Повесть о Сегри и Абенсеррахах

И после этих слов они стали следить за рыцарями, достававшими в ту минуту щиты из чехлов, в которых те находились. Щиты были сделаны по турецкому образцу, очень крепкие и красивые.

Теперь будет очень уместно описать цвета турецких нарядов, надетых на четырех турецких рыцарях, так как до сей поры мы про них не сказали ни слова.

Марлоты всех четырех были из тончайшей ткани небесно-голубого цвета, обшитые бахромой из драгоценного золота и серебра. Точно так же на всех четырех были надеты альбурнусы из дорогого шелка, тоже небесно-голубого цвета. Каждый рыцарь имел тюрбан, расцвеченный лентами из сверкающего золота, лентами из голубого шелка; не было в мире тюрбанов драгоценнее, к тому же они были чудесно сделаны: не могли развязаться, хотя бы и упали с головы, и их можно было надевать и снимать очень легко и не развязывая. Верхушку каждого тюрбана украшал очень искусно прикрепленный маленький полумесяц из золота. На каждом развевался пышный плюмаж из голубых, зеленых и красных перьев, перевитых серебряными и золотыми нитями. Стяги на копья к были тоже небесно-голубые, и на каждом из них – герб и девиз данного рыцаря.

У дон Хуана Чакона на стяге была изображена золотая лилия, а на щите – волк на зеленом поле. В этот день волк изображался растерзывающим мавра. Над волком простиралось голубое поле – подобно небу, а на нем – золотая лилия. По краю щита шел девиз, гласивший: «Растерзывается за свою низость», означая, что волк раздирает мавра за его подлость и лживое обвинение королевы.

На щите отважного дона Мануэля Понсе де Леон был изображен свирепый лев его герба на белом поле; в этот день золотой лев не пожелал выступить со своими обычными арагонскими знаками: он сжал в своих когтях вместо них мавра и разрывал его в куски, а девиз при этом гласил:

На стяге, голубом точно так же, был изображен золотой лев.

Славный дон Алонсо де Агилар не пожелал в этот день поместить у себя на щите ни одной эмблемы из своего герба, ибо они были очень хорошо известны. Для этого дня он поместил на свой щит на красном поле весьма искусно сделанного красивого золотого орла с распростертыми крыльями, будто поднимавшегося к небу и несшего в когтях голову мавра, всю залитую кровью, стекавшей из-под когтей. Эту эмблему дон Алонсо избрал в честь своего имени [88]. Над эмблемой гласил девиз:

И на стяге этого храброго рыцаря красовался такой же золотой орел, как и на щите.

Доблестный алькайд Лос-Донселес имел у себя на щите в качестве эмблемы на белом поле меч с окровавленным острием. Рукоятка была из золота, а на острие, опущенном книзу, посажена голова мавра, покрытая каплями крови, будто вытекающей из раны. Девиз, написанный по-арабски, гласил:

Все присутствующие рыцари как одной, так и другой стороны очень сильно были удивлены отвагой четырех чужестранных рыцарей и в особенности девизами и эмблемами на их щитах, по которым они очень хорошо поняли, что те рыцари явились с предварительным намерением и с подготовкой. Девизы на щитах явно указывали на это и на то, что именно этих рыцарей избрала королева для своей защиты. И удивлялись, как успели те за несколько дней прибыть из таких дальних стран, но приняв во внимание, что в эту пору года они легко могли прибыть с такою быстротою морским путем, не стали об этом больше задумываться и обратили все свое внимание на предстоящую битву.

Благородный Муса и другие судьи тоже удивлялись девизам, и Муса, чтобы их лучше рассмотреть, спустился с помоста и приказал своим слугам подать ему коня. Ему подвели коня, он вскочил в седло, велел слуге приготовить его копье и щит и находиться с ними близ помоста на случай, если бы они ему понадобились; все остальное было при нем. Другие судьи остались при королеве. Королева же в ту минуту говорила своей рабыне Эсперансе:

– Ответь мне, друг мой, обратила ли ты внимание на рыцаря, поднимавшегося сюда говорить со мной? Может быть, он знаком тебе?

– Он мне очень хорошо знаком, – ответила Эсперанса. – Это – дон Хуан Чакон, о котором я вам говорила: и явись он еще тщательнее переодетый, я бы все равно его узнала.

– Теперь скажу, – воскликнула тогда королева, – обеспечена мне свобода и возмездие моим врагам!

А тем временем благородный Муса, как мы уже сказали, поехал на коне к тому краю ристалища, где находились четыре христианских рыцаря, чтобы получше на них полюбоваться. С ним отправились добрый Малик Алабес и отважный Гасул, а все другие рыцари уже столпились вокруг ограды. Четыре отважных христианина, никем не узнанные, вытащили – как мы сказали – щиты из чехлов и сбросили с себя свои нарядные альбурнусы у края ристалища.

Доблестный алькайд Лос-Донселес с таким искусством пустил своего коня вдоль ристалища, что все, на него глядя, испытывали только радость и надежду на то, что он очень хорошо проведет бой.

Сдерживая своего коня и со скачки перейдя на шаг, доблестный алькайд подъехал к рыцарям-обвинителям и громким голосом, так, чтобы всем было слышно, спросил их:

– Ответьте, сеньоры рыцари, зачем вы без всякой к тому причины обвинили вашу королеву и запятнали ее честь?

Магома Сегри, главный обвинитель, ответил:

– Мы сделали это затем, что обвинения наши истинны и мы должны были вступиться за честь нашего короля.

Тогда доблестный алькайд, уже полный гнева, возразил:

– Кто бы ни обвинил королеву, он – лжец и недостоин считаться рыцарем! И поскольку мы явились сюда для торжества справедливости, готовьтесь, клеветники, к бою! Сегодня вам предстоит умереть, а, умирая, признать лживость своего обвинения!

И с этими словами доблестный дон Диэго Фернандес де Кордова быстро взял копье наперевес и с такой силой ударил им Сегри в грудь, что тот очень скверно себя почувствовал. И острие копья пробило кольчугу, несмотря на всю ее плотность. Храбрый Сегри, получив жестокий удар, а вместе с ним опровержение своим словам, будучи рыцарем великого мужества и силы, в один миг повернул своего коня и бешено устремился на алькайда, чтобы его ранить. Но добрый алькайд, человек неустрашимый и весьма искусный в боевом деле, поспешно взял необходимый разбег и затем отважно вступил в бой с мавром.

Увидя их вступившими в бой, трубачи затрубили в трубы, и по этому сигналу остальные рыцари тоже устремились друг на друга, полные ярости и смелости. Доблестному Понсе де Леону досталось сражаться против Алиамета Сегри, могучего и смелого мавра, дону Алонсо – против Махардона, человека точно так же огромной силы. На дон Хуана Чакона пришелся Махардин, брат Махардона, столь же искусный в бою, как и остальные.

И когда каждый из них нашел себе противника, между ними начались яростные стычки; они наскакивали и отскакивали, стараясь ранить друг друга и проявляя всю им присущую храбрость. Четыре мавра были отборными рыцарями, и во всем королевстве не найти бы людей сильнее и отважнее, но мало стоили их сила и отвага, раз против них выступил цвет христианского рыцарства. Так вели они бой с отменной храбростью и осыпали друг друга сокрушительными ударами копий.

Дон Хуан Чакон, хотя ему и не недоставало искусства в бою, получил от ловкого Махардина серьезную рану в бедро. Случилось это следующим образом: мавр приблизился к нему вплотную и прежде, чем дон Хуан успел закрыться щитом, ударом снизу вонзил в него копье, пробившее кольчугу и ранившее бедро. Дон Хуан, увидя, что он ранен в самом начале боя, а противник остался безнаказанным за свой удар, запылал яростью, словно лев, но как опытный боец сдержался и стал дожидаться нового нападения мавра, чтобы его уже не выпустить из рук. И вышло, как он думал: отважный мавр, обрадованный своим успехом, – ибо он видел, что ранил противника, – с громкой альгасарой [89] во второй раз помчался на него, восклицая: «По крайней мере, турок, ты теперь будешь знать, равны ли или превосходят в бою гранадские рыцари турецких!» И, восклицая так, он намеревался ранить дон Хуана снова, но дон Хуан, его ожидавший и видевший, что он прямо мчится на него, дал своему коню шпоры с такой силой, что конь помчался, будто стрела, выпущенная из стального лука. Со словами: «Сейчас я научу тебя сражаться, негодный клеветник!» – и потрясая в воздухе копьем, он налетел на своем, точно ветер, стремительном коне на мавра. Казалось, будто столкнулись две огромные башни. Конь доброго дон Хуана превосходил коня мавра по своим размерам и силе, и при столкновении копье, направленное могучей рукою дон Хуана, пробило стальную кольчугу мавра и тяжело его ранило, а конь последнего от толчка сел на задние ноги, а затем свалился на бок. Дон Хуан тоже получил рану, но не особенно серьезную. Конь дон Хуана после падения мавританского коня не смог сдержать своего мощного разбега и, налетев на поверженного коня, споткнулся о него и упал. Так что оба они – и дон Хуан и мавр – оказались вместе со своими конями лежащими на земле. Дон Хуан, будучи человеком сильным и смелым сердцем, не обращая внимания на свое падение, быстро вскочил на ноги. Падая, он потерял свое копье. Храбрый мавр не утратил мужества, получив рану и падая вместе с конем. Конь его еще не успел упасть, как он, невзирая на тяжелую рану, с него спрыгнул, прикрылся адаргой, взялся за свою острую альфангу и поспешно направился к дон Хуану Чакону, чтобы нанести ему жестокую рану. Он обрушил ему на щит страшный удар, отколовший часть щита. Отважный дон Хуан, атакованный с таким пылом, положился на собственную силу и нанес мавру ответный удар: от него разлетелся на куски щит мавра, а этот последний получил смертельную рану и плечо у самой шеи. Мавр зашатался. Увидев это, дон Хуан набросился на него и нанес ему новый удар мечом, от которого мавр, обессиленный, свалился на землю. Едва он упал, как храбрый дон Хуан следующим ударом начисто отрубил ему ногу. После чего, видя, что мавр ему уже более не опасен, он вытер свой добрый меч, вложил его в ножны и, подняв глаза к небу, возблагодарил в своем сердце бога за победу, дарованную ему над столь отважным и свирепым мавром. Затем он поднял с земли обломок копья, оперся на него, ибо от боли, причиняемой раной в бедре, едва мог стоять, и принялся смотреть на битву своих товарищей с остальными маврами.

Как только мавр был побежден, сторонники королевы приказали трубить в трубы и аньяфилы, приветствуя победу доблестного турка. Этого было достаточно, чтобы вдохновить сражавшихся христианских рыцарей; на мавров же эти звуки подействовали совсем по-другому: слыша их, они теряли мужество, силы и надежду на победу. Тут вдруг из окна одного дома донеслись вопли и горестный плач: то рыдали и стенали жена, сестры и другие родственницы отважного Махардина, увидевшие его извивающимся в предсмертном бешенстве в луже собственной крови. Рыцари Сегри велели этим женщинам отойти от окон и прекратить стенания, чтобы их сражавшиеся еще сородичи не потеряли мужества. Плача более не было слышно, перестали слышаться и звуки труб и гобоев сторонников королевы, умолкнувших по повелению судей.

Тем временем бившиеся рыцари с таким неостывающим жаром вели бой, что можно было подумать, что они его только что начинали. А звон оружия был настолько оглушителен, будто сражались тридцать человек.

Дон Хуан, следивший за ходом битвы, после того как несколько остыла боль его ран, особенно раны в бедре, решил снова сесть на коня, чтобы всякая неожиданность застала его готовым к отпору. И он направился туда, где его конь яростно боролся с конем Махардина. Испуская громкое ржание и страшно храпя, кони били друг друга копытами и рвали зубами. Дон Хуану удалось обломком копья разъединить их. Он схватил своего доброго коня под уздцы, легко вспрыгнул в седло и, подвесив щит К седельной луке, возобновил свои наблюдения над битвой. Ему очень хотелось прийти на помощь своим, ко он не сделал этого, чтобы не умалить их чести, а, кроме того, они в помощи и не нуждались. Итак, продолжали биться шестеро храбрых рыцарей. Когда смелый Махардон, сражавшийся против дона Алонсо де Агилара, увидел своего любимого брата Махардина распростертым на земле, изрубленным в куски и утопающим в собственной крови, он, преисполнившись острой скорбью от этого, прервал свой поединок с доном Алонсо и сказал ему, намереваясь направиться к дон Хуану:

– Отпусти меня, доблестный рыцарь, отомстить убийце моего брата! После этого мы закончим с тобою наш бой.

Но дон Алонсо преградил ему путь со словами:

– Не трудись понапрасну, кончай со мной битву, поскольку твой брат, как подобает хорошему рыцарю, кончил свою и сделал в ней все, что смог. Ты же не сомневайся в том, что тебе предстоит оказаться точно в таком же положении за твое преступление против королевы и против рыцарей Абенсеррахов, чья невинно пролитая кровь взывает к справедливости.

Тут он яростно на него напал и ранил его ударом копья в бок, хотя и не особенно сильно. На это отважный мавр, взвившись, точно ядовитая змея, обратился против дона Алонсо и, не соображая от гнева, что он делает, швырнул в него копье, со свистом прорезавшее воздух. При стремительном приближении копья дон Алонсо поспешил, дабы удар миновал его, повернуть лошадь, но все же не успел этого сделать: копье Махардона ударило в коня дона Алонсо, пробило ему насквозь оба бедра так, что окровавленные острие и стяг, его украшавший, вышли наружу. Раненый конь стал метаться, делать скачки и вставать на дыбы, и туго натянутый повод не мог его обуздать. Тогда дон Алонсо де Агилар, увидев, какую жестокую рану получил его любимый конь, скорбя о нем, выпрыгнул из седла на землю, чтобы избежать какой-нибудь опасности от своего собственного коня, хотя, спешившись, он подвергал себя тоже немалой опасности, ибо его враг оставался верхом. Сегри и Гомелы при виде дона Алонсо пешим, а его противника конным, чрезвычайно обрадовались и уже считали турецкого рыцаря убитым. Обрадовался и сам Махардон, пустивший коня на дона Алонсо и крикнувший ему:

– Теперь ты сам заплатишь мне за смерть моего брата, раз помешал мне отомстить его убийце!

И тут он хотел одновременно растоптать дона Алонсо конем и поразить альфангой. Но добрый дон Алонсо обладал редким проворством: он сделал вид, будто решил, не сходя с места, встретить атаку мавра; когда же конь его достиг, он быстро отскочил в сторону, и конь промчался мимо, не задев его. Махардон, очень раздраженный, еще три или четыре раза налетел на него и ни разу не мог захватить. Тогда дон Алонсо крикнул ему:

– Мавр, если ты не хочешь, чтобы я убил твоего коня, слезай с него, иначе я его убью под тобой, и тогда тебе придется хуже, чем ты думаешь!

Мавр услышал слова дона Алонсо, и совет показался ему неплохим. Он высоко ценил своего коня и, боясь его потерять, соскочил с него, прикрылся адаргой и, потрясая своей стальной альфангой, двинулся на дона Алонсо со словами:

– Может статься, ты на свою беду подал мне совет!

– Сейчас увидишь! – ответствовал дон Алонсо и, отбросив копье, до сих пор остававшееся у него в руке, обнажил свой добрый меч из лучшей в мире литой стали и пошел навстречу приближавшемуся Махардону. Между ними завязался ожесточенный бой, и нельзя было предугадать его исхода: оба были отменными рыцарями. Так сражались они в течение получаса, в куски разрубили щиты, нанесли один другому множество ран в различные части тела. Сквозь иссеченные марлоты во многих местах уже проступали их кольчуги. Наконец дон Алонсо, устыженный тем, что ему так долго приходится возиться с этим мавром, подступил к нему, насколько мог близко, и, взмахнув мечом, сделал вид, будто направляет ему удар в голову. Мавр тотчас же поднял адаргу, чтобы предохранить голову от угрожающего удара. Едва дон Алонсо это увидел, как с невероятной быстротой изменил направление меча и, ударив противника снизу, легко разрубил его кольчугу. Меч глубоко проник в тело и разрубил большую часть кости. Обманутый уловкой и тяжко раненный мавр ответил ужасным ударом сверху вниз: щит с золотым орлом был разрублен пополам, острие булатной альфанги срезало тюрбан и пробило находившийся под тюрбаном стальной шлем. Еще бы немного – и голова дона Алонсо была бы рассечена пополам, но его спасла прочность стали шлема. Дон Алонсо был настолько оглушен ударом, что, шатаясь, отступил на два шага, и, не будь у него такого мужественного сердца, он упал бы. Но добрый дон Алонсо тут же овладел собою и, не обращая внимания на кровь из раны, залившую ему все лицо, с таким бешенством нанес мавру ответный удар, что меч пробил насквозь толстый щит, пробил нагрудник и остановился на глубине четырех дюймов в груди мавра.

Махардон, уже едва державшийся на ногах из-за раны в бедре, получил новый жестокий удар в грудь, опрокинулся навзничь, истекая потоками крови из ран в бедре и в груди и заливая ею все место битвы. Храбрый дон Алонсо бросился к нему, намереваясь отрубить ему голову, прежде чем он успеет подняться. Он наступил поверженному мавру коленом на грудь, но, заметив, что тот уже умирает, не стал ему больше наносить ран. Тогда дон Алонсо поднялся, отер свой добрый меч, вложил его в ножны и в своем сердце возблагодарил бога за одержанную победу. Заметив, что из раны в голову у него обильно струилась кровь, он туго перевязал ее концами разрубленного тюрбана. После этого он взглянул на своего коня и увидел, что тот умирает. Из сострадания он выдернул из коня копье, которым тот был пронзен насквозь, после чего вскочил на коня Махардона и помчался туда, где находился дон Хуан Чакон. Дон Хуан обнял его и поздравил с победой.

В ту же минуту торжествующе зазвучали аньяфилы и гобои королевы, услышать которые для Сегри равнялось смерти.

Когда музыка умолкла, все принялись следить за жестоким боем оставшихся четырех рыцарей. То был невиданный по своему жару и упорству бой.

Отважный дон Мануэль Понсе де Леон и могучий Алиамет Сегри сражались пешими: им надоело сражаться верхом, так как верхом они не могли окончить поединка, как хотели. Они бились, преисполненные ярости, и старались ранить один другого куда только возможно. Жестокие удары меча и симитарры в куски рубили латы и тело; об этом ясно свидетельствовала стекавшая с них кровь. Добрый Понсе получил две раны, а мавр – целых пять, но, несмотря на это, он не выказывал малодушия и бился с огромной отвагой, часто нанося удары дону Мануэлю куда попало. Но мало помог ему его пыл, ибо он сражался с цветом андалусийского рыцарства, с воином, равного которому никто не смог бы назвать. А дон Мануэль, увидев, что дон Хуан и дон Алонсо уже победили своих врагов и что алькайд Лос-Донселес уже близок к такому же концу, испытал очень сильную досаду, что ему так долго приходится возиться со своим врагом. И весь во власти своего негодования, он вплотную приблизился к Алиамету и такой страшный удар обрушил ему на адаргу, которой мавр прикрывал голову, что разлетелась адарга на куски, меч пробил шлем и тяжело ранил мавра в голову, который тут же свалился на землю. Однако, увидев себя в подобной крайности, страшась погибели, мавр поднялся и пытался отомстить за удар: он взмахнул своей острой симитаррой и, со всего размаха опустив ее на плечо дона Мануэля, разрубил тому стальной наплечник и ранил его. Но этот удар стоил жизни храброму Алиамету: дон Мануэль нанес ему в незащищенную голову новую рану, рядом с предыдущей; мавр упал полумертвым на землю; кровь безостановочно текла из его семи ран на теле и двух на голове, а эти две были смертельными.

Аньяфилы и гобои сторонников королевы приветствовали победу дона Мануэля. А сам дон Мануэль легко вскочил на своего коня и поскакал к дону Алонсо и дон Хуану Чакону, радостно встретившим его словами: «Да будет благословен бог, спасший вас от рук этого свирепого язычника!»

Если бы кто-нибудь взглянул в то время на прекрасную султаншу, тот сразу бы хорошо понял радость, какую испытывало ее сердце при виде злейших врагов своих, поверженных и изрубленных. Обернувшись к прекрасной Селиме, она сказала ей:

– Знаешь ли, друг мой Селима, я убедилась, что если дон Хуан Чакон слывет за отважного рыцаря и является им на самом деле, то его три друга ничем ему не уступают, раз они с такой доблестью одержали верх над лучшими бойцами Гранадского королевства.

Тут вступила в разговор Эсперанса, говоря:

– Разве я не говорила вашему высочеству, что у дон Хуана есть друзья – славные рыцари? Теперь ты видишь, госпожа, что мои слова были правдивы.

– Не будем сейчас об этом говорить, – сказала Селима, – нас могут услышать судьи. Посмотрим лучше, что делают последние два рыцаря, не менее могучие, чем остальные.

Они направили взоры в сторону сражающихся и увидели, что те бьются с необычайной яростью. Щиты обоих успели превратиться в осколки, рассеянные по полю; и они сами, и их кони были покрыты множеством ран; поломанные копья валялись под конскими копытами; но ни один из противников не выказывал ни признака утомления, ибо и тот и другой были великими мастерами в ратном деле. С сердцем, полным горя и бешенства, вел бой отважный мавр. Подле себя он видел своего двоюродного брата мертвым, а немного подальше – обоих рыцарей Гомелов в бедственном состоянии. Ему самому угрожала страшная опасность, и он ждал надвигающуюся смерть. Он сражался как человек, которого охватило отчаяние, сознавая, что поражение покроет позором его и весь их род. И он рубил куда попало, чтобы отомстить за смерть своего двоюродного брата и друзей.

Но если он сражался с отвагой и яростью, то не уступал ему в этом и Добрый алькайд Лос-Донселес, весьма недовольный самим собою и завидовавший своим союзникам, уже успевшим закончить бой и отдыхавшим, в то время как ему предстояло последним покинуть поле. Он думал, что теперь все будут считать его недостойным рыцарем, раз он не мог так долго добиться победы. Желая поступить, как приличествует рыцарю, и устав наносить и отражать удары, он решил все предоставить судьбе: пусть свершится ее предначертание! С этой мыслью он устремил свой полный бешеной ненависти взор на врага, изо всех сил пришпорил коня и поскакал на отважного Сегри, который в ту минуту как раз тоже готовился атаковать своего врага, чтобы отомстить за смерть любимого брата. Так, движимые одной и той же мыслью, они сшиблись между собой с невообразимой силой, и от страшного толчка оба со своими конями упали на землю, но тут же вскочили и, сойдясь, осыпали один другого ударами, насколько хватало крепости рук и отваги сердец. Храбрый Сегри наступал и отступал, и метко поражал доброго алькайда куда только мог, но его удары не приносили особенного вреда противнику, одетому в отличную броню. Удары же алькайда пробивали, разрубали и крушили с такой силой, что он ни разу не опускал меча без того, чтобы при этом не нанести тяжелой или легкой раны. Никакой доспех, как бы ни был прочен, не мог выдержать напор стали его меча. Убедившись в этом, храбрый Сегри воспылал еще большей яростью и, положившись на свои силы, бросился на доброго алькайда, чтобы схватиться с ним в рукопашном бою. Алькайд не уклонился от схватки; они обхватили друг друга руками, похожие на две сошедшиеся горы, и каждый почувствовал тяжесть своего врага. Затем они стали бороться, стараясь повалить один другого на землю, но все усилия их были тщетны, ибо оба стояли непоколебимо, точно дубы. Сегри был высокого роста, коренастый, с могучими мускулами; он походил на великана. Ему с его огромной силой несколько раз удавалось поднимать на воздух доброго алькайда, после чего он его резко бросал вниз, стараясь опрокинуть, но едва алькайд ощущал под ногами землю, как крепко врастал в нее, будто скала. Так что Сегри, несмотря на все усилия, не удалось осуществить своего намерения, чем он был весьма изумлен. Добрый алькайд, убедившийся, что Сегри превосходит его и в размерах, и в силе, выхватил из-за пояса кинжал с трехгранным концом, сделанный в Болдуке, настолько острый, что он мог проколоть любую броню, будь она даже из крепкого алмаза; этим кинжалом он нанес своему противнику две раны под левую руку. Мавр испускал страшные крики, почувствовав себя раненным насмерть; он тут же вытащил из-за пояса свой кинжал и дважды ударил им алькайда, но поскольку его кинжал имел широкое лезвие и не особенно острый конец, то он, сильно не повредив, только слегка ранил алькайда. Добрый дон Диэго ответил новым ударом кинжала в левый бок отважного Сегри, немного пониже первых двух ран. Этот удар закончил и решил упорный поединок: храбрый мавр, получив такие глубокие раны, тут же упал на землю, и жизнь стала постепенно покидать его, выходя вместе с потоками пенящейся крови из жестоких ран. Падая, он увлек за собой доброго алькайда. ибо все время не выпускал его; алькайд упал на него сверху. Очутившись на земле, отважный мавр утратил силы и мужество; его руки разжались, и добрый алькайд смог подняться и поставить колено ему на грудь. Поднявшись же, как победитель, он сказал: