Тёмная сторона света. Бесконечная книга, часть вторая

© Андрей Пермяков, 2016

© творческая группа FUNdbÜRO, дизайн обложки, 2016

Редактор Ната Сучкова

Корректор Елена Титова

ISBN 978-5-4474-8002-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мечтательный автостопщик

Эта книга про автостоп – и не только. Ведь кто обычно ездит автостопом, в поисках ли приключений, в жажде ли новых знаний и нового опыта? Те, кому «двадцать плюс-минус немного». Однако герою этой книги – двадцать плюс много, у него хорошая работа, семья и дети. И тем не менее отчего-то он с завидной регулярностью бросает всё это и уходит на трассу, подвергая себя всем превратностям дорожной судьбы. Почему? Что толкает его к тому, чтобы время от времени испытывать жизнь на прочность, оставаться одному, пускаться в мутную воду неизвестного, отрекаясь от размеренной и понятной жизни, которую он ведёт? Ответить на этот вопрос хочет не только читатель, но и сам герой книги. Потому что ответить на него – значит, приоткрыть что-то смутное, сокрытое, пока ещё не понятое в русском человеке вообще. Потому что так же, как этот мечтательный автостопщик, неизвестно чего ищущий на просторах России, чего-то ищут и ждут все остальные, все, кто мотается, или не мотается, или сидит на месте – и томится, томится. Смутная душа как кочевник, привязанный к коновязи вместо своего коня, – вот вам русский человек в призме этой повести. И хорошее часто для него плохо, а плохое как бы и ничего.

Так о чём же книга? Да, о дороге, да, о русском человеке. И, конечно же, о самой России, о её непутёвой, нищей, но такой невозможно родной и понятной жизни в закоулках, куда иначе, нежели как по прихоти дорожной судьбы не попадёшь. Но в первую очередь книга о самом Андрее Пермякове, большом, трогательно добром поэте, глядящем на Россию любящими и ироничными глазами. Поэтому не ждите от повествования художественных изысков. Да в ней даже сюжета как такового нет! Это тот жанр селфи-прозы, которая выросла из ЖЖ и статусов в facebook’е и которую раньше именовали бы дневниковой, а в наше время – non-fiction. Ну, а что? И о себе, и о России, и обо всём, что действительно любишь, только так и надо – честно и без фикций.

Пермяков – человек наблюдательный, остроумный и небеспристрастный. Субъективизм – не порок даже когда автор сочиняет очерк, а тут художественная проза, которая порою только маскируется под дорожный очерк. Если кто помнит, в русской литературе куда более известен пример противоположного свойства, когда невинным жанром дорожной прозы лишь маскировался политический памфлет. Его автор, Александр Радищев, проехался на перекладных только из Петербурга в Москву, но и этого краткого путешествия автору хватило, чтобы заработать срок. Пермякову эта участь, пожалуй, не грозит: в «Темной стороне света» практически нет политики в чистом виде и нет обличений сильных мира сего. Ну а то, что после путешествия у автора в сухом остатке – скорее, горечь, чем радость, так ведь он писатель-реалист, а не фантаст.

Спустя пять месяцев

Мы стояли на плоскости возле пересечения трассы М9 «Балтия» с Малым бетонным кольцом. И Луна переменно отражалась стеклянными гранями пустого киоска на другой стороне дороги. Миша стоял и стоял, а я стоял и ныл:

– Давай уже тачку вызвоним? Если чего, карта дисконтная есть.

Михаил, однако, вёл среди меня идеологическую работу:

– Андрей, когда ты останешься один и совсем без денег, ты увидишь, сколько вокруг добрых людей. Они тебе всегда помогут.

Кажется, парень был прав: он жил у меня второй месяц сряду и заработков действительно не имел. В Подмосковье Мишаня писал роман о жизни современных молодых людей, потерявших ориентиры. Труд целиком пребывал в стадии замысла. Ещё Михаил время от времени просил денег на ведение домашнего хозяйства и, качественно сэкономив, выпивал бутылку водки на берегу пруда, где разводили печальную стерлядь к столу допетровских царей. Иногда к нам приезжали знакомые с Мишей девушки. Порою это совпадало с приездом девушек и молодых людей, знакомых со мной. Тогда я проводил ночь под столом в спальном мешке оранжевого цвета. Но вы не думайте, будто я там плохо отдыхал: девушки сооружали мне домик из покрывал и пододеяльников, точно в дошкольном возрасте, когда играли в дочки-матери. В наших краях, впрочем, игра эта называлась «об домá».

Миша при изобилии гостей шёл ночевать в лоджию. Вообще, его отношения с противным полом удивляли целомудрием. Спали, во всяком случае, они порознь. Даже когда я возвращался с работы и компания, буйствовавшая накануне, медленно пробуждалась, Михаил вещал, сидя в кресле, а барышни ему глядели. Голый до пояса, причёской и фигурою своей молодой человек напоминал хатха-йога Мухтара Гусенгаджиева. Иногда, в присутствии особо стеснительных девиц, Михаил надевал футболку. А при двух из них, бывших, вероятно, самыми благодарными ученицами, – мою рубашку цвета нежнейшей свинины. Она казалась на нём смирительным халатом из фильмов про старые психлечебницы. Готовил будущий литератор прекрасно, бифштексы нарезал поперёк волокон, а отбивал их без фанатизма, до сочности. И сыпал на варёную картошку красиво синеющий базилик.

Однажды, смешав водки и украинских таблеток анальдим, где был димедрол, Мишка начал смешно говорить:

– Хи-хи-хи-хи. Не. Ха-ха-ха-ха!!! А чо, а чо у тебя руки так интересно шевелятся? Не, не может такого быть. Ой, а зачем вы теперь плоские стали? Клёёёёвые такие, только плоские. Ой. Опять. Вы говорите, а губы у вас, как в мультике, шевелятся. Я такого с пяти лет не видел.

Но и в тот вечер он держал себя с гостившими юницами весьма отстранённо. Это уже в сентябре вернётся моё семейство, и один использованный презерватив жена найдёт под ванной, а второй – дочка под кроватью. Дочкин гневный вопрос, кстати, удивит меня:

– Папа, откуда он тут?

Спроси она «что это?», так мне б спокойней было. Одиннадцать лет всё ж девочке только.

Впрочем, эта история произойдёт позже и к автостопу отношения иметь не будет. Летом же меня расстраивала лишь необходимость каждое утро просыпаться в семь утра и к восьми непременно быть на работе. Пили-то иногда до пяти.

Но в ту августовскую ночь, стоя на плоскости схождения трассы М9 «Балтия» с Малым бетонным кольцом, мы были трезвы, возвращаясь с дорог. Я из Твери, а Михаил из Питера. Встретились именно в Твери. Мужская езда автостопом вдвоём, конечно, абсурдна. Схожим образом, наверное, выглядит парный однополый балет на льду. Говорят, такой случался на Олимпийских играх для людей современной ориентации. Маскулинная двойка на перекладных движется вполовину медленней одинокого дяденьки или пары мальчик-девочка.

Однако нам долго везло. Вот прямо досюда везло, до последнего перекрёстка. И двигались-то мы, заметим, не по всеми любимой Ленинградке, а через хитрую сетку малых дорог. Но добравшись до серьёзной трассы, встряли. Всё б ничего, дом он вот – полтора часа пешком, только на мобильнике уже три часа ночи, а к восьми мне, опять скажу, надо быть на работе. Ну, пускай к девяти – это край. Я ж начальник, мне нельзя сильно опаздывать.

А Михаил всё воспитывал меня, воспитывал. У него к этому талант. Нет-нет, проживание было выгодным обоюдно: например, кроме кухонных послушаний, он регулярно гулял с собакой. По выходным, когда я уезжал, только Миша и гулял. Нормальный такой вписчик1, бывают много удивительней. Но стоя там, где луна переменно отражалась стеклянными гранями пустого киоска на другой стороне полотна, я начал вспоминать свой Самый Худший Автостоп. И вспомнил. Бывает так, когда всё сходится вместе: дурная погода, обломы со вписками2, долгие зависания, потери материального и другого рода, разминки с друзьями, размолвки с друзьями, обидные приключения и отсутствие приключений хороших. Нас уже подобрала девятка с псковскими номерами и грузином за рулём, высадила на правильном повороте. Мы даже домой пришли, а я вспоминал.

Достав ключ из двери, погладив собаку, набежавшую с визгливыми лобзаниями колен, я понял: книжка готова. Вот эта самая книжка – про тёмную сторону света и самый худший автостоп. Записать вспомненное, правда, случилось лишь много позднее. Так бывает, и вообще в жизни много дел. Может, и забыл чего за это время.

Это не рассказ об ужасах вольных путешествий. По отдельности события бывали куда гаже. Тут просто много разного собралось в одну поездку. И не всегда плохого. Хорошего даже больше произошло. Просто, когда автостопом едешь, с тобой часто получается только хорошее и ничего иного. А в тот раз всякое было.

Ближний снежный юг

Уезжать пришлось чуть раньше и не на машинах. «Радио 7» сказало, будто от Москвы во всякую сторону обильный снег и автомобильные пробки. Конечно: накануне праздника все хотят на дачу, особенно в феврале. Пришлось изобрести себе неотложное дело на юге города. Убежал с работы, переоделся в стопное рюкзачок взял.

К счастью, у нашей конторы много партнёров в районе станции метро «Каширская». Там работает очень славный доктор наук, заведующая лабораторией. С ней интересно пить чай и слушать про инопланетян. Когда их поколение было по возрасту похожим на наше теперь, вокруг казались инопланетяне. Даже следы оставляли. А потом, может, инопланетяне везде стали. Екатерине Владимировне семьдесят, но чай с ней пить всё ещё интересно. А в этот раз бы она, вероятно, удивлялась, зачем на мне ярко-красная куртка с отражающими свет полосками и чёрные берцы. Ей бы я, думаю, тоже про инопланетян чего-нибудь сказал. Начальник одного из участков в нашем цехе, ехидный Толик, видя меня такого, декламирует:

Итак, начинается песня о перце,

О перце, обутом в ментовские берцы…

Завидует, наверное. Но 19 февраля мы с Екатериной Владимировной чая не пили. Я, на вахте пакетик оставив, отправился мерным шагом римского легионера на остановку автобуса номер 192. В салоне многие ругали мой рюкзак. Маршрут действительно всегда переполнен. Зато везёт он сразу на платформу «Москворечье», откуда славно ехать к югу, притворяясь, например, курортником.

Забавное место это Москворечье. Река близко, а её не видно. Даже и с железнодорожного моста. Теперь, кстати, там совсем нечего делать: тульские электрички, кроме самой последней, девятичасовой, станцией брезгуют. Но тогда, в 2010-м, останавливались. Билет до Подольска стоил 33 рубля, а дальше он не нужен. Там контролёры насовсем кончаются.

За окном не происходило ничего. Сначала небо слилось с землёй в одинаково белое, а за станцией Чепелёво сделалась ровная, сизая муть. Стал читать книжку стихов Алексея Дьячкова. Я вообще-то к нему в Тулу и ехал. Хорошая книжка, в жёлтой и белой обложке, но тут не совпала чего-то. Решил спать. Только сначала билет подготовил – вдруг опять контролёры пойдут, хоть и не должны. Или ревизоры. Покомкав проездной документ, оборвал пункт назначения, спрятал в щель меж сидением и желтоватой обшивкой стенки. В электропоездах системы ЭР2Р, не подвергавшихся капитальному ремонту, покрытие вагона изнутри кажется похожим на человеческую кожу. И будто по этой причине переживал я и для успокоения нервов мял билет.

Но спать так и не лёг. Наоборот: стал придумывать планы на поездку. Сегодня была пятница, дальше два стандартных выходных, потом день, переделанный из простого в предпраздничный, ещё 23 февраля законное, а дальше отпуск. Плохо, когда отпуск в феврале, но надо. Ориентировочно – три недели. Конечно, можно позвонить и тогда будет дольше. Начальство хорошее, понятливое. Додумав путь примерно до Воткинска, уснул.

И проснулся сразу. В районе Серпухова от головы поезда к хвостику его стали мигрировать компании людей, прихватывая тихо сидевших пассажиров. Значит, шли новые ревизоры. Я бежать загордился, имея в запасе готовый билет. Действительно, станции через три появились мадам и мсье в красивых униформах. Усатый быстро пробежал свою сторону, а дама ко всем цеплялась. Разбудила неспящего меня:

– Ваш билетик?

– Так проверяли ведь уже. Я вот его выкинул, сейчас поищу.

Ленивым таким голосом, барским. Протягиваю несообразно скомканный талончик. Тетенька его долго расправляет и сразу укрепляется в правах:

– Вы кого обмануть хотите? Я шеснаццоть лет на железной дороге работаю! Взяли билет на одну зону и ехайте! Платите.

– Ну, это…

– Платите или выходите отсюда.

Ладно. Потопал, сопровождаемый презрением законных пассажиров, до заднего вагона. Обычно этого бывает достаточно. Не деньги ж требуются надзирающим, но власть. Сел на краешек скамейки, явив покорный вид. И мужик-контролер, проходя мимо, кивнул, надменно улыбнувшись.

Тетка же заинтересовалась вдругорядь. Она, понятное дело, обладала перманентной завивкою. Вот почему? Сидела ведь когда-то с подружками-брюнеточками и другими тоже подружками у подъезда в каникулах после седьмого класса. Смеялась, наверное, над продавщицей арбузов с такой вот укладкой волос. А потом сделалось ей тридцать пять лет, и у самой на голове вырос перманент. Арбузы тогда, в восьмидесятых, кстати, были ровно-зелёного цвета, отличные от изображённых в букваре. Теперь арбузы полосатые, а на голове у дамы – экие кудри. Так надо, вероятно. У Николая Лескова тоже исполнялось дворянкам пятьдесят, и надевали они чепец, принудительно делаясь старушками.

Ушёл в последний тамбур. Достала и там. На станции Тарусская, перебежав через пару вагонов вперед, сел. Она меня снова нашла. Начались весёлые догонялки. Наверное, девушка и вправду трудится на железнодорожном транспорте шестнадцать лет, а значит, мы примерно ровесники. Вот годиков тридцать назад могли бегать друг за другом, всех умиляя. И лет двадцать пять назад тоже могли бы, но уже с лёгким эротическим подтекстом. А так только народ смешили. Нет, я ее понимаю. Столько лет общаться с жадным до халявы быдлом – хоть кто озвереет.

В очередной раз мадам настигла меня в тамбуре первого вагона:

– Я как-то в людях разбираюсь уже. У вас есть деньги.

– Вы так говорите, будто это плохо, когда у человека есть деньги…

– Платите! Или я милицию вызову.

Милиция действительно могла б деньги найти, они у меня в кармане были, восемь тысяч. И ещё много на карточке: целая зарплата с отпускными. Но азарт обману – он ведь сладок? В принципе, я был согласен на почетную капитуляцию: до Тулы оставалось станций шесть это одна, максимум, две зоны. Скажем, 25 рублей дать бы можно, но тётка настаивала на сумме в десять раз больше.

– Не будете платить?

– Ну… нет.

– Выходите.

Мощно шагнула в кабину. Я собрался очередной раз перебежать в другой вагон и, в общем-то, стартовал, но едва поставил на перрон вторую ногу, как двери во всей электричке закрылись. Это она машинистам скомандовала. Так-то им нельзя высаживать безбилетников на платформах, не оборудованных тёплым залом ожидания, тем более – зимой. Так они и не высаживали – я сам вышел.

Остановка в пустыне

Платформа Бараново оказалась дачной, летней такой. Там добровольно в феврале никто не выходит, а на будке нету даже расписания. Темно уже. До самого утра темней не станет. Потопал к огонькам и фонарям. Огоньки по мере приближения сделались маленькой деревней, а фонари – большим дачным посёлком с глухими металлическими заборами высотою пять метров.

Занятный пейзаж: лампочки горят, а ни одной живой души и окна тёмные. Получается компьютерная игрушка про апокалипсис. До места невольной высадки теперь было с полкилометра. Я забоялся. А тут ещё пришла немалая собака. К бродячим псам я испытываю смешанное чувство – аккурат между страхом и ненавистью. Реально, ничего больше. Удивительно глупые твари. С человеком, даже с очень плохим, можно немного говорить, а эта разве тебе ответит? Псина стала со мной играть, время от времени прихватывая за ботинок. Я ее увещевал, отступая обратно к электричкинской остановке. Метров за двести от перрона тварь отстала. Навстречу шёл мужик, толстый даже в сравнении со мной:

– Здравствуйте. Я вот тут по ошибке вышел. Как мне теперь уехать?

– А никак теперь. Только идти пешком по путям до Ревякино. Это близко, меньше километра, если летом.

– Ага. Спасибо.

Пошел. Видимо дядька попутал темы «меньше километра» и «меньше часа ходьбы». Находись на моем месте кто-нибудь смелый, например, Ваня Козлов, ему б всё казалось в радость, а я шел и собак боялся. И поездов тоже. Долго было тихо, а потом вперёд меня к станции Ревякино прогрохотал скорый Москва – Баку с очень красивыми шторами в мелкую клетку. От движения воздуха, сделанного поездом, напоперёк рельсовых путей ещё долго летели белые дракончики. Зачем-то было нетемно. Откуда зимой берётся свет – вообще загадка. Луны вот точно не видел. При Луне куда страшнее. Те, кто появляются, когда она полная, гораздо хуже собак. Очень давно я в них боялся верить, а потом знакомый священник всё объяснил. Верить в плохо изученных существ можно, им поклоняться только нельзя. Так в Символе Веры сказано. Я вот не поклоняюсь. Порою говорю с лесом – и ладно. Но одно дело лес, а другое – те, кто приходят при Луне. С ними разве поговоришь? Фонарей сначала тоже не было, а затем они появились далеко впереди. Там, значит, уже Ревякино.

О собаках и других неприятностях думать не хотелось – хотелось думать о книжках. Вообще, я сначала про кондукторшу эту подумал: ей, наверное, скучно очень жить, раз она вот так развлекается. Значит, работа унылая. А людей, у кого унылая работа, следует жалеть. Больше решил в электричках бесплатно не ездить. Игра – это когда всем весело, а тут получилось мне весело, а тётке – грустно.

Стал думать по порядку: про книжки. О кондукторшах, честно говоря, думать легче. Про них про всех можно разом думать: они похожие – конечно, те из них, с кем лично не знаком. А книжки разные. Вот, например, в романе про Россию: общий вагон3, написанном Натальей Ключаревой, героя тоже высаживали из поезда. Только я, идя к станции Ревякино, думал не про эту книгу, а про «Дневник больничного охранника», сочинённый Павловым Олегом. Не знаю даже, отчего так. Думал, и всё. Там, в книжке, одна старшая медсестра собирается ехать поездом на юг. И я тоже по железной дороге шёл на юг. Видимо, такая оказалась связь.

Когда герой «Дневника» работал в больнице, я тоже работал в больнице. Только в другой больнице другого города. Даже в нескольких. Сначала санитаром, позже медбратом, потом массажистом. Граждан системы БОМЖ туда, где я работал, конечно, привозили. Только они не умирали. В книге Павлова умирали, а у нас нет. Павловских бродяжек доставляли зимой, быстро сажая в очень горячую ванну. Сердце у них останавливалось. Я же сперва работал только летом, и людей, отличавшихся от других людей запахом, у нас мыли из шланга на заднем дворе, позади пищеблока. Они благодарили и долго потом спали. А умирать – нет, не умирали. Во всяком случае, скоро не умирали.

Но вообще «Дневник больничного охранника» начинается зимой 1994 года. Может, тогда в двадцать первой больнице города Пермь тоже стали сажать людей в горячие ванны, и у них приключалась остановка сердца, но я уже сбежал работать массажистом в неврологическое отделение медсанчасти МВД. Там, конечно, бездомных не было. А охранники были. И лифтёр напоминал лифтёра Мишу из «Дневника». Но многое происходило иначе: водку медсёстры не пили, а больные приносили мне вознаграждение. Например, консервированные ананасы из Египта. И конфеты разные. А денег почти не носили: милиция всё ж.

Генералы и наиболее серьёзные полковники лежали в люксовых палатах. Там стояли видеомагнитофоны, а на них целыми днями крутились порнографические телефильмы из Германии. Это да, тут Павлов снова прав.

Раненых из Чечни я поначалу не застал. Там ведь долго были в основном солдаты. Милиция понадобилась позже. Да и зачем раненых отправлять в неврологию? Потом привезли двух капитанов с черепно-мозговыми травмами. Вряд ли от травм этих – скорей, по склонности характера, офицеры чудесили. Сначала друг над другом. Один, тот, кого звали Василий, другому, чьё имя за давностью стало никаким, вписал в лист назначений высокую клизму. Клизму, так сказать, высокого полёта. Безымянный, отбившись, в свою очередь, направил Василия до поликлинического кабинета номер тридцать шесть. Вася, наверное, странно себя ощущал в очереди на аборт. И вместе они бесчинствовали. Например, переодевшись во врачей, устроили обход. Выдал запах полуусвоенного алкоголя. Но офицеров за это из больницы не выгнали.

А про Чечню они не говорили. Про Чечню говорили другие. Например, парализованный от долгого пьянства майор. Он ходить не мог, и я делал массаж ему прямо в палате. Там много работы получилось: спина, шейно-воротниковая зона, правое плечо и дальше вся рука. В назначениях доктор Чудинова, красивая, всегда писала: «массаж правой верхней конечности». Меня это смешило. У человека и других приматов они давно уже называются руками. Но у майора была именно конечность. Скрюченная, печальная такая. Даже дерево не слишком напоминала, пластиковая скорей. Я массажировал, пытаясь разогнуть загогулины его пальцев, а он медленно излагал, ошибаясь в согласованиях коротких фраз:

– Скоро там начнётся по-хорошему. Ты на каком курсе? На четвёртом? Ну, может, дадут закончить. А быстрей всего – нет. Там медики нужны будут. Всё равно мы должны победить. А потом дальше к чурекам пойдём. Если мы не придём, туда турки придут. Ты про турецкие войны читал?

Сосед майора вздыхал на своей кровати и советовал паралитику заткнуться.

Платили средненько. Вот у Павлова лифтёр получает сорок тысяч в месяц, это в переводе выходит десять бутылок водки. Стало быть, я тогда зарабатывал ежемесячно полтора ящика. Или по-другому – литр водки «Абсолют», банку красной икры и килограмм финского сервелата. Это называлось ценовой диспропорцией. Спиртного, впрочем, по финансовой мизерности и российского-то не пил. Сто тысяч рублей. Весной девяносто четвёртого года это равнялось двадцати долларам США.

Импортный алкоголь из круга тогдашнего общения систематически употребляли полковники, заведующий отделением и два бандита. Других знакомых бандитов у меня не было. А в книжке Олега Павлова:

«Хирурги – молодцеватые, розовощекие, успешливые4 в работе, а значит, и в деньгах ребята – пьют, модничая, только американский джин, а когда напьются, то переодеваются в спортивную форму и отправляются играть в футбол. Новый стиль жизни. Но какой-то он игрушечный или уродский. Хоть, может, так теперь и будет: напиваться, но тем, что модно; сношаться, но для здоровья, похмеляться не иначе как футболом».

Зря он их так, наверное. Работа, правда, тяжёлая. Или, может, это я из солидарности думаю: тоже ведь автостопом катаюсь не совсем от бедности. Между прочим, своей тогдашней зарплаты, ста тысяч в месяц, я снова достиг совсем недавно. Рубль, конечно, другой немного, а на водку «Абсолют» и доллары зарплату переводить уже лень.

А ещё к нам в больницу голодные не ходили. Но это, опять-таки, от принадлежности учреждения правоохранительным людям. Хотя лёгкий культурный шок, связанный с пищей, у меня первое время оставался перманентным. Мы, низший медицинский персонал, в семь часов вечера собирались в столовой. В принципе, к этому времени мой рабочий день завершался, но работа физическая, и до дому – полтора часа на двух автобусах. А медсёстрам и санитарочкам ещё ночь впереди. Сёстры за счёт ночных смен получали чуть больше меня, однако тоже немного. Вот и собирались за ужином для приличного общения.

Супу после кормёжки основного контингента оставалось много: хоть борща, хоть капустных щей. А гороховый, например, им готовили редко. Мы все наедались, и Павловна ещё собаке полведра уносила. Котлетки, понятное дело, больные уминали сами. Иногда оставался набор «Змей Горыныч» из тощих куриных шей. Чай, конечно. Хлеб всякий. Всё б ничего так, но санитарка Лариса, сложив пюре в стальную миску с высокими краями, выливала туда же борщ. И чёрный хлеб крошила, иногда приговаривая: «Супик жиденький, да питательный, будешь тощенький, да старательный». Образовавшуюся сизую бурду она медленно пожирала, представляясь мне особью иного биологического вида. Жил в частном доме у деда поросёнок Изюмка. Похожее ел – вкусный стал.

Другие санитарки тоже, конечно, не обладали старомхатовским произношением и, запоздав, например, приветствовали трапезу друг дружки так:

– Приятный аппетит!

– Не жёвано летит.

И всё же это пребывало в рамках культуры, доступной мне не по книжкам. Сам долго обитал с бабушкой в частном доме, где ели разными ложками, но из одной большой тарелки. Лариса же пребывала в чуть ином космосе.

Получилось вот у этой тётки устроиться к милиционерам в лечебницу вопреки давней судимости – и славно. Но хлеб-то в хрючевку5 зачем слагать?