Чистилище Сталинграда. Штрафники, снайперы, спецназ (сборник)

– Как же? Голова кружится.

– Ничего, завтра утром пройдет.

Над симулянтами потешались:

– Кузьмич, он лучше всякого фельдшера разбирается.

Другие советовали:

– Чего мелочишься? Шарахни из винта в ногу, а мы подтвердим, что с самолета стрельнули.

– Сам шарахай, если такой умный.

Небольшие вражеские части наступали слева и справа, обходя рубежи обороны. Выждав время, отступил полк по соседству. Сверху было хорошо видно, как пылит колонна пехотинцев, везут на лошадях орудия. Митрохин не мог дать команду на отход, опасался угодить под жесткие санкции приказа № 0227. Расстреляют к чертовой матери.

Среди штрафников усилилось брожение. Ночью исчезли трое. Митрохин нервничал, Воронкова злила неопределенность собственной судьбы. В политотделе армии лежал рапорт о его переводе на комсомольскую работу, но с подписанием тянули. Более того, позвонили и отчитали за слабую воспитательную работу.

– Что, бойцы плохо воевали? – напрашивался на комплимент Воронков.

– Это не твоя заслуга. А когда люди пропадают, сразу видны недоработки. Разберись.

Воронков принялся опрашивать бойцов насчет пропавших. Елхов усмехнулся, глядя на исписанный листок.

– Бумажки до адресата надо еще донести, а вниз спускаться опасно.

Он показал пальцем на вражеского мотоциклиста, пылившего вдалеке. Иван Межуев вяло долбил лопатой, пытаясь углубить окоп. Борис Ходырев вел мотоциклиста на мушке. Смуглое лицо сосредоточилось. Ствол трофейного пулемета двигался следом за клубком пыли.

– Огонь, – негромко подсказал Елхов.

Бывший капитан не являлся командиром, но Борис немедленно нажал на спуск. Межуев, бросив лопатку, уселся по правую сторону, направляя ползущую ленту. Расстояние было великовато, однако Ходырев довольно точно укладывал очереди, пули долбили сухую дорогу, поднимали фонтанчики земли. Воронкову не нравилась самодеятельность, но приказы требовали постоянных активных действий, и он не вмешивался. Борис перехлестнул колеса, мотоцикл завилял, свалился набок. Перед тем как нырнуть в промоину, немец погрозил кулаком русским.

– Метко стреляешь, – сказал Елхов.

– Пулемет хороший. Бьет без задержек.

Ходырев отсоединил раскалившийся ствол и заменил его на запасной. Через час прошли два звена «Юнкерсов-87» в сопровождении истребителей. Основная часть самолетов миновала холм, у них имелось свое задание. Истребители сбросили небольшие бомбы, которые рванули поблизости. Штрафник из расчета «максима» пытался убегать непонятно куда. Осколок вонзился ему в голову над ухом, санитары с опозданием начали перевязывать, но, судя по всему, рана была смертельная. Елхов заметил с непонятной усмешкой:

– Ну, вот, еще один кровью искупил.

Другой штрафник возрастом постарше перекрестился:

– Господи, упокой душу усопшему. Грешники мы, но прости нам грехи наши и прими покаяние, окажи милость…

Если усмешку бывшего комбата оставили без внимания, то причитания верующего встретили с издевкой:

– Нашел, где милость искать!

– Сдались мы твоему богу!

Ко всему прочему кончилась вода, которую носили за несколько километров, Митрохин послал за ней старшину Глухова и двух помощников. Группу перехватили у подножия холма и обстреляли. Глухов вернулся лишь с одним бойцом, без воды, явно напуганный, и показал пробитую флягу Митрохину.

– Гляньте, какая дырка. Если не уберемся отсюда, такие же дыры в головах заимеем.

– Куда твой боец делся?

– Вон, убитый лежит.

– Ну, хорошо, – успокоился командир роты.

Очередная смерть его совершенно не тронула. Хуже, если бы боец переметнулся к врагу, а погибших списывать легко.

Тем временем умер раненный в голову штрафник, а на юго-востоке усилилась канонада. Послали связного, он вернулся с короткой запиской ждать приказа, но приказ явно запаздывал. Митрохин хорошо понимал, что его подразделение – это не обычная стрелковая рота. Сидеть в неопределенности люди не будут. Они способны драться, а в такой ситуации лишь увеличится число дезертиров.

Из продуктов осталась крупа, но сварить ее не было возможности из-за отсутствия воды. К вечеру Митрохин послал в штаб дивизии Маневича и Ходырева.

– Я же при пулемете, – сказал Борис.

– Не убежит твой пулемет. Возьми винтовку, пойдешь с лейтенантом.

Идти предстояло километров шесть, а если делать круг от рощи, то наберется все десять. По дороге едва не наскочили на вражеский бронетранспортер. Он стоял на бугре, карауля пулеметом довольно большой участок. Теперь круг мог составить все пятнадцать километров. Сели перекурить, обсудили положение. Маневич по-прежнему держался с Борисом по-дружески, хотя стал полноправным командиром.

– Невеселые дела, Борька.

Ходырев согласился, что ничего веселого нет. Дул холодный ветер, оба замерзли и жалели, что не надели шинели. Надеялись пробежать туда-обратно, однако путь получался опасный. Бронетранспортер двинулся в другую сторону, но показались два мотоцикла. Слишком оживленными стали проселочные дороги.

– Подождем, – предложил Маневич.

Он достал из-за пояса трофейную гранату, отвинтил колпачок внизу рукоятки, потрогал шнурок с пластмассовым шариком на конце. Но вступать в бой было бы глупо. Не убежишь в степи от машин. Оба решили, что надо дождаться темноты.

В это же время срочно снимался штаб дивизии. На повозки и немногие автомашины грузили имущество, кипы документов в мешках. Девушки-сержантки, работавшие писарями и делопроизводителями, оживленно переговаривались. Для них переезд на новое место был небольшим путешествием. На близкую стрельбу они мало обращали внимания, полуторка стояла наготове, ждали команды.

Иван Андреевич Стрижак разбирался с самострелами. Их набралось восемь человек, причем трое приблудились в медсанбат из других частей. По этой причине дивизионные особисты с облегчением перевалили решение вопроса на представителя особого отдела армии.

Семь человек стояли небольшой шеренгой, восьмой сидел на траве, обняв раненую ногу, тихо постанывая. Следствие в отношении их закончить не успели, а санбат срочно эвакуировали. Главврач, замотанный и смертельно уставший, проявил чудеса изобретательности, находя транспорт для раненых. Часть людей пришлось отправить своим ходом, самострелов держали до последнего.

– Погрузите их вон на ту машину, – посоветовал Стрижак.

– Нельзя. Там вывозят штабное имущество.

– Баб, что ли? Ценное имущество, ничего не скажешь.

Стрижак с раздражением воспринимал присутствие женщин в штабах. Сюда, на сытую жизнь, пробивались самые ушлые. Их работа не имела ничего общего с тяжким и опасным трудом санитарок или связисток на передовой. Теперь для них держали грузовую машину, а восемь раненых ждали своей участи.

Не так просто было решить, что делать с ними. Эвакуировать не на чем. Отправлять своим ходом? Разбегутся или пойдут сдаваться в плен. Пострелять к чертовой матери? Нельзя. Вина их еще не доказана. По этой причине отпихнулся от решения вопроса дивизионный трибунал – судьи ссылались на то, что дела для рассмотрения не готовы. Стрижак стал бегло опрашивать людей. Если во время следствия они отрицали свою вину, то теперь говорили более откровенно. Четыре человека, один за другим, признались, что стреляли сами в себя из-за растерянности и страха. Заявили, что раскаиваются и желают искупить вину.

– Чего же раньше отпирались?

– Боязно… а вдруг шлепнут.

– Эх, вояки хреновы!

– Хреновы, – соглашались самострелы. – Но сейчас осознали.

Пятый отпирался и говорил, что получил ранение в бою.

– В каком бою? – злился Стрижак. – Ты немцев ближе чем на километр в глаза не видел. Вокруг раны имеются следы от пороха. Что на это скажешь?

– Был я в бою, – упрямо твердил мужик лет тридцати пяти.

– Детей сколько?

– Трое.

– О семье и детях ты думал, а не о родине.

– Может, и так, – уныло согласился тот.

Следующий в строю человек стоял со связанными за спиной руками.

– Это что за явление? Коммунар перед расстрелом, а я в роли палача?

– Ненадежная личность, – объяснили Стрижаку. – Рана зажила, сегодня пытался бежать.

– Воевать не хочешь?

Парень со связанными руками сказал, что хочет. Говорить иное означало бы верную смерть. Иван Андреевич внимательно разглядывал его лицо, задал несколько вопросов. Техник, работал в механической мастерской, что-то ремонтировал.

– Почему в пехоту направили?

Парень ответил уклончиво. Стрижак, имевший большой опыт расследований, спросил в лоб:

– Что в прежней части случилось?

Оказалось, самострел служил раньше в танковой бригаде, затем был переведен в пехоту.

– Какая причина? Ну, быстрее!

– Не знаю. Перевели, и все.

– Не ври. Из танкистов так просто в пехоту не направляют. Струсил?

Парень ничего не ответил, а Стрижак с растущей неприязнью продолжал разглядывать самострела. Он проявил трусость в пехотном полку, значит, и в танкистах вел себя не лучше. Особист видел вчера подбитые в бою танки. Массивные «тридцатьчетверки» и легкие «Т-60» с тонкими, почти игрушечными стволами. Машины отважно контратаковали и сгорели в степи, пораженные издалека немецкими кумулятивными снарядами. Танкисты, доставленные в санбат, были обожжены и умирали один за другим. Кого смогли, отправили в госпиталь, а обреченным кололи морфий или давали по желанию спирт.

– В приказе Верховного ясно сказано, что трусы и паникеры подлежат расстрелу. Что непонятно?

Эти слова были обращены к дивизионным особистам, на которых Стрижак злился больше всего. Организовали спектакль: один связанный стоит, другой обнимает раненую ногу и причитает. Трусливого техника давно надо было расстрелять, согласно приказа.

– Чего ждете?

Связанного отвели в сторону. Старший лейтенант из особого отдела дивизии выстрелил ему в голову из пистолета, в ответ зашелестел в воздухе вражеский снаряд. Кое-кто присел в ожидании взрыва, а к Стрижаку подбежал помощник начальника штаба.

– Надо ехать, товарищ майор, автомашина ждет.

Но Иван Андреевич беседовал с самострелом, пустившим себе пулю в ногу.

– Тоже в бою ранение получил?

– Сдури. А теперь каюсь.

– Почему в ногу стрелял?

– Винтовка длинная, раннего образца, вот и шарахнул через сапог. Ох, и ноет, сил нет.

– Воевать будешь после излечения?

– Буду, буду. Ты вон энтого стрельнул, теперь мы все согласные.

Убитый самострел со связанными руками лежал вниз лицом, вокруг головы расплывалось пятно крови. Помначштаба нетерпеливо топтался и глядел на часы.

– На ужин опоздать боишься?

Стрижак бросил брезгливый взгляд на полуторку. Девушки-писаря прекратили болтовню и, вытянув шеи, смотрели на майора, как кролики на удава. Он всегда мешал им хорошо жить и появлялся в самый неподходящий момент. От его взгляда хотелось убежать или сказать в ответ что-то дерзкое. Но девушки, как и их покровители из штаба дивизии, побаивались Стрижака. Сейчас это еще больше усиливало атмосферу нервозности.

– Ты вот что, капитан, – обратился особист к помощнику начальника штаба. – Погрузи в придачу к своим блядям этого раненого.

– А вы?

– Организуй повозку, я еще к штрафникам заеду. Забыли про них?

– Малость подзабыл, – признался капитан.

Шестерых самострелов повели под конвоем в тыл, седьмого втащили в кузов. От плохо обработанной ноги неприятно пахло, девушки морщили носы и отворачивались. Их неприязнь к неожиданному спутнику усилилась, когда шофер глянул на рессоры и приказал:

– Барышни, вы слишком много барахла захватили. Выбрасывайте.

– Все нужное.

– Столы, корыта ни к чему. Рессоры не выдержат.

Он энергично швырял на землю тазы, столы, такие удобные полумягкие стулья, потянулся даже к матрасам, туго увязанным в тяжеленный куль.

– А вот это не трожь! – дружно крикнули ему.

– Ну, как же, рабочий инструмент, – сплюнул водитель и занял свое место в кабине.

– Вот хам, – переговаривались девушки. – Ничего, мы ему припомним.

Помощник особиста Гена Захаров придирчиво осматривал повозку, которую им подогнали. Немцы наступали, предстояло ехать неизвестно куда. Старшему сержанту не нравилась авантюрность шефа, это было его слабое место. Вместе с тем присутствие на острие событий позволяло Стрижаку быть хорошо осведомленным. Особист пожалел, что не захватил предложенный ранее «ППШ». И для этого имелись причины.

Майор очень не любил, когда штабные офицеры носят за плечами без нужды автоматы, давая понять, что они находятся на передовой. Вышли из одного боя и готовы вступить в следующий. Между тем штаб дивизии находился в десятке километров от передовых окопов, и штабные в бой не рвались.

Автомат бы сейчас пригодился. Но все уже уехали. Осталась лишь батарея трехдюймовых пушек, которая спешно оборудовала позиции. Командир батареи, молодой лейтенант с готовностью передал Геннадию Захарову четыре «лимонки».

Боеприпасов для прикрытия имелось в избытке, но торопливо окапывающиеся бойцы выглядели подавленными. Они не понимали, для какой цели оставлены здесь. О прикрытии отступающей дивизии не могло быть и речи. В степи много дорог; враг, встретив сопротивление, просто обойдет батарею. А выбраться из окружения с пушками весом три тонны и лошадьми будет очень сложно. Батарее была уготовлена участь принять бой, нашуметь, показать лишний раз, что дивизия отважно сражается, и бесследно сгинуть. Лейтенант воспринимал приказ со всей ответственностью, но, не удержавшись, спросил особиста:

– Через сутки мне можно сниматься?

– Как фамилия?

– Бызин Саша… то есть лейтенант Бызин.

– Тебе дали конкретный срок, Бызин Саша?

– Нет, то есть да. Товарищ помначштаба приказали…

Он замялся, потому что распоряжение о сроке отхода получил расплывчатые. Стрижак смотрел на лейтенанта сочувствующе. Одинокую батарею размолотят в степи быстро, и уж сутки она точно не продержится. Однако майор не имел полномочий отменять боевые распоряжения и мог лишь посоветовать:

– Не оставляй технику врагу. Ни в коем случае.

– Так точно, товарищ майор. Можете на меня надеяться.

– Сколько же у тебя лошадей?

– Тридцать штук. По шесть на каждое орудие, ну, и для подвоза боеприпасов.

– Где ты свой табун спрячешь?

– Вон за той горкой.

Майор глянул на плоский холм и вздохнул. Здесь отсутствовали нормальные укрытия, батарею увидят издалека. Лейтенант был ровесником старшего сына особиста, пропавшего без вести полгода назад. Молодому командиру батареи, совестливому и готовому исполнить свой долг до конца, предстояла такая же участь. Он пропадет в этой бескрайней степи, даже свидетелей его гибели не окажется.

Когда повозка покинула место расположения батареи, Стрижак жалел, что не нашел теплых слов для лейтенанта, но быстро справился с минутной слабостью. Он не привык показывать свои чувства, что за сантименты на войне? Каждый должен исполнять свое дело. Артиллеристы – стрелять по вражеским танкам, штрафники – искупать свою вину в бою, какие еще нужны слова?

Иван Андреевич Стрижак начал свою карьеру в Туркестане в конце двадцатых годов. Он прибыл в качестве оперуполномоченного на заставу под городом Эсенкули на берегу Каспийского моря. Увиденное поразило.

В его родной Самаре давно наладилась нормальная жизнь, люди ходили на работу, в гости, гуляли по улицам, пили пиво на набережной и азартно обсуждали футбол. Здесь шла самая настоящая война, о которой не сообщалось. В день приезда Стрижака на заставу привезли двоих водовозов, попавших в засаду. Мертвые пограничники лежали на арбе, разутые, над желтыми опухшими лицами жужжали мухи. Командир заставы увидел растерянность на лице юного чекиста и хлопнул по плечу ладонью.

– Привыкай, тут у нас не заскучаешь.

Погибших торопливо похоронили на песчаном кладбище, а неподалеку утром следующего дня стреляли пленных басмачей. В казни заставили принять участие Ваню Стрижака, не делая скидок как новичку. Когда зарывали мертвых, у парня закружилась голова, едва не стало плохо. Он преодолел слабость и бросал широкой лопатой песок в яму.

Стрижак провел на Каспии шесть лет, пройдя жестокую школу войны, которой трудно подобрать название. Басмачи-националисты яростно сопротивлялись новой власти, и в этой борьбе обе стороны давно перешагнули всякие границы. Басмачи рубили, закапывали живыми в раскаленный песок своих соотечественников, красноармейцев и милиционеров. В ответ их вытравливали с не меньшей жестокостью.

Первые задания напоминали игру в ряженых. На караванных тропах оставляли сломанные повозки, обессиливших лошадей с ящиками патронов и гранат. Басмачи нуждались в боеприпасах и хватали наживку. Патроны с усиленным зарядом пороха вышибали при выстреле затворы, калечили людей, а запалы гранат срабатывали мгновенно, убивая наповал. Националисты перестали охотиться за боеприпасами и ослабили активность.

Еще сыпали яд в колодцы. Умирали и местные жители, но басмачи лишались воды, одурев от жажды, попадали в засады. Чекистские уловки помогали в жестокой борьбе, но победу удалось одержать, когда секретарями райкомов поставили бывших главарей самых крупных банд. В обмен на сытую жизнь они соглашались сотрудничать с советской властью.

Стрижак уезжал на новое место службы с именным «маузером» и богатым опытом. «Маузер» он позорно утопил на переправе через Северский Донец, когда сломя голову бежали от немцев. Иван Андреевич тяжело переживал неудачи Красной армии и вывел для себя две основные причины поражений. Первая – несмотря на жестокость Сталина, в войсках отсутствовал порядок, а вторую причину мог признать с большим усилием. Люди просто не хотели воевать, придавленные нищетой и тупым подневольным трудом в колхозах. По долгу службы он знал о миллионах бойцов, сдавшихся в плен, и это заставляло его задуматься.

Но если с моральным духом Иван Андреевич поделать ничего не мог, то с расхлябанностью боролся беспощадно. Однажды без лишних слов расстрелял начальника автомобильной службы, который трусливо бежал в тыл, оставив врагу целую колонну исправных грузовиков. В другой раз его злость обрушилась на молодого лейтенанта, вырвавшегося из окружения.

Тот рассказывал о превосходстве немецкой авиации, стремительных танках, которые били без промаха, получалось, что сражаться с врагом бесполезно. Стрижака охватила такая злость, что он опомнился, лишь когда лейтенант лежал мертвый, а сам он рассматривал пустой револьверный барабан. Возможно, парня надо было отчитать и поставить на место, но у чекиста не хватило выдержки. Мальчишеское лицо лейтенанта иногда возникало перед глазами, майор гнал мрачные воспоминания прочь.

Стрижак не щадил себя, не щадил других, но был против напрасных жертв. Поэтому сейчас гнал бричку к черту на рога, торопясь спасти от окончательного разгрома свое детище – штрафную роту. Еще им двигала обоснованная тревога: штрафники дружно побегут в плен. Занятый своими мыслями, он все же услышал треск мотоциклов и притормозил ход повозки. Получилось так, что два вражеских мотоцикла оказались между бричкой особиста Стрижака и лейтенантом Маневичем, спешившим вместе с Ходыревым в штаб дивизии за указаниями.

Стрижак и Маневич имели боевой опыт и не рвались в бой, находясь практически в тылу врага. Но если лейтенанта мотоциклисты не заметили, то повозку разглядели и развернулись в ее сторону. Все это происходило на закате, когда огромное солнце уже наполовину исчезло за вершиной дальнего холма. Утих дующий весь день ветер, над степью опускалась тишина, отчетливо слышался звук мощных моторов. Ездовой съежился и не знал, что делать. Зато не растерялся Стрижак, подхватил с соломы две «лимонки» и крикнул ездовому:

– Гони, дядя. Спасайся.

И прыгнул в пыльную жесткую полынь. Вслед за ним бросился верный Геннадий Захаров, уронил фуражку с синим околышем, снова нахлобучил и взвел затвор «ППШ».

– Гена, лежать. Только не двигайся, – возбужденно командовал майор. – Я начну, а ты следом.

– Понял, – кивал старший сержант.

Стрижак подпустил мотоциклы на пятьдесят метров. Кольцо взрывателя выдергивалось легко, секунда задержки и бросок. Гранаты взорвались возле заднего мотоцикла, передний увеличил ход и пролетел мимо, Захаров стрелял ему вслед с колена длинными очередями. Вдруг ахнул, выронил автомат и схватился за пробитую ладонь. У головного «зюндаппа» вышибло спицы, из бака вытекал бензин. Мотоциклист лежал, обняв руль, солдат из коляски убегал прочь, Стрижак азартно палил вслед из «ТТ» и мазал.

Солдат едва не столкнулся с Ходыревым, они выстрелили друг в друга, промахнулись, затем растерянно попятились. Поняли, если продолжать стрельбу с пяти шагов, то погибнут оба. Маневич тоже медлил. Вражеский солдат исчез в сумерках. Ходырев разглядел особиста и закричал, махая пилоткой:

– Это мы, товарищ майор.

Трогательной встречи боевых друзей не получилось. Стрижак сыпал злые вопросы:

– Чего шляетесь по степи? Где рота? Разбежались или в плен сдались?

Да и сама стычка закончилась не слишком удачно. Ездовой лежал рядом с убитой лошадью и монотонно повторял:

– Мамынька… умираю я… умираю.

Поясницу пробило двумя пулями, на губах лопались розовые пузыри, глаза потускнели. Гена Захаров, верный помощник, растерял бравый вид, бинтовал простреленную ладонь и при этом ругался. Рукав гимнастерки и синие командирские бриджи были заляпаны кровью. Маневич протянул Стрижаку трофейный автомат, подсумок с магазинами.

– Удачно вы мотоцикл подорвали. А рота вся на месте, сидят ждут.

Известие о том, что рота не разбежалась, немного подняло настроение. Особист принял трофейный автомат и спросил:

– Чего ж вы второго фрица упустили?

Ходырев ответил, что растерялся, а Маневич не стал рисковать жизнью парня. Борис стоял на линии огня и непременно угодил бы под пули.

– Ну и правильно, – легко согласился Стрижак, которому нравился расторопный боец.

Майор глянул на разбитое колесо, развороченный бак и пожалел, что нельзя воспользоваться «зюндаппом» для транспортировки раненого.

– Я на себе понесу, – сказал Борис Ходырев. – Здесь всего километра полтора.

– Меняться будем, – добавил Маневич.

– Да уж, ребята, несите. Я староват такие тяжести таскать.

Раненого тащили по очереди Маневич и Ходырев. Старший сержант Захаров страдал от боли в пробитой ладони и проклинал шальную пулю. У подножия холма группу обстреляли. Разноцветные трассеры неслись из темноты, разрывные пули щелкали мелкими вспышками у ног. Пришлось залечь. Пока пережидали, ездовой умер, тело оставили на склоне. Капитан Митрохин был явно растерян и вздохнул с облегчением, увидев майора.

– Готовимся к отражению атаки, – доложил он. – Или к отходу.

– Люди все на месте?

– Двое сбежали, – торопливо сказал Митрохин, опережая Воронкова.

– Сколько в наличии?

– Восемьдесят человек.

– А что думает старший политрук? Снова будет убегать?

Воронков, в отличие от командира роты, пытался всячески скрыть растерянность. Как и другие, он прекрасно понимал, что остаются два выхода: героически держаться или отступить под прикрытием ночи. В первом случае рота окажется на вершине голого холма во вражеском окружении и обречена на уничтожение. Отступать без приказа означало угодить под суд.

Он нервно заулыбался и заявил, что рота исполнит свой долг до конца, согласно приказу командования. Глаза политрука говорили другое. Надо сматываться, пока эти дезертиры и пьяницы не разбежались, какая, к черту, оборона, да еще в отрыве от своих частей.

Майор понял, Воронков, которого он всегда недолюбливал, будет надежным союзником во время отхода. Прежде всего политрук очень старается спасти свою жизнь, ему также придется отвечать за исчезновение людей, за перебежчиков. Насчет убитых не спросят, пусть хоть вся рота угробится, а вот сдачу в плен не простят никому. Кажется, этого пока не осознавал лишь командир роты.

Личный состав разделили на четыре взвода по двадцать человек в каждом. Во главе одного из взводов Стрижак поставил Воронкова, затем имел короткий разговор с бывшим комбатом Елховым.

– С этой минуты исполняешь должность заместителя командира роты. Будешь находиться рядом со мной и Митрохиным. В случае чего, берешь командование на себя. Цель – вывести людей к своим.

Строптивый капитан лишь кивнул в ответ, он понял, никаких споров особист не потерпит. Отход начали через час. На холме оставался старшина Глухов с помощником. Некоторое время они стреляли из «максима», затем вытащили замок и побежали догонять остальных.

Шли без остановки. Геннадий Захаров жестоко страдал от боли в руке. Пуля перебила мелкие кости ладони, кисть опухла, бинты врезались в мясо. Тем не менее старший сержант шагал и подгонял отстающих. Один из штрафников упорно не хотел идти, садился на обочину и заявлял, что обессилил.

– Дай пять минут, – просил он Захарова.

– Нельзя. Отстанем от роты.

– Ну и что…