- -
- 100%
- +
Последовало короткое молчание. Потом кто-то фыркнул: «Зия в своем репертуаре». Другой вздохнул: «Опять своё». И всё завертелось снова.
Существа, кажется, лишь пожали плечами и вернулись к своим делам, как будто появление человека в летнем мире было хоть и странной, но вполне предсказуемой выходкой именно этой помощницы Санты.
На ней был уже не комбинезон, а лёгкое платьице из лепестков подсолнуха, а в волосах вместо шапки красовался венок из ромашек. За спиной на ремне висел её волшебный инструмент. Её лицо сияло не только от радости, но и от торопливого возбуждения.
— Ура! Мяндаш справился! Я так волновалась! — Она рывком обняла меня. Её руки были тёплыми и цепкими. Не успел я понять и как-то ответить на приветствие, она снова затараторила: — Я же говорила, всё не случайно! — Она запрыгала на месте, от неё пахло мёдом и переспелой земляникой. — Каждому, кто согласился помочь, дали карту рядом с местами, где они недавно работали! Чтобы понять причину дисбаланса! А я-то где работала в прошлый раз? Рядом с твоим домом, северное сияние собирала! Вот и пересеклись! Так что это судьба! Ну, или очень удачное совпадение с элементами судьбы!
Она сунула руку в карман своего солнечного платья и вытащила сложенный лист, похожий на кусок берёзовой коры, испещрённый светящимися точками и линиями.— Вот, смотри, — она развернула карту перед моим носом. На ней чётко светилась знакомая мне излучина реки, контуры моего заказника и озера, а ещё яркая, тревожная пульсирующая метка как раз на том самом утёсе. — Это место силы. И оно сейчас бо-ле-ет, — она нервно тыкала в эту точку.
Рядом раздалось громкое, недовольное фырканье. Я обернулся. На месте величественного духа стоял мой старый знакомый — хромой олень Юра. Он ткнул меня влажным носом в бок и требовательно топнул копытом. Его взгляд, полный упрёка и немого вопроса: «Ну где?», был красноречивее любых слов.
«Сахар. Чёрт, совсем из головы вылетело», — мелькнуло у меня в голове. Стараясь не терять достоинства перед этим фантастическим летним миром и торопливой феей, я полез в глубокий карман своего походного тулупа. Рука нащупала заветный, засаленный кулёк. Я вытащил несколько кусков колотого сахара-рафинада.— На, получай, дух-проводник, — пробурчал я, протягивая ему сладкие кристаллы на ладони.
Юра фыркнул уже совсем по-другому, с одобрением, аккуратно забрал угощение мягкими губами и принялся громко хрустеть, явно наслаждаясь. Весь его вид выражал глубочайшее удовлетворение. Казалось, ради этого момента он и согласился на всю эту историю с превращением в духа и межмировыми скачками.
— Валенки, — хрипло напомнил я сам себе, чувствуя, как ноги в грубых шерстяных колодках начинают буквально плавиться. — Сейчас… я просто… задохнусь…
— Стой-стой-стой! — Зия, свернув карту, снова взмахнула передо мной свитком. — Не раздевайся! Мы тут не остаёмся! Надевай свой тулуп! Мы летим!
— Куда? — спросил я, чувствуя, как мой внутренний скептик пытается вылезти из-под груза невероятных событий.
— Мы на зимнюю сторону! Срочно! И не вздумай всю эту… э-э-э… многослойную экипировку снимать! Там минус сорок, а магия обогрева для всех не-хойтов сейчас капризничает! Вы же не хотите превратиться в эскимо, Борис Игнатыч?
«Кто такие хойты?» — мелькнуло у меня.
Прежде чем я успел что-то возразить, она свистнула. Негромко, мелодично. И с неба, бесшумно рассекая тёплый воздух, спустились две огромные полярные совы. Их оперение переливалось, как иней на солнце, а большие круглые глаза светились внутренним, изумрудным светом.
— Стражи порталов, — торжественно прошептала Зия. — На них — самый быстрый путь. Садись! Юра, прости! Но ты останешься тут! Иди к Илюру – он за тобой присмотрит!
Юра фыркнул ещё обиднее и, бросив на меня укоризненный взгляд, заковылял в сторону леса.
Мне, старому и неповоротливому, залезать на огромную птицу было испытанием. Я уцепился за её мягкие, холодные перья, чувствуя себя нелепым грузом, она слегка помогала мне крылом. Рюкзак с чайником предательски зазвенел.
— Держись! — крикнула Зия, и её сова ринулась вверх.
Моя птица последовала за ней. Воздух свистел в ушах. И тут я увидел их. Те самые «разные светящиеся кольца». Они висели в небе, как гигантские мыльные пузыри, переливающиеся всеми оттенками белого, синего и серебристого. Одни были яркими и чёткими, другие — блёклыми, с рваными краями. Сквозь них мелькали то летние пейзажи, то зимние.
— Порталы, — крикнула Зия на лету. — Мосты между сторонами. Некоторые барахлят!
Наши совы направились к одному из самых больших и стабильных колец. Я зажмурился, ожидая толчка. Но его не последовало. Просто на мгновение стало нечем дышать от леденящего холода. И я решился открыть глаза.
Лето кончилось. Зима. Настоящая, крепкая, полярная. Теперь мы летели над заснеженным лесом моей, но не моей, стороны. Здесь тоже кипела жизнь, но тихая, сосредоточенная. Существа в бело-голубых и серебристых одеждах кропотливо вырезали снежинки сложнейших узоров, поправляли снеговые шапки на елях, а один, с кистью из сосульки, водил ею по воздуху, и призрачный морозный рисунок уплывал вниз, к окнам далёкой деревни. Всё было пронизано хрупкой, зимней магией.
— Красиво, да? — Зия, казалось, совсем не чувствовала холода в своем летнем платьеце. — А теперь — на точку! На выступ над озером!
Совы доставили нас на тот самый высокий выступ над озером — мою любимую с детства точку. Это был тот самый высокий холм на краю моего заказника, откуда в детстве я мог часами смотреть на ледяные просторы. Сюда я ходил с дедом замирать от восторга, или в моменты душевных невзгод, когда стал постарше. А в последние годы и не ходил вовсе — возраст, ноги, глаза… Красота будто потускнела.
Но теперь она вернулась — и в тысячу раз сильнее. С холма открывался не просто пейзаж, а дышащая, живая картина. Реки магии текли по небу серебристыми и бирюзовыми лентами, переплетаясь с сиянием, которое было не просто светом, а плотью этого мира. Снег искрился изнутри, а тени от деревьев ложились синими, бархатными глубокими озёрами. У меня захватило дух. Я стоял, забыв и о жаре, и о холоде, и о возрасте, снова мальчишкой, впервые увидевшим чудо.
— Здесь, — серьёзно сказала Зия, спрыгнув на снег. — Нужно найти то, что не на своём месте. То, что расскажет о разломе.
Она поклонилась совам. Я, стараясь не упасть, неуклюже скопировал её жест и мне слегка потянуло в спине. В ответ раздалось мягкое уханье, и птицы бесшумно улетели, будто их и не было.
Мы начали искать, оглядывая елки и сугробы, хотя я и не совсем понимал, что искал. И вдруг мой сапог наткнулся на что-то твёрдое. Я наклонился, отёр налипший снег и замер.
Это был он. Старый деревянный конь. Тот самый, которого вырезал мне дед. Краска облупилась, одно ухо было отбито. Сердце ёкнуло болезненно и остро.
— Как он здесь? — прошептал я.
— А ты думал, куда пропадают вещи, когда вы их не можете найти? И как они потом иногда находятся на самом видном месте, будто вас ждали? — Она тронула деревянную гриву. — Наши миры переплетены, Борис Игнатыч. Просто вы, взрослые, иногда слишком внимательно смотрите, чтобы что-то заметить. А чаще всего и смотрите не туда. А иногда просто забываетесь. Вот миры и хулиганят.
И тут меня осенило. Не мысль, а воспоминание — яркое, как вспышка. Я уже видел это. Эти серебристые нити в воздухе. Это мерцание подо льдом. Не сегодня, не с Зией. Много-много лет назад, когда я был мальчишкой и приходил сюда с дедом. Дед молча курил трубку, а я, задрав голову, видел, как в морозном воздухе что-то переливается. Дед говорил: «Это дыхание тундры, внучок. Она с нами разговаривает». А я верил. Потом вырос. И забыл. Забыл, как смотреть.
— Я… помню, — выдавил я. — Я это видел.
— Значит, ты всегда мог, — мягко сказала Зия. — Просто позволил себе забыть.
Я не успел осмыслить, что она сказала, как она вдруг взвизгнула:— Борис Игнатыч, смотри! — Зия позвала меня к старому, полузанесённому снегом камню, на котором я в детстве устраивал «привалы».
На камне лежала изящная деревянная оправа, вырезанная в виде переплетённых ветвей дуба и сосны. В ней, как в окне, зияла дыра, а вокруг валялись осколки. Но не стеклянные. Они были тоньше, чем лёд, и переливались всеми цветами.
— Это же Зерцало Сезонов! — ахнула Зия, опускаясь на колени. — Оно отражает не лицо, а состояние места… баланс лета и зимы в этой точке! Оно… оно разбито!
Она осторожно прикоснулась к дрожащей поверхности в оправе. И вздрогнула, словно её ударило током.
— Ой! Всё смешалось… здесь и сейчас метель и засуха одновременно… духи путаются, теряются… — она отдернула руку, её лицо побледнело. — Оно показывает сам разлом. Но картина неполная. Не хватает…
Я поднял один из ближайших осколков. Он был холодным и в его глубине бушевала слепая, бесконечная метель, без намёка на свет или тепло. Второй осколок, найденный Зией, был, наоборот, тёплым, и в нём пылало неутомимое, выжигающее солнце.
— Вот видишь? — сказала Зия, показывая осколки. — Зима без надежды и новогоднего чуда. Лето без намёка на отдых и солнечную радость. Это и есть болезнь. Они откололись от целого и одичали.
Зия собрала осколки в ладони, и они зазвенели тихим, дисгармоничным звоном — метель и засуха спорили друг с другом прямо у неё в руках.
— Их должно быть три, — прошептала она, поднимая на меня полные ужаса глаза. — Лето, Зима и… Равновесие. Середина. Мост. Осколок, который смягчает крайности и связывает их воедино. Без него… — она снова взглянула на треснувшее зерцало, — …без него лето выжжет, а зима выморозит всё дотла. Но где он?
Мы обыскали каждый сантиметр вокруг камня, разгребая снег, заглядывая под корни. Ничего. Только ледяной ветер, становившийся с каждой минутой всё злее, и странное ощущение, будто само место на холме разорвано.
— Его здесь нет, — наконец признала Зия, и в её голосе впервые зазвучала беспомощность. — Его кто-то… унёс. Или он упал куда-то… между.
— Между чем? — спросил я, но сам уже догадывался.
— Между сторонами. В разлом. В пустоту, которая теперь растёт. — Она сжала кулаки с осколками. — Борис Игнатыч, и это лишь одно зеркало… а по преданию их…
— Нарушитель.
Она не договорила, как раздался новый голос. Низкий, звучный, как лёд, трескающийся под тяжестью. Воздух вокруг нас сгустился и зазвенел. Снег под ногами превратился в сплошной, зеркальный наст, в котором отражалось не небо, а какое-то искажённое, мёртвенно-синее сияние.
Из самой сердцевины этой внезапной, немой метели вышел Он. Высокий, статный мужчина в плаще из чистого, сверкающего льда, отороченном северным мхом. На голове у него была не корона, а сложная диадема из чёрных сосулек. Его лицо было благородным и суровым, а глаза — холодными, как глубины ледников. За ним стояли двое стражей в доспехах из полированного голубого льда.
— Помощница Санты Зия, — произнёс он, и его голос сковал воздух вокруг. — Ты не только допустила утечку магии в мир людей. Ты ещё и привела человека в нашу сокровенную реальность. Это прямое нарушение Кодекса Вечных Сезонов. Ты отстраняешься от своих обязанностей.
Зия побледнела, но встала между мной и Зимним Королем, сжимая в руке оправу для зеркала и осколки.— Ваше Хладное Величество! Он... он не просто человек! Он… он свидетель! И он может помочь! Он чувствует... чувствует разлом!
— Его присутствие усугубляет разлом, — неумолимо отрезал Король. Его взгляд скользнул по мне, по моим валенкам, по деревянному коню в моих руках. — Он — не должен быть здесь. Он должен быть изгнан. А ты, помощница, предстанешь перед Советом.
Воздух налился ледяной угрозой. Стражи сделали шаг вперёд. Моё сердце бешено колотилось. Я смотрел на испуганную, но не сдавшуюся Зию, на сурового Короля, на волшебный, разваливающийся на части мир вокруг. И вдруг у меня появилась идея. Я медленно, с некоторым трудом, снял рюкзак с плеч.
— Ваше… Хладное Величество, — сказал я, и мой хриплый, человеческий голос прозвучал непривычно тихо в этом ледяном царстве. — Прежде чем кого-то изгонять или судить… может, чаю попьём? У меня как раз с собой. Чайник волшебный. Он… песни поёт.
Я вытащил из рюкзака потёртый жестяной чайник с отбитым носиком. Потом достал железную кружку и пакетик с чёрным чаем. Мои движения были медленными, точными, как ритуал. Я набрал пригоршню чистого, искрящегося снега и положил в чайник.
Я чувствовал на себе взгляды: испуганный — Зии, недоверчивый — стражей, пристальный, изучающий — Зимнего Короля. А в голове крутилась одна мысль, простая и ясная: «Ну что ж, Борис Игнатыч. Склеивать мир будем, кажется. Начинаем с чаепития. С Зимним королём».
Зимний Король смотрел на чайник, будто на самую нелепую вещь во всех мирах. Но в его ледяных глазах мелькнуло что-то — не то недоумение, не то проблеск давно забытого любопытства.
— Отвечай мне, человек, что такое чай?
Часть 4. Прикасавшийся
— Объясни мне, человек. Что это за… ритуал? И что он может дать, чего не может дать магия инея или летнего нектара?
Я посмотрел на жестяной чайник в своих руках, потом на это ледяное великолепие вокруг и на маленькую, испуганную Зию, заслонявшую меня от властителя зимы.
— Это не ритуал, Ваше Величество, — сказал я, набирая в ладони чистый, искрящийся снег и засыпая его в чайник. — Это… остановка. Пауза. Когда кипяток встречается с заваркой, а пар – с морозным воздухом… рождается момент. Момент, чтобы передохнуть. Чтобы подумать. Чтобы… просто быть. Даже когда мир трещит по швам.
Король молчал. Его ледяные глаза, казалось, вглядывались не в меня, а в сам смысл этих неуклюжих слов.
Я не стал ждать вердикта. Опустился на колени в снег, сняв варежки. Достал спички. Сложил сухой хворост, что торчал из-под наста — здесь, в самой сердцевине магической зимы, он был сухим и послушным. Чиркнул. Огонёк дрогнул, но не погас — будто сама стихия на миг затаила дыхание, уступая место чему-то более древнему и простому. Я поднёс пламя. Затрещало. Маленький, земной костёр запылал посреди сверкающего царства.
— В нашем мире, — продолжал я, устанавливая чайник на огонь, — мы часто чиним сломанное не магией, а терпением. И вниманием. Вот этот чайник… он не простой. Он поёт, когда вода вот-вот закипит. Песню, которой меня научила… которую я помню. Она о тепле, которое можно разделить.
Поставил чайник. Наполнил его ещё одной горстью чистого, искрящегося снега. Всё делал неторопливо, с той особой тщательностью, которая приходит с годами, когда каждое движение — уже ритуал. Зия смотрела, затаив дыхание. Стражи Короля замерли в нерешительности, их доспехи тихо звенели. А сам Король... наблюдал. Искры от костра плясали в отражении его ледяного плаща, будто пытаясь разгадать его тайну.
Снег растаял с тихим шипением. Я бросил в кипяток два пакетика чёрного чая. И мы все ждали. И в этой совместной тишине ожидания что-то переменилось. Ледяная угроза не растаяла, но отступила, уступив место простому, почти бытовому любопытству.
И тогда чайник запел.
Не просто зашипел. Он издал тот самый тонкий, чистый звук — не свист, а мелодию. Мелодия была простой, грустной и удивительно тёплой. Той, которую я помню. Она вилась в морозном воздухе, сплетаясь с треском огня и тихим звоном осколков в руках у Зии.
На лице Зимнего Короля дрогнула тень. Не улыбка. Скорее, что-то вроде отдалённой, смутной боли. Или узнавания.
— Любопытно. Он... поёт о тепле, которое не жжёт, — тихо произнёс Король. — О тепле очага. Его не было здесь... очень давно.
Я налил дымящуюся жидкость в железную кружку. Пар густой, душистой струйкой поднялся навстречу ледяной дымке его дыхания.
— Прошу, — просто сказал я и протянул кружку ему. Не Зие. Не стражам. Ему.
Он взял кружку своими длинными, изящными пальцами, покрытыми тончайшим узором инея. Прикоснулся губами к краю, сделал маленький глоток. Помолчал.
— Горько, — сказал он. Но не с отвращением. С констатацией факта. — И… сложно. В этой горечи есть слои. Дым. Земля. Дерево. И… тепло. Не то тепло, что дарит лето. Другое. Оно остаётся. — Он опустошил кружку и вернул её мне. Его пальцы, казалось, на миг согрелись от жести. — Человек. Твоя пауза принята. В ней было больше смысла, чем в метели слов. Довольно. Я позволяю тебе также предстать перед советом. Ты, помощница Зия, также. Сейчас. Дело слишком серьёзно для поспешных решений. Теперь — идем.
Он повернулся, и его плащ взметнулся, осыпав нас искрящейся изморозью. Но это уже не было жестом ареста. Это было приглашением следовать. И мы последовали.
Зимний Король не стал вести нас ни на зимнюю, ни на летнюю сторону. Вместо этого он взмахнул посохом, и ледяной ветер, свистящий в его навершии, подхватил нас с Зией, завертел в коконе из искрящейся изморози. Земля ушла из-под ног, но падения не было — лишь ощущение стремительного скольжения сквозь переливающиеся слои тумана и света. Через мгновение холод рассеялся, и мы оказались на чём-то упругом и белоснежном.
Местом для экстренного совета была выбрана абсолютно нейтральная территория — огромное, неподвижное облако, плывущее высоко над спящей землёй. Его поверхность была плотной, как утрамбованный снег, но тёплой на ощупь. По краям клубился перламутровый туман, а в центре возвышались сиденья, созданные из самой субстанции облака: одно — выточенное ледяным дыханием в форму строгого трона; другое — как цветущий холм, сотканный из солнечных лучей и пара; третье — похожее на причудливый стог из переливчатого осеннего тумана; и последнее — лёгкое, как кружево, с журчащими струйками конденсата, стекающими в маленькое озерцо росы.
В центре этого небесного круга стояли мы с Зией. Она, ошарашенная, слегка подпрыгивала на упругой поверхности. Я же, с рюкзаком за спиной и в своих чудовищных валенках, чувствовал себя как на допросе, стараясь не думать о бездне под ногами. Я с детства боялся высоты.
Зимний Король, уже восседавший на ледяном престоле, коротко изложил суть. Его слова висели в хрустально-чистом воздухе облака, обрастая ледяной тишиной.
Летняя Владычица заговорила первой, и её голос был похож на шум листвы:
— Зия. Снова. За последний год твой список шалостей лишь растет. Нарушение правила о минимальном вмешательстве: ледяной цветок на окне мальчика Егора, который не растаял до марта. Нарушение правила о сохранении маскировки: полёт в сумерках без тумана-невидимки. И теперь — утечка магии и приведение смертного в Сердцевину. Что ты можешь сказать?
— Что мне очень жаль, Ваше Цветущее Величество, но я не знаю, что случилось с магией! – воскликнула Зия. — А это мой друг, — уже тише и смущённо добавила она, и её ушки понуро опустились. — Но я хочу всё исправить. Я найду способ!
— Твой энтузиазм давно перестал быть оправданием, дитя, — вздохнул Осенний Хранитель, перебирая бусины из засушенных ягод. — Ты — лучшая в обращении со светом. Но ты — как необъезженный солнечный зайчик. Постоянно оставляешь после себя ожоги.
И тут слово взял Весенний Источник. Его голос журчал, как ручей:
— А человек? Откуда он? Портал должен был его отторгнуть. Как он прошел?
Все взгляды устремились на меня. И тут из тени за спиной Летней Владычицы вышла ещё одна фигура. Маленькая, сгорбленная, закутанная в плащ из паутины и сухих мхов. Она подошла ко мне, вынула из складок плаща светящийся кристалл и поднесла к моему лицу. Кристалл замигал, и в его глубине поплыли образы.
— Он... уже был здесь, — проскрипела старуха. — Очень давно. Мальчишкой. Заблудился в метель у Большого Кедра. Духи сжалились и привели его сюда, чтобы не замерз. Он провел тут ночь. И... он что-то починил. Маленький, сломанный фонарик-светлячок, что освещал тропу к роднику. Починил ниткой от своей варежки и жеваной хлебной коркой. Сделал это не по долгу, а потому что жалко стало. Мы стёрли память, как положено... но отпечаток остался. Портал его узнал. Он... не совсем чужой. Он — Прикасавшийся.
В круге властителей воцарилось молчание. Я сам смотрел на образ в кристалле — на мальчонку в ушанке, который что-то ковырял пальцами, сосредоточенно морщась. Сердце сжалось — я и правда это помнил! Как сон. Как ту самую забытую сказку. Не выдумку. Мать тогда знатно испугалась и ругала деда, что отпускал меня одного бродить по лесу.
— Значит, он свидетель с историей, — сказал Зимний Король. — Но это не отменяет нарушений Зии.
Тут я не выдержал. Кряхтя, сделал шаг вперёд.
— Раз уж я тут, как вы говорите, «не совсем чужой», позвольте слово сказать. Вы говорите о её прошлых промахах — ваше право. А я — о нынешней беде. Она — первая, кто наткнулся на материальные следы всей этой кутерьмы. На осколки вашего Зерцала. Она уже в курсе обстановки на передовой. Не логичнее ли сначала задуматься о том, как использовать её знания, чтобы починить мир, а уж потом судить?
В этот момент вмешался Осенний Хранитель. Он поскрёб свою бороду из сухих листьев, и его голос прозвучал сухо, но без прежней суровости:
— Человек, как ни странно, прав. Это похоже на расследование пожара в лесу. Первого, кто заметил дым и попытался затушить хоть веткой, — не судят. Его расспрашивают. Что видел? Откуда ветер дул? — Он повернулся к Зимнему Королю. — Она уже в деле. Её руки уже в магии этого дела. И, как мы помним, у неё действительно самый чуткий инструмент для работы со светом. Может, не наказывать, а... назначить ответственной?
Летняя Владычица мягко поддержала:
— Дать задание. Чёткое. «Ты обнаружила симптомы — найди болезнь». Под наблюдением. И под... ответственностью её невольного поручителя. — Она взглянула на меня. Взгляд был не враждебным, а оценивающим, как у садовника, рассматривающего незнакомый, но живучий росток.
Зимний Король замер в раздумьи. Его взгляд скользнул по мне, оценивающе.
— Странно, странно, — произнёс он, наконец. — Но кризис требует нестандартных мер. Помощница Зия получает официальное поручение Совета: выявить исток разлома, используя найденные артефакты как отправную точку. Ты, Борис Игнатыч, утверждаешься как её наставник по части реальности и гарант... земной рассудительности. Вы будете работать вместе. Отчитываться — передо мной и Лузaром, Хранителем Порога. Это не прощение. Это служебное расследование. Справитесь — нарушения будут пересмотрены. Нет... — Он не договорил, но холод в его голосе всё сказал.
Весенний Источник кивнул, и с этим кивком в воздухе запахло талой водой:
— Помощница Зия, ты отстранена от праздничных обязанностей и переведена на исправительные работы. Твоя задача — вместе с этим человеком найти причину разлома и попытаться его залатать.
Зия замерла, не веря своим ушам. Я же просто кивнул, как получая в лесу задание от учёных-экологов.
— Понял. Значит, расследуем. По горячим следам.
Нам дали проводника — того самого Хранителя Порога, Лузaра. Он был из народа Зии, только старенький, в очках из слюды и с бородой, заплетённой в тонкие косы, в которые были вплетены засохшие цветы и травинки. Настоящий ходячий архив. Мы шли за ним по тропе к древним архивам — пещёрам, высеченным в вечной мерзлоте и увитым корнями древних деревьев. Внутри пахло старым пергаментом, льдом и спящей землёй. Лузар выслушал наш рассказ о разбитом Зерцале Сезонов и недостающем осколке Равновесия.
— Предание гласит, — сказал он, проводя рукой по стеллажу, где лежали свитки в ледяных футлярах, — что Зерцала — это не просто индикаторы. Они — память мест силы. Если одно разбито, причина глубже, чем просто случайность. Починить его можно. Но если осколок Равновесия утерян в межмирье, его можно создать заново. Это очень сложно. Для этого нужен особый ингредиент — Ледяной Рассвет. Не просто лёд, а первый иней, упавший в этом мире на ещё тёплую землю и сохранивший в себе память и о тепле, и о холоде. Он есть только в одном месте — на Стигийском уступе, где сталкиваются дыхание вечной зимы и отголоски первого летнего рассвета.
Лузар посмотрел на меня пристально.
— Но даже имея эту сердцевину, создать новый осколок может не каждый. Для этого нужна не магия в привычном понимании. Нужна неугасимая вера в чудо, не знающее сезонов, и глубокая, нерушимая любовь к природе во всех её проявлениях — и к суровости зимы, и к щедрости летa. Тот, кто будет создавать осколок, должен уметь видеть целое за частями. Гармонию за противоречиями. Как умеет видеть лесник, знающий, что гибель одного дерева даёт жизнь грибам, насекомым и новым росткам.