Стерилизация 7.0. «В будущем счастье обязательно наступит. Но спастись смогут только те, кто от него отказался».

Виктор-6: Учитель

Кодовое имя: «Прометей»

Имя предложено самим Виктором-6 — единственным из клонов, кто узнал о существовании проекта «Семя» до активации протокола «Помпеи». Он нашёл досье, прочитал свой нейтральный буквенно-цифровой код и вписал от руки: «Прометей».

Когда его спросили почему, он ответил: «Потому что Прометей украл огонь не для себя. Он украл его для людей, которые жили в темноте. Его наказали — приковали к скале, и каждый день орёл выклёвывал ему печень. Но печень отрастала. И он знал, что орёл прилетит снова. И всё равно не жалел. Потому что где-то внизу люди грелись у огня. Я — не Прометей. Я — его тень. Я не украл огонь. Я принёс мел. Но дети, научившиеся читать при свете грибка, — они мой огонь. И никакой орёл не заставит меня пожалеть».

Параметры эксперимента: Знания. И единственному из всех — свобода выбора.

Активация: средний слой Аурума. Три высших образования (нейробиология, лингвистика, педагогика). Стабильная работа. Полная свобода действий. Учёные хотели проверить: кем станет ДНК Нулевого в условиях интеллектуальной стимуляции?

Возраст на момент событий: 47 лет.

Внешность: самый незаметный из всех клонов. Лицо Нулевого без шрамов, без протезов, без выразительности. Обычное лицо обычного мужчины. Очки — настоящие, не модификация. Близорукость, которую отказался корректировать. Руки в мозолях от мела. Одежда — великоватая, мятая, с пятнами от маркера.

Единственный из клонов, кто улыбался по-настоящему. Не саркастически, как Лоэн. Не горько, как Пятый. По-настоящему — широко, мягко, искренне.

Он стал учителем. Не потому, что не мог стать чем-то большим. Потому что понял: самое большое, что может сделать человек, — это научить другого человека думать.

Спуск: три года преподавал в Ауруме. Его уроки были популярны. Но ученики с каждым годом становились тупее — не от недостатка таланта, а от избытка комфорта. Импланты делали за них половину работы. Зачем запоминать формулу, если её можно загрузить? Зачем понимать стихотворение, если имплант синтезирует эмоцию?

На четвёртый год он ушёл. Вниз. В Ферум. Добровольно. Нашёл пустой контейнер. Повесил на стену лист ржавого металла, покрытый белой краской. Раздобыл мел. И начал учить.

Двадцать лет в темноте. Сначала пришли двое — мальчик и девочка, шести и восьми лет. Не умели читать. Через неделю — семеро. Через год — школа. Он учил всему. Пересказывал Достоевского по памяти. Объяснял теорию относительности на примере ржавых шестерёнок. Учил детей петь — и их голоса в бетонных колодцах Ферума были единственной музыкой за двадцать лет.

Однажды девочка — та, что пришла первой, теперь шестнадцатилетняя, — спросила:

— Учитель, а бог — это тоже программа?

Он улыбнулся. Той самой настоящей улыбкой.

— Нет. Бог — это баг в программе. Тот самый баг, который делает её прекрасной.

Чем отличался от Лоэна: Лоэн — человек, который перестал верить в людей. Шестой — человек, который никогда не переставал. Если Лоэн — ДНК Нулевого, обращённая внутрь, в пустоту, в защиту, — то Шестой — ДНК, обращённая наружу, в мир, в других, в будущее.

Что отдал Лоэну: терпение. Способность объяснять, слушать, ждать. И одну фразу, ставшую компасом: «Всё лучшее в человеке — это ошибка, которую система пытается исправить». Лоэн после слияния иногда ловит себя на том, что объясняет сложные вещи простыми словами — голосом Шестого, мягким и терпеливым.

Последние слова: «Научи их. Всех. Научи их, что красота — это ошибка. Что любовь — это ошибка. Что всё лучшее в человеке — это ошибка, которую система пытается исправить».

Виктор-7: Лоэн

Кодовое имя: «Семя-7»

Параметры эксперимента: Всё.

Богатство. Семью. Красоту. Здоровье. Интеллект. Город, построенный для наслаждения. Женщину, созданную для того, чтобы быть любимой. Двух дочерей, чтобы было ради кого жить.

А потом — отняли.

Не сразу. По капле. Сначала забрали ощущения — имплант, работающий с перебоями, медленно отключал его от мира. Потом забрали жену — она сказала «не люблю», и он ушёл, не обернувшись. Потом забрали смысл — дочери выросли, одна стала товаром в витрине, другая — призраком в подземелье.

Ему дали всё. Отняли всё. И посмотрели, что останется.

Осталась пустота. Огромная, холодная, тщательно обжитая пустота человека, который превратил отсутствие чувств в крепость.

Но в самом дальнем подвале этой крепости, свернувшись клубком, как раненый зверь, лежало что-то маленькое, горячее и отчаянно живое.

Любовь.

Не к себе. Не к городу. Не к миру. К трём конкретным людям: женщине с серыми глазами и двум девочкам, которые давно перестали быть девочками, но в его памяти навсегда остались маленькими.

Он был финальной версией. Седьмой. Той, которая вобрала в себя все остальные и нашла ответ, который не смог найти ни один из братьев.

Потому что ответ был не в том, чтобы воевать, как Арес. Не в том, чтобы ждать, как Нуль. Не в том, чтобы заменить себя машиной, как Голем. Не в том, чтобы чинить мир, как Сизиф. Не в том, чтобы искать потерянную любовь, как Орфей. Не в том, чтобы учить, как Прометей.

Ответ был в том, чтобы стоять на балконе рядом с женщиной, которая оглянулась, и смотреть на закат.

Просто смотреть.

И наконец-то — чувствовать.

Послесловие к досье

Запись, сделанная Евой Лоэн на полях рассекреченного документа:

«Папа. Я прочитала всё. Все семь досье. Все семь жизней. И вот что я поняла.

Они не были ошибками. Ни один из них. Ни Арес, который устал стрелять. Ни Нуль, который ждал двадцать два года и не сошёл с ума. Ни Голем, который плакал маслом. Ни Сизиф, который чинил мир, зная, что мир его убьёт. Ни Орфей, который нашёл жену и полюбил её заново. Ни Прометей, который принёс мел вместо огня.

И ты, папа. Ты — не ошибка. Ты — сумма всех ошибок, которые сделали тебя человеком.

Бог — это баг в программе.

А ты — баг в баге.

И я тебя люблю».

ГЛАВА 1.Город, который не спит

Ночью Аурум не спал.

Он дышал. Он стонал. Он переливался миллиардами огней, которые никогда не гасли, потому что темнота здесь считалась болезнью, а одиночество — преступлением.

Город располагался на искусственном архипелаге в нейтральных водах Тихого океана — там, где когда-то плавал мусор всего человечества. Теперь мусор жил в башнях из стекла и титана, носил костюмы от кутюр и называл себя свободными гражданами единственного по-настоящему свободного государства на Земле.

Свобода стоила дорого.

Вступительный взнос — 100 миллионов в любой валюте. Ежемесячный налог — один процент от удовольствия. Удовольствие измерялось нейроимплантами, вживляемыми в затылок каждого жителя. Чем больше удовольствия ты получал, тем больше платил. Чем больше платил, тем больше удовольствия тебе предлагали.

Идеальный цикл.

Идеальная тюрьма.

Виктор Лоэн стоял у панорамного окна на 333-м этаже башни «Золотая Вдова» и смотрел на город. Он был полностью обнажён, если не считать тонкой цепочки на шее с кулоном в форме странного, не существующего ни в одном языке знака — Ⱪ.

Ему было тридцать девять лет. Его тело выглядело на двадцать восемь — не благодаря пластической хирургии, а потому, что организм, утративший чувствительность, стареет медленнее. Учёные «Элизиума» называли это «синдромом эмоционального консерванта». Лоэн называл это проще: пустотой.

За его спиной на кровати размером с небольшой бассейн спали четверо. Две девушки и двое мужчин. Их имена он забыл ещё до того, как они разделись. Их тела всё ещё подрагивали от остаточных нейроимпульсов — последняя версия программы «Общая плоть 6.9» обещала синхронизацию центров удовольствия, стирающую границы личности. Судя по телам на простынях, обещание было выполнено.

Лоэн не участвовал. Он давно перестал участвовать.

Он наблюдал. Это было единственное, что ему оставалось: смотреть, как другие люди пытаются заполнить ту же пустоту, которая в нём давно превратилась в фундамент.

В бокале осталось немного «Романе-Конти» 2024 года — последнего урожая, собранного до того, как Бургундию затопило. Вино стоило больше, чем годовой бюджет иного города. По вкусу оно напоминало прощание.

Лоэн допил.

В его левом глазу, прямо на сетчатке, вспыхнуло сообщение. Без отправителя. Без обратного адреса. Белые буквы горели так, будто кто-то выжег их изнутри черепа:

«Семя.

Мы уже здесь.

У тебя шесть дней.

Выводи своих.

Остальные испарятся».

Лоэн не вздрогнул. Не выронил бокал. Не стал оглядываться в поисках камер. Он тихо рассмеялся. Смех был низким, прокуренным, опасным — смех человека, который давно перестал бояться угроз, потому что самая страшная угроза жила у него внутри.

— Семя? — произнёс он вслух, обращаясь к собственному отражению в стекле. — Ребята, вы опоздали на двадцать лет.

Отражение не ответило. Но город за окном мигнул. Всего на секунду — все огни Аурума погасли и вспыхнули снова, словно гигантское сердце пропустило удар.

Никто не заметил.

Восемь миллионов жителей были слишком заняты. Они торговали, молились новым богам и старым порокам, подключались к чужим оргазмам через нейросеть. Они не видели, как в небе, высоко над рекламными голограммами, зажглась и погасла одинокая красная точка.

Орбитальное зеркало номер один системы «Гелиос» повернулось на 0,003 градуса.

Наведение на цель началось.

Лоэн поставил пустой бокал на подоконник и достал из ящика стола старую фотографию — единственный физический предмет, который он хранил в квартире, набитой цифровыми иллюзиями. На фотографии были женщина с серыми глазами и две маленькие девочки.

На его груди, слева, над сердцем, темнела татуировка. Старая, сделанная настоящей иглой, а не лазером. Символы на протоязыке Нулевого — мёртвом шифре, которого не существовало ни в одной лингвистической базе данных:

Ⱪ ⱥ ɸ

Пепел и Свет.

Он не помнил, когда и где сделал эту татуировку. Это было единственное белое пятно в его безупречной биографии. Техники «Элизиума» предлагали свести её — лазер убрал бы её за тридцать секунд. Лоэн каждый раз отказывался. Он чувствовал, что эти символы старше его самого. Что они были на нём ещё до того, как он стал Виктором Лоэном.

Он коснулся лица женщины на фотографии кончиком пальца.

— Ирина, — прошептал он. — Кажется, нам снова пора поговорить.

За окном начинался рассвет. В Ауруме он был похож на пожар.

ГЛАВА 2. Налог на удовольствие

Утро в Ауруме начиналось в четыре часа дня.

Это было не правило, а биологический факт. Нейроимпланты, регулирующие циклы сна, были настроены таким образом, чтобы граждане просыпались к вечеру — времени максимального потребления. Утро считалось пережитком старого мира, вроде аппендикса или совести.

Лоэн проснулся раньше всех. Он всегда просыпался раньше. Его имплант работал с перебоями — техники «Элизиума» списывали это на «индивидуальную нейрорезистентность». Лоэн подозревал, что дело в другом. Он просто не хотел спать в одном ритме с городом.

Четверых гостей он отправил ещё ночью. Вызвал автоматическое такси, погрузил тела без сознания и ввёл случайные адреса. Им будет всё равно, когда они проснутся, — программа «Общая плоть» стирала кратковременную память о партнёрах. Так было удобнее. Так было принято.

На кухне его ждал свежий кофе. Рядом — планшет с двумя непрочитанными сообщениями.

Первое — от старшей дочери.

Рахиль: «Папа, вчера я довела до слёз одного из бывших иерархов „Чёрного Пантеона“. Подробности — в платном контенте. Это нормально?».

Лоэн перечитал сообщение дважды.

«Чёрный Пантеон» был самым дорогим клубом в Верхнем Ауруме. Иерарх — скорее всего, один из бывших религиозных чиновников, купивших гражданство после Третьего раскола. Плакал — возможно, от стыда, возможно, от благодарности.

Лоэн ответил одним словом: «Да».

За двадцать два года отцовства он понял главное: дети не спрашивают разрешения. Они спрашивают, заметили ли вы. Он заметил.

Второе сообщение значилось от отправителя «Каспар». Номер — нулевой. Таких номеров в Ауруме не существовало.

«Сегодня в 23:00. Клуб „Последний вздох“. Приходи один. Мы покажем тебе, что будет с городом».

Лоэн поднёс кофе к губам. Поверхность жидкости дрожала. Он не сразу понял, что дрожат его руки. Впервые за семь лет.

Он поставил чашку. Посмотрел в окно.

Там, далеко внизу, проспект Первого Импульса заполнялся людьми. Реклама «Общей Плоти 7.0» обещала «синхронный оргазм с населением целого континента». Пантеон Наслаждения открывал двери для вечерней «утопии». На плавучей арене готовили бой между двумя клонами знаменитого боксёра — оба были уверены, что они оригиналы.

Обычный вечер в раю для грешников.

— Наконец-то, — тихо сказал Лоэн, обращаясь к невидимому Каспару. — Хоть кто-то здесь способен меня удивить.

Он оделся. Черные брюки, черная рубашка, черные ботинки. На запястье — единственные в городе часы, которые показывали реальное время, а не «индекс удовольствия». Под рубашкой, в кобуре у ребер, — «коллекционный» потертый Тульский Токарев «странная, непонятная, ностальгия» умещенная в 7,62мм.

Лоэн вышел из квартиры.

Лифт нёс его вниз, и с каждым этажом мир за стеклянными стенами кабины становился всё ярче, громче и безумнее. На 250-м этаже парочка занималась любовью прямо в коридоре, подключённая к общему нейроконтуру здания, — сотни жильцов чувствовали их оргазм через стены. На 180-м этаже группа подростков смотрела прямую трансляцию казни в Старом мире, делая ставки на способ умерщвления. На 90-м этаже кто-то плакал — тихо, отчаянно, задыхаясь. Система вежливо предложила плачущему увеличить дозу серотонина.

Лоэн вышел из лифта прям на улицу, на Проспект Первого Импульса, город обрушился на него лавиной синтетического экстаза. Воздух здесь был спроектирован химиками «Элизиума»: смесь озона, феромонов и лёгких аэрозольных эйфоретиков, которые заставляли зрачки расширяться ещё до того, как ты заходил в бар или в клуб.

Свобода в Ауруме напоминала кредитную карту с безлимитным лимитом, где в качестве валюты выступала твоя собственная нервная система.

Лоэн шёл сквозь толпу и видел, как работает система.

Вот девушка в платье из «умного» шёлка кусает пирожное. На долю секунды на её затылке вспыхивает бледно-голубой диод импланта. Транзакция. Система считывает выброс дофамина, оценивает по десятибалльной шкале и списывает с её счёта триста кредитов. Девушка зажмуривается, её колени слегка подгибаются — имплант удваивает вкусовой оргазм. За это списывается ещё пятьсот.

Люди платили за то, чтобы чувствовать больше.

А когда платить становилось нечем, «Элизиум» не просто отключал стимуляцию. Он забирал способность чувствовать вообще. В народе это называли Обнулением.

Лоэн остановился у витрины бутика. Толпа впереди расступилась — не в панике, а с тем брезгливым раздражением, с каким люди обходят грязную лужу.

На зеркальном тротуаре корчился человек.

На нём был костюм из марсианского шёлка, который стоил как небольшая яхта, но сейчас этот шёлк был изодран в клочья. Мужчина лет сорока царапал собственное лицо с такой яростью, что под ногтями уже чернела кровь. Его имплант на затылке не светился голубым. Он часто и тревожно мигал красным.

— Выключите свет! — хрипел мужчина, катаясь по зеркальным плитам. — Выключите этот проклятый свет, он режет мне глаза!

Лоэн остановился в трёх шагах. Он знал, что происходит. Серотониновая засуха — финальная стадия ломки. Когда счёт гражданина падал до нуля, имплант блокировал естественную выработку гормонов радости и обезболивания. Мир, лишённый синтетических фильтров, обрушивался на должника во всей своей чудовищной реальности.

Для обнулённого обычный дневной свет казался вспышкой сварочного аппарата. Прикосновение собственной одежды к коже ощущалось как трение наждачной бумаги. Звуки шагов толпы били по барабанным перепонкам, как удары молота.

— Пожалуйста, — мужчина схватил за лодыжку проходящую мимо женщину. Его пальцы дрожали крупной дрожью. — Умоляю. Переведи мне десять кредитов. Просто чтобы не чувствовать, как стучит моё собственное сердце. Оно ломает мне рёбра.

Женщина с отвращением выдернула ногу.

— Вызовите клининг. Он портит мне индекс удовольствия.

Мужчина завыл. Животный, долгий звук. Он свернулся в позу эмбриона, закрывая уши прокушенными ладонями. Его мозг, привыкший к тому, что радость поставляется по подписке, сейчас пожирал сам себя.

Лоэн стоял неподвижно. Он не чувствовал ни жалости, ни отвращения. Чтобы испытывать эти эмоции, нужно было позволить импланту работать, а Лоэн много лет назад заглушил свой чип пустотой. Но, глядя на корчащегося на тротуаре брокера, он понимал, почему Аурум никогда не восстанет.

Страх.

Не страх смерти. Смерть была абстракцией. А вот перспектива проснуться завтра утром и обнаружить, что вкус кофе вызывает рвоту, прикосновение шелка — ожог, а мысль о завтрашнем дне — лишь невыносимую, сухую панику, — этот страх держал восемь миллионов человек на коротком поводке. Аурум был не городом. Он был гигантским шприцем, из которого нельзя было вытащить иглу.

С тихим шелестом антигравитационных двигателей над толпой завис дрон Санитарной службы «Элизиума». Белоснежный, гладкий, похожий на парящее яйцо. Из дрона ударил узкий луч парализующего света. Мужчина дёрнулся и замер — хотя его широко открытые глаза продолжали кричать.

Мягкий синтетический голос произнёс:

— Гражданин, ваш индекс удовольствия аннулирован в связи с неплатёжеспособностью. Зафиксировано критическое нарушение общественного комфорта. Ваш статус понижен до «единицы». Добро пожаловать в Ферум.

Из днища дрона выскользнули манипуляторы, подхватили тело и подняли в воздух. Через минуту дрон скрылся за небоскрёбами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.