание гражданина Шумова в протокол допроса записывать не стоит.

Налицо было нарушение закона о выборах, поскольку некая баба из избирательной комиссии ловко вешала лапшу на уши простакам, типа Шумы. Ведь любая каракуля, будь то «галочка», «крестик» или «кружочек», поставленная в квадратике напротив чьей-либо фамилии является законно отданным голосом именно за этого кандидата. Сообразив, что к чему, Малинин в очередной раз грустно вздохнул. Впрочем, он и без того остался доволен результатом беседы.

– Что и следовало доказать! – ликующе воскликнул он, поставив точку в своем творении. – Теперь не отвертишься, даже если тебя приедут защищать лучшие столичные адвокаты.

– Не отверчусь, – согласился Шума, – потому что на лучших адвокатов у меня нет денег. Но я могу попросить выступить в роли адвоката моего соседа, Мишку Рыжего. Он в молодости чуть не поступил в юридический институт, но загулял и на два дня опоздал на поезд до Саратова. Если бы не это, он точно бы юристом стал. А так пришлось жениться на бабе, с которой загулял, и спиться помаленьку.

Следующие десять минут капитан Малинин самозабвенно редактировал протокол допроса, выверяя каждую буковку и вполуха слушая разглагольствования Шумы. Последний, казалось, совершенно не понимал, что происходит, потому что на его лице по-прежнему не было заметно и тени волнения. Он пребывал в прекрасном расположении духа и громко размышлял о том, кто раньше высадится на Марсе: русские или американцы.