Эра великих географических открытий. История европейских морских экспедиций к неизведанным континентам в XV—XVII веках

Гуманистические знания, апостольское рвение и дисциплина были главными чертами реформы церкви в Испании, предпринятой кардиналом Хименесом де Сиснеросом в конце XV – начале XVI в. В рядах монашеских орденов было много людей, охваченных духовной смутой, близкородственной тому недовольству, которое вспыхнуло в эпоху Реформации в Северной Европе. Реформы Сиснероса взывали к этому недовольству и сделали его действенным. Прежде всего он стремился очистить духовенство, усиливая аскетизм и возвышая проповедническую миссию монахов нищенствующих орденов. Из монашеских орденов он благоволил к монахам своего ордена – францисканцам, а среди францисканцев – монахам, строго соблюдавшим все предписания веры, которые в Испании и Португалии избрали своим делом проповедование простой и аскетичной христианской веры среди бедного и заброшенного пастырями сельского населения и язычников, как четко предписывали им папские привилегии. Движения за проведение внутренних реформ, аналогичные францисканской обсервации, возникали приблизительно в начале века и в других орденах, особенно среди доминиканцев и иеронимитов. Поразительное увеличение числа нищих после реформы произошло еще при жизни Сиснероса. Из этой части населения появилась духовная элита евангелического толка, которая симпатизировала Эразму Роттердамскому, а позднее в этом же веке попала под подозрение в приверженстве лютеранству. Из ее рядов также вышло духовное ополчение, в которое вступали дисциплинированные, хорошо обученные религиозные радикалы, готовые сражаться в Новом Свете. Американские индейцы, которых встречали испанцы во времена Сиснероса, были слабыми, примитивными и малочисленными, но со второго десятилетия XVI в. испанцы вступили в контакт с оседлыми народами Мексики и Центральной Америки, строившими города, и при общении с ними миссионерская политика стала делом исключительной важности. Эти народы были многочисленны, хорошо организованы и обладали материальной культурой, которая, несмотря на техническую слабость, впечатляла и привлекала испанских завоевателей. Эти индейские народы ничего не знали о христианстве, что было недостатком, за который их нельзя было винить или наказывать; с другой же стороны, они не были заражены исламом. Их собственная религия включала ритуалы ужасающей жестокости, но каждый в отдельности они в большинстве своем казались мягкими и понятливыми людьми, а их аграрный коллективизм был идеальной основой для создания христианских коммун. Ни королевская власть, ни церковь в Испании не могли игнорировать возможность и долг привести таких людей в лоно христианской церкви или оставить это на совести конкистадоров. Королевская власть с самого начала решила поручить американскую миссию нищенствующим орденам. По крайней мере, в течение какого-то времени она оказывала сильную поддержку обетам отказаться от всего земного, христианскому учению о сострадательном Боге и институциональной власти святых даров. Такая миссионерская политика с ее логическим продолжением в виде условий контроля над местным населением неизбежно вступала в конфликт с экономическими интересами лидеров испанских колонистов и вызывала долгие и язвительные споры. Но монахи завоевали уважение и симпатии многих конкистадоров, включая Кортеса, который сам обратился с прошением отправить францисканцев-миссионеров в Мексику. Ощущение того, что они «несут свет тем, кто пребывает во мраке», испытывали даже простые солдаты, и оно помогает объяснить их убежденность в том, что, какой бы греховной ни была их собственная жизнь, святые сражаются на их стороне. Здесь не подразумевается простодушное легковерие. Рассказы о реальном появлении святого Иакова в сражении были придуманы летописцами, не конкистадорами. Берналь Диас относился к этим «чудесам» с определенной иронией. Тем не менее конкистадоры перед сражением молились святым Петру и Иакову, и среди них было сильно чувство божественной поддержки. Несколько в меньшей степени и в совершенно других обстоятельствах это было справедливо и в отношении португальцев в Индии. Миссионерское рвение, желание принести истинную веру миллионам языческих душ следует поставить на одно из первых мест среди побудительных мотивов разведывательных исследовательских походов.

Однако жажда наживы и религиозное рвение, даже вместе взятые, – это еще не все. Беспрецедентная суровость, с которой Изабелла отнеслась к маврам в Гранаде, было более чем выражение религиозной нетерпимости и политической враждебности. Это был умышленный отказ королевы от африканского элемента в культуре Испании, который сопровождался в равной степени преднамеренным подтверждением общности Испании с остальной христианской Европой. Железная воля и острый ум королевы работали на то, чтобы положить конец интеллектуальной изоляции Испании не путем робкого и оборонительного обскурантизма, а путем решительного и уверенного поощрения европейских научных знаний. Ее правление было золотым веком для университетов. Знаменитые учебные заведения в Алкале, Саламанке и Вальядолиде ведут отсчет своего существования с этого времени. (Толчок к основанию подобных учебных заведений вскоре был перенесен в Новый Свет, так что и Мексика, и Перу приблизительно через поколение после своего завоевания обрели свои университеты.) В годы правления Изабеллы в Испании начали работать много печатных станков. В стране приветствовали и поощряли появление иностранных ученых и книг – итальянских, французских, немецких и фламандских. Идеи и литературные традиции, характерные для итальянского Возрождения, распространились и по Испании, хотя и в формах, измененных испанскими рассудительностью и консерватизмом, и без поверхностного язычества большинства итальянских произведений. Ученые классической школы, такие как Альфонсо Фердинандо де Паленсия и Антонио де Лебриха (Небриха), который получил образование в Испании и в Италии сначала в Саламанке, затем в Болонье, работали в традиции Лоренцо Валла. Великая Библия Полиглотта[5] является одним из главных успехов научной мысли эпохи Возрождения. В более популярных литературных формах итальянское влияние тоже проникло в Испанию. Рыцарская поэма «Неистовый Роланд» Лудовико Ариосто была быстро переведена на испанский язык и получила широкую читающую публику в Испании. Всевозможные эпические поэмы и романы вошли в большую моду в Испании в начале XVI в. Берналь Диас, когда писал о том, как он в первый раз увидел захватывающую дух панораму города Мехико (Теночтитлана), вполне естественно заметил, что ему при этом пришел на ум роман об Амадисе[6].

Вместе с литературными традициями Ренессанса испанцы переняли и умонастроения: культ отдельной личности, стремление сделать себе репутацию. Это стремление играло жизненно важную роль в сознании и характере конкистадоров и объясняло их вспыльчивость и ранимое самолюбие, нелюбовь к дисциплине и строгой регламентации, настоятельную потребность в том, чтобы с ними советовались по каждому принимаемому решению. С другой стороны, оно объясняет их необычайную отвагу и презрение к ранам и усталости в результате преданности вере. Они вели себя, как писали их хронисты, с серьезностью людей, сознающих, что они участвуют в великих делах. Это были люди, которые видели в себе не подражателей, а соперников героев древности и романов. Кортес – самый колоритный из конкистадоров, остро чувствовавший настроения своих солдат, который сам был продуктом эпохи Возрождения из Саламанки, снова и снова в своих речах и письмах возвращался к этой теме. Иногда он ссылался на богатства, которые их ждали впереди, а иногда – на успешное завоевание душ язычников, но чаще всего – на перспективу прославиться. Например, пытаясь убедить своих солдат на берегу у Веракруса сжечь корабли, в которых они приплыли с Кубы, он «привел много сравнений с подвигами, совершенными храбрыми героями-римлянами». Когда его более осторожные спутники заметили, что даже Александр Великий не пытался совершить ничего столь же безрассудно смелого, как захват Мехико силами четырехсот солдат[7], Кортес сказал им, что в истории будут рассказывать о них более великие вещи, чем о военачальниках древности. Были и более сомнительные сравнения, конечно. Кортес не мог пропустить аналогию между Куаутемоком и Верцингеторигом[8]; vae victis (лат. горе побежденным). Но Кортес подобно Цезарю сделал себе репутацию учтивого, дипломатично снисходительного и расчетливого человека и сильно рисковал, когда останавливал своих союзников индейцев, когда те начинали резню побежденных ацтеков. Берналь Диас – каждый историк конкисты неизбежно возвращается к этому честному старому воину (ок. 1492 – ок. 1593) – гордился не родовой знатностью, а тем, что принимал участие в ста девятнадцати сражениях, что более чем вдвое превышало число сражений Юлия Цезаря, и, подобно великому римлянину, желал – как он сам объясняет – описывать свои собственные подвиги, равно как и подвиги Кортеса, «в форме записок и рассказов… прославленных солдат, которые участвовали в войнах в былые времена, чтобы мои дети, внуки и потомки могли сказать: «Мой отец открыл и завоевал эти земли… и был одним из самых первых в рядах завоевателей». Это горячее стремление создать себе репутацию не ограничивалось, разумеется, испанцами. Оно было характерно для большинства первопроходцев разведывательных исследований любой национальности. Спокойная (хотя ее можно было избежать) смерть Хемфри Гилберта на борту судна «Сквиррел» была более поздним примером этого. Такие люди искали не только богатств, «каких желают все люди», не только заслуг в глазах Бога, но и славы среди своих соплеменников и в будущем.

С новым отношением к отдельной личности эпоха Возрождения воспитывала новое отношение, тоже итальянское по своим истокам, к государству. Чуткая осторожность, обдуманное объективное внимание ко всем самым эффективным и простым средствам достижения желаемой цели стали вытеснять старое понятие о государстве как сети установленных, освященных традициями прав и обязанностей во главе с монархом, который выступает как судья в спорах. Возникло понимание, что правительство может использовать силу против своих подданных или соседних владык, преследуя как рациональные интересы, так и в поддержку законных притязаний. Подобно многим итальянским правителям, Изабелла Кастильская была обязана своим положением на троне комбинации войны с дипломатией. Безжалостное восстановление общественного порядка и дисциплины было одним из ее главных достижений и большим вкладом в распространение авторитарных настроений в Кастилии. Для иллюстрации принципов управления государством, написанных Макиавелли, нет лучших образцов, чем правление Фердинанда Арагонского и Иоанна II Португальского. Верно, что это более гибкое отношение к монаршей власти и искусству управлять государством, этот культ государственной выгоды были ограничены, особенно в Испании, консервативным законодательством, равно как и неуступчивостью отдельных личностей. Тем не менее это отношение помогло подготовить умы людей к выполнению огромной задачи – политической и управленческой импровизации, с которой столкнулось правительство Испании в Новом Свете.

XV в. был замечателен внезапным ростом среди немногих талантливых и высокопоставленных людей неподдельной бескорыстной любознательности. Подобно стремлению к классическим знаниям (и, разумеется, связанная с ним), эта любознательность была одной из главных особенностей эпохи Возрождения. Сначала ее едва ли можно было назвать научной, так как она была беспорядочной и несистематической. Люди в эпоху Возрождения стремились скорее поглощать знания, нежели переваривать их, накапливать, а не отбирать их. Их любознательность гораздо сильнее проявлялась в исследовании, чем в систематизации, но она была всепоглощающей, живой, непринужденной. И пока она разъедала и постепенно ослабляла общепринятые средневековые системы знаний, она в то же время жадно и вдохновенно собирала информацию, из которой, в конечном счете, будут построены новые системы. Ее разделяли не только ученые, но и владыки, и люди дела в их окружении, особенно в Италии, но также и в Португалии и Испании. География и космография выделялись из всех предметов, но были и многие другие. Внимание, уделяемое исследованиям в области медицины в то время, особенно анатомии, хорошо известно. Менее явным, но также важным в развитии стремлений к открытиям является новое и более внимательное отношение к естественной истории. Насколько сильно исследователи и вдохновители исследований прямо и сознательно были движимы научной любознательностью, сказать невозможно на основе скудных сохранившихся данных, но на отношение исследователей к тому, что они видели, и на то, как принимали их сообщения в обществе на родине, сильное влияние оказывали эти новые настроения. Например, Берналь Диас был сильно впечатлен, но не особенно удивлен, увидев обширные коллекции растений и диких животных, содержавшихся при дворе Монтесумы; ботанические сады и зверинцы были широко распространенными увлечениями правителей в эпоху Возрождения. Ему казалось совершенно естественным, что и у Монтесумы такие же интересы. Альварадо, который поднялся к кратеру вулкана Попокатепетль (5465 м) отчасти для того, чтобы добыть серу для изготовления пороха, а отчасти из бравады и любопытства, сознательно или нет имитировал знаменитый подвиг Петрарки, совершившего восхождение (16 апреля 1335 г.) на гору Вента (Ванту) в Провансе в век, когда об альпинизме и слыхом не слыхивали. Одна из самых первых книг об Америке, написанная очевидцем событий Овьедо, «Общая история Индий» великолепно иллюстрирует этот интерес в эпоху Возрождения четким и подробным рассказом о животных и растениях. Выражением географического любопытства – бескорыстного желания узнать, что находится за горизонтом, было выдающееся произведение XV в. De Orbe Novo Петра Мартира (Пьетро Мариано Вермильи), написанное ученым-итальянцем, нашедшим родину в Испании.

Технические изобретения в XV в., не связанные непосредственно с использованием моря, служили расширению и популяризации этой растущей любознательности. Самым важным из них было, разумеется, книгопечатание, которое не только сделало возможным гораздо более широкое распространение лоций, навигационных учебников и других пособий для грамотных моряков и не только разносило вести об открытиях гораздо быстрее, чем это могли сделать рукописи, но и способствовало быстрому росту читающей публики, а делая это, создало огромный спрос на сравнительно легкое чтение – чтение, предназначенное для грамотных, образованных людей, которые не были профессиональными учеными. Этот спрос удовлетворялся отчасти романами, но в основном рассказами о путешествиях – как реальных, так и выдуманных. Например, «Путешествия» Мандевиля в XV в. имели широкое хождение в рукописи среди людей, которые не были уверены в том, реальными или нет были путешествия, описанные в книге. Но позднее она распространилась еще шире в печатном издании и достигла наивысшей точки своей популярности во второй половине XVI в., когда уже заподозрили, что это фальсификация, и тогда ее читали главным образом для развлечения. Многие серьезные книги – De Orbe Novo Петра Мартира, Paesi novamente retrovati Монталь-боддо, Cosmographia universalis Себастьяна Мюнстера (все они бестселлеры, выдержавшие много изданий) – широкая публика читала с таким же настроением; а еще позднее библиотека ни одного джентльмена не была полной без внушительных фолиантов Grands Voyages де Бри. Это лишь немногие из самых знаменитых среди сотен хорошо известных названий. Популярность книг о путешествиях и ссылок на дальние страны в пьесах и аллегориях была поразительной чертой литературной жизни XVI в. и во многом способствовала неуклонному росту интереса к исследованиям и открытиям.

Исследователи, инвесторы, которые отправляли их за моря, публика, которая аплодировала их подвигам и извлекала выгоду из их открытий, были побуждаемы сложной смесью мотивов и чувств. Поколения историков пытались разложить эту смесь по полочкам, выделить в ней элементы, на которые можно навесить ярлык «средневековый», «эпохи Возрождения», «современный» и т. д.; но она так и остается смесью. Возрождение в общепринятом понимании этого слова было в основном достижением Средиземноморья, а разведывательные исследования – Атлантики. Заманчиво было бы описывать Иберийский полуостров, с которого отплывало большинство первых исследователей, как место, где соединились средиземноморские знания, любознательность и изобретательность и вдохновили храбрых и умелых на переход через Атлантику. В этом тезисе есть много правды, но это не полное объяснение, и, связывая друг с другом Возрождение и разведывательные исследования, мы должны проявлять осторожность и не предвосхищать события. Португальские капитаны выходили в Атлантику с целью разведать обстановку задолго до того, как итальянское Возрождение оказало серьезное влияние на культуру Иберийского полуострова. Большинство этих первых плаваний – по крайней мере, те из них, о которых остались записи, – предпринимались по приказу или при поддержке португальского принца Энрике (Генриха) Мореплавателя – самого известного из предшественников и вдохновителей разведывательных исследований. Воды между мысом Святого Винсента (Сан-Винсенти) на юго-западе Португалии, Канарскими островами и северо-западным побережьем Марокко были уже известны при его жизни отважным португальским рыбакам. Принц Энрике сделал своих собственных приближенных капитанами кораблей и поставил им задачу – достичь и пройти определенные географические объекты. Так, из привычки совершать повседневные выходы в море с целью рыбной ловли и торговли вдоль сравнительно короткой полосы побережья выросла программа последовательных, хотя и прерывистых исследовательских плаваний дальше на юг. Конечно, принц Генрих (Энрике) сам не выходил в море, разве что в качестве главнокомандующего в войне с мавританским государством со столицей в городе Фес[9]. Позднесредневековые представления о поведении, подобающем королевской особе, помешало бы принцу крови принимать участие, даже если он захотел бы, в длительных исследовательских плаваниях на небольших судах, плохо приспособленных для особы его положения. Его задачей было предоставить корабли, обеспечить поддержку, организацию и награду. Можно предположить, что по крайней мере официальные цели были продиктованы личными желаниями принца. Современник принца Энрике Зурара – летописец его достижений – перечисляет мотивы, которые побудили начать исследование западных берегов Африки, и утверждает, что первым из них было желание узнать, что находится дальше Канарских островов и мыса Бохадор. Однако нет и намека на научное или бескорыстное любопытство, цель была сугубо практической. Диогу Гомиш – один из капитанов принца Энрике – вполне определенно писал об этом. В его отчете о своих плаваниях он утверждал, что принц хотел найти страны, откуда шло золото, попадавшее в Марокко по путям, проходившим через пустыню, чтобы «торговать с ними и таким образом содержать его двор». Снова знакомая формула: служи Богу и богатей. Вторым побудительным мотивом принца Энрике Зурара ставит желание открыть новые выгодные виды торговли, но настаивает, что торговля должна быть налажена только с христианскими народами, которых исследователи надеялись встретить за пределами страны мавров. Это была обычная средневековая теория. Хотя некоторые борцы за чистоту нравов полагали, что любая торговля несовместима с рыцарским званием, считалось законным лишать нехристи – ан ресурсов для разжигания войны косвенными средствами, если прямыми средствами цель не была достигнута. Третьей, четвертой и пятой целями принца, которые упоминает Зурара, были обычные цели Крестового похода: собрать сведения о силе мавров, обратить неверных в христиан и попытаться заключить союз с любыми христианскими правителями, которые, возможно, им встретятся. К этому времени по Африке распространилась старая легенда о пресвитере Иоанне, подпитываемая, без сомнения, слухами о коптском королевстве Абиссиния, и надежда вступить в контакт с каким-нибудь таким правителем связывала исследование Африки в прежними средиземноморскими Крестовыми походами.

Примечания