Морпехи против «белых волков» Гитлера

Глава 2

Отряд «Онега»

У Никиты Васильевича Маркина широкое, с мелкими рябинками лицо, которое кажется простоватым, но мужик он себе на уме. Поэтому и поручили ему формирование первого в бригаде десантного отряда морской пехоты. Когда стали готовить перечень направлений, по которым будут действовать десантники, список получился такой длинный и несуразный, что командир бригады Юшин с раздражением выругался.

Съездили к соседям поглядеть, как обстоят там дела. Картина получилась пестрой. В одном месте команда потопленного тральщика, став по приказу десантной ротой, несла береговую охрану. В другом месте взвод морской пехоты охранял железнодорожную станцию, а до третьего места доехать не успели. Потому что не та была обстановка в конце зимы сорок второго, чтобы раскатывать и учиться друг у друга.

Стало ясно: если люди хотят воевать, а не заниматься бумажной волокитой, то надо действовать, исходя из обстановки. На побережье Кольского полуострова немцы активно прорывались сквозь жидкую линию фронта и наносили удары по небольшим портам, взрывали склады, а диверсионные отряды, высаженные с быстроходных катеров, успевали сделать свое дело и обернуться за считаные часы.

– Разведка у нас есть, береговые посты тоже, даже клуб с оркестром имеется, – ехидно рассуждал Юшин, расплескивая крепкий флотский чай. – Даже воевать пытаемся, только чаще по морде получаем. «Десну» у нас под носом утопили, семьсот человек погибли, а баянисты в клубе плясовую наяривают.

– Парашютисты причал сожгли вместе с буксиром, – подсказал кто-то из политотдела.

Никита Васильевич Маркин тогда был офицером по особым поручениям, а в прошлом артиллеристом на тральщике. Тральщик утопили во время знаменитого Таллинского перехода, когда выводили из немецкого кольца наши корабли. Тральщик попал под авиабомбу, Маркина кое-как вытащили из ледяной воды и, не дав просохнуть, поставили к орудию на сторожевике.

«Юнкерсы» клевали зажатый в тиски флот непрерывно, корабли не успевали огрызаться. Маркину повезло, он благополучно добрался до Ленинграда. На сторожевике воевал до зимы, пока не получил контузию. В штабе служить неплохо, но слишком уж нудно, а Маркин считал себя моряком. Но в море его не выпустили, а поручили создать и возглавить десантный отряд морской пехоты. Никита Васильевич спорить не стал, хорошо изучил вопрос и после командировки докладывал свои соображения:

– Боевой работы для отряда хоть отбавляй, люди тоже есть. У нас сто с лишним моряков без дела слоняются, есть резерв из пехоты. Начальника хорошего из разведки подобрал, сержанта Фатеева, недавно из госпиталя выписался. Давайте на батальон десанта замахиваться не будем, а создадим хотя бы взвод. Пусть будет специальный отряд. А то бросают на серьезные дела кого ни попадя, кто ближе к месту происшествия.

– Даже поваров на парашютистов, – заржал кто-то.

– И поваров тоже, был факт, – подтвердил один из политработников.

– Есть предложение создать десантный отряд, специально направленный на активную охрану самых узких мест побережья, мелких портов, перевалочных баз…

– Активная охрана и боевые операции – это то, что от нас потребуется, – продолжал Юшин. – Дам лошадей, выделим катер, при нужде, глядишь, выпросим у авиации на часок-другой самолет.

– Можно списанный торпедный катер попросить. Восстановим, – загорелся кто-то из командиров.

– Эсминец тогда уж проси, – осадил его Юшин. – Какие, к черту, катера. Немцы под Мурманском, их катера в наших тыловых водах как у себя дома, базы одну за другой строят. Взвод много не сделает, но что-то выявим, а где и сами ударим.

Совещание закончилось тем, что был подписан приказ о создании десантного отряда специального назначения «Онега». С формулировкой командир бригады схитрил. Здесь, в пустынных северных местах, трудно скомплектовать даже полноценный взвод. Да и ниже роты опускаться не хотелось, все же целое совещание собрали. А «отряд специального назначения» звучит солидно, да еще собственное название имеет – «Онега».

Недели две подбирали людей, технику. Словно в насмешку, вместо катера хозяйственники предложили тяжелую, как колода, гребную шлюпку. Маркин от удивления лишь головой покачал:

– Тогда уж лучше на плоту! Больше смеха будет. Какой это, к чертям, десант? Перевалочная команда.

– Начинайте ремонт, – убеждали его хозяйственники, – а мы двигатель подыщем.

– Сюда хоть самолетный ставь, а больше пяти узлов не выжмет. Да и то по ветру.

С персональным судном ничего не получилось. Договорились, что для проведения операций с базы будут выделять сторожевой катер «Касатка», бывший сейнер рыбного флота. Весной сорок второго года, в трудное время, не хватало самых необходимых вещей. С трудом удалось найти приличную рацию. Вооружение составляли винтовки, два ручных пулемета, а штаб флота выделил из своих запасов четыре автомата ППШ.

Получили взрывчатку и хорошего специалиста Костю Веселкова, лейтенанта-сапера. Был он мощного телосложения и любил посмеяться, оправдывая свою фамилию. Он быстро сколотил команду, хотя иметь дело со взрывчаткой охотников находилось мало.

Даже бывалые моряки с опаской глядели на хитрые взрыватели, стремительно горевший бикфордов шнур, шипевший, как змея. Минеров с кораблей не давали. Веселков через Юшина набрал отделение из саперного батальона, бывалых, в возрасте, ну и ребят помоложе – пусть учатся.

Пехота с удовольствием сбрасывала протертое исподнее, надевала тельняшки, черные плотные штаны, морские шипованные ботинки, флотские шапки и бескозырки, в форме морской пехоты хоть где можно покрасоваться. И кормежка неплохая, по усиленной норме: наваристый борщ, макароны по-флотски, жирная селедка в мисках. Не каждый день, конечно, такая лафа, но все сытнее, чем в обычных подразделениях.

Сложился крепкий актив. Повезло и с командиром разведки. Невысокий шустрый Слава Фатеев в дело вник быстро, может, жизненный опыт помог. Взрывник Веселков – специалист опытный, и отрядный старшина, хоть и пронырливый, но дело свое знает, люди голодными не сидят. Пусть каша не с говядиной, а с противным тюленьим мясом – зато калории. Раза два кормили котлетами, бойцы нюхали, ели, просили добавку.

– Из чего котлеты? – спросил всегда смурной Чеховских.

– Угадай с трех раз! – хлопал себя по колену подвыпивший старшина.

– Из собачатины небось? – кривился Чеховских.

– Вот и не угадал, – резвился старшина. – В рыбхозе сто килограммов китового мяса выписал, там же на фарш перекрутили, и, пожалуйста, котлеты не хуже домашних.

– Ничего котлеты, можно есть, – одобрил начальник разведки Слава Фатеев. – Подбрось еще парочку.

– Тебе подброшу, как главному разведчику, – соглашался старшина. – Может, подрастешь немного, а то совсем тебя не видно.

– Зато у тебя брюхо на полметра торчит, – не лез в карман за словом шустрый Фатеев.

Наверное, только у таких мелких белобрысых мальцов, вроде Славы Фатеева, жизнь складывается самым необычным и весьма нелегким образом, и получаются ребята на редкость умелые и находчивые.

Семья жила в пригороде Сталинграда, занимая дом-полуземлянку, наполовину сползшую в овраг. Вместе со Славой в семье росло пятеро детей. Отец крепко запивал, отовсюду его выгоняли, а кормила всю эту ораву мать, работая в две смены на ватной фабрике. Жили бедно, выручал огород в овраге, где вырастали огромные тыквы и мелкая сухая картошка.

Когда никудышный муж вылетел в очередной раз с работы, мать, не раздумывая, выкинула его вместе с фанерным чемоданом, громоздким шевиотовым пальто и побитой в пьяных гулянках гармошкой.

– Ступай, жених, куда хочешь. Может, какая дура и подберет, клюнет на такое приданое. А я вдоволь наглоталась.

– Не надо, Вера, – оправдывался так и не протрезвевший муж, – семья у нас… Уладится все, на работу снова устроюсь.

Гармонь, растягивая непонятный звук, покатилась вслед за чемоданом, и муж понял, что разговоры закончены. Мать у Славки была решительная, может, в нее и сын пошел.

Когда, шатаясь, убрался изгнанный муж (никудышный, но все же мужик), Вера словно впервые увидела своих тощих зачуханных дочек-сыновей и от души расплакалась. Одну из дочерей срочно устроила в интернат, а Славку постригла, умыла и повела в фабрично-заводское училище.

Директор подивился тому, что в тринадцать годков Славка выглядит как восьмилетний подросток и закончил всего три класса.

– Он у тебя недоношенный? – с любопытством спросил не слишком деликатный директор.

– Почему? Вовремя на свет появился, – соврала мать, родившая Славку в семь месяцев из-за побоев папаши и плохого питания.

– И четыре года в трех классах топтался.

– Я семье помогал, – вставил свое слово Славка, угрюмо глядя на директора.

– Ну, куда я его возьму? – развел руками директор. – У меня минимум с четырьмя классами учатся, по здоровью прошедшие. А твой молотком как следует замахнуться не сумеет. – И, послушав еще минут пять горестные жалобы обиженной женщины, закончил разговор: – Через год приводи, а лучше через два.

– У-у, буржуй, – не выдержал Славка, который молчать не умел. – Расселся на красном стуле и воду из графина пьет.

Ничего другого выдумать не успел. Мать с бесконечными извинениями выталкивала сына из кабинета. Отвезли к родне в поселок Красная Слобода, где крепко сбитые семьи поколениями выращивали помидоры и возили их на продажу в верховья Волги, зарабатывая на этом хорошие деньги.

Труд тяжелый, явно не для недоростка Славки, которого хотя бы откормили сначала, а не совали на второй же день в жаркую, душную теплицу, где работали с семи утра и до заката. Паскудными, жадными оказались дядька и тетка. Славку за родню не считали, жил он в сарае с наемным рабочим-бродягой. Хозяева жрали щи с бараниной, гречневую кашу со шкварками, а вместо воды пили густое кислое молоко. Славке с бродягой варили постный суп или кашу без масла, хлеб был всегда черствым.

Бродяга удивлялся жадности родственников:

– Ну ладно, я им чужой, а ты ведь родной племянник. За что они тебя гноят?

– Разбогатели, вот и выделываются, – рассудительно отвечал Славка.

Бродяга много чего повидал в жизни, посидел в тюрьмах, научил Славку ругаться, курить, пытался угощать самогоном, но Славка плевался и отказывался пить.

– Самое ценное на свете что? – вещал подвыпивший бродяга. – Не знаешь? А я знаю. Свобода! Я из лагеря два раза бежал. Поймали. Ох и били же меня!

Славка уставал от назойливого соседа и, не выдержав, поддевал его:

– Свободу любишь, а как привязанный на поле пашешь и в сарае ночуешь.

– Пережидаю. В сентябре хозяин со старшим сыном на ярмарку уедет, в доме жена да мелюзга останется. Я знаю, где у твоего дядьки кубышка. Тысяч десять, а то и больше под половицей прячет. Выгребу, и поминай как звали. Могу тебя в долю взять.

Славке такое предложение показалось диким и глупым. Когда бродяга снова напомнил о кубышке, Славка хотел было предупредить жену хозяина – все же не чужие люди и детей у них четверо. Но промолчал, дядька сам его оттолкнул.

Однажды вечером позвал поужинать. Славка подтянул под лавку босые ноги и, пуская слюни, наблюдал, как тетка накладывает в миску жареную свинину с картошкой, подвигает ближе миску с малосольными пупырчатыми огурцами, и пышный пшеничный хлеб нарезан большими ломтями. Ел жадно, как волчонок, разгрызая крепкими зубами кости. Хозяйские дети, то бишь двоюродные братья и сестры, как могли, издевались над бедным родственником:

– Такому дай волю, он все в доме сожрет!

– Эй, Славка, чего от тебя псиной воняет?

– Ты, папаня, больше не сажай его с нами. Вон, третий кусок хлеба тащит.

А подвыпивший дядька, разозлившись, пошел костерить всю семью Славки.

– Ты хоть и родня мне, а я вас за людей не считаю. Гришка, отец твой, пьяница и бездельник. Ходите, как оборванцы. Ну, Гришка какой-никакой, а работник в доме. Зачем его мать выгнала? Чтобы пожить вольно, блядовать, как хочет. Тьфу, дура беспросветная.

Славке стало обидно за мать:

– Она по две смены работает, и младших в доме трое осталось. Их кормить надо. Какие уж тут блядки.

Мясо и картошка были съедены, добавки не предлагали. Славка жевал хлеб, а дядька продолжал костерить его семью, особенно мать.

– Хватит вам, – не выдержал Славка. – Маманя у меня хорошая.

– Пошел вон, гаденыш, – разозлился дядька, а тетка убрала подальше миску с хорошим хлебом.

В сарае Славка долго ворочался на дощатых нарах, даже всплакнул от обиды за мать и решил ничего не рассказывать дядьке о намерениях бродяги. Украдет твои деньги – и черт с тобой, может, язык укоротишь.

В конце лета, когда в основном работы были закончены, дядька накормил племянника супом с чечевицей и велел возвращаться домой.

– Ты не работаешь, а как червяк ползаешь. Прожираешь больше.

– Я стараюсь, дядя Кузьма, и от других не отстаю, – пробовал оправдаться Славка. – К вечеру только немного задыхаться начинаю.

– Ну, вот дома и задыхайся, тут тебе не больница.

– Как же я домой доберусь. Денег бы дали, дядя Кузьма. Рублей десять или двадцать я все же заработал.

– Что заработал, все проел. Счетовод нашелся, жалованье себе посчитал по высшему разряду. К плоту прицепишься и доедешь со всеми удобствами.

– Дай мальчишке хоть харчей на дорогу, – влезла в разговор жена – Что-то ведь он заработал.

– На суп да кашу без мяса. Ладно, накидай ему в рогожку мелких помидоров, пусть родных порадует. Съел супец? Ну и пошел с богом. Больше не возвращайся, мне с нищетой некогда возиться.

Вот так впервые по-настоящему обидели мелкого шкета Славу Фатеева. Оплевали, не заплатили, хотя Славка старался и какие-то гроши заработал. Рогожку с полведром недозрелых сплющенных помидоров не взял. Пообещал сквозь зубы:

– Может, вернусь повидаться… Как бы тебе тошно, дядя Ефрем, не стало.

До того жалко выглядел низкорослый белобрысый Славка, что дядька лишь отмахнулся и засмеялся. А вот жена его не засмеялась. Суженными от злобы глазами и острым, как клюв, носом, Славка напоминал ее покойника-отца, то бишь Славкиного деда. Тот разбойник был – не приведи Господь.

А Славка прибился к плотовщикам. Бригадир недоверчиво оглядел малорослого парнишку и спросил:

– На что ж ты такой годен?

– Что скажете, то и буду делать.

Бригадир почесал затылок. Бригада нуждалась в помощнике, а мальчишка выглядел шустрым. Целые острова сосновых и березовых звеньев перегоняли тогда по Волге с верховьев до безлесной песчаной Астрахани. Не жалея, проплыл Славка вечером мимо родного дома, не захотел матери на шею садиться. Сестренки и младшие братья подарков ждут, хотя бы булку или конфет дешевых, но пусто было в карманах и тощей торбе. Ничего, заработаю! И побежал, прыгая с бревна на бревно, выполнять распоряжение своего нового начальника – бригадира плотовщиков.

Пять сезонов отплавал по Волге, неплохо оделся и превратился из шкета в смышленого задиристого парня. Ребята-плотовщики озорные. Не зевнут, если увидят на пустынном берегу овцу. Час прошел, уже мясо в котле кипит и литр самогона за два сосновых бревна выменяли. Специально излишек с собой возили для такого обмена. Проплывая, хозяйничали на бахчах и огородах, на стоянках дрались с местными и, как правило, выходили победителями.

Однажды на пристани, заставленной кизлярским вином, украли три ящика и загремели в милицию. Кого-то оставили за решеткой ждать суда, а Славку начальник милиции спросил:

– Чего ж ты, шкет, с таких юных лет воруешь? И вино пить приохотился?

– Я его в рот не беру, – соврал Славка. – Просто ребята попросили покараулить.

– Семья-то у тебя есть?

– Мать, две сестренки и два брата в Сталинграде живут.

– Вот и отправляйся к семье. В Сталинграде заводов много, устроишься, нормальным человеком станешь. Утром пароход на Сталинград пойдет, я тебя там пристрою, только не вздумай убегать.

– А куда мне убегать? – уныло отозвался Славка. – Плот уже далеко ушел, не догонишь.

Пару лет прожил дома, работал на лесозаводе, получил специальность. Мать уже присматривала ему невесту. Славка, кажется, остепенился, однако, на свою беду, занесло его в поселок Красная Слобода, где когда-то работал у дядьки, а тот его несправедливо выгнал, не заплатив за работу, и даже денег на дорогу не дал.

Дождался ночи, сломал, растоптал самую большую теплицу, поджег сарай. Дядька выскочил с ружьем, но Славка опередил его и ударил палкой по руке да еще добавил ногами по ребрам и, забрав двустволку, убежал.

Нашли его быстро, сунули в камеру, начали следствие. Получил бы года два-три, но началась война, и Славка подал заявление с просьбой искупить вину на фронте.

Вначале рядовой Фатеев воевал под Ленинградом, получил ранение. Затем попал в морскую пехоту, где шустрого парня присмотрел для отряда морского десанта специального назначения старший лейтенант Маркин. Взял и не пожалел, присвоив звание вначале старшего матроса, а затем старшины второй статьи – черная петлица и две желтых лычки. Эх, девки поселковые глянули бы на Славку в морском десантном обмундировании, в ремнях, нашивках и с автоматом за плечом. Сразу забыли бы свои подковырки про мелкий рост.

Маркин и политрук Николай Слобода с людьми работать умели. Быстро сколотили крепкий актив. Командовать разведкой поставили Фатеева. У взрывников командир имелся. Командиром первого отделения назначили долговязого старшину первой статьи (по-сухопутному «старший сержант») Афанасия Шишкина. Подобрали других командиров, нашли фельдшера, Акима Рябкова, слонявшегося после контузии без дела.

Ручных пулеметов всего два, но сухопутный сержант Гриша Чеховских дело свое знает. И хотя некоторые ему с усмешкой клеят пехотную кличку Сапоги, Гриша пулеметом владеет, как портной иглой.

Обучение десантников сразу поставили на уровень. Каждый получил штатное оружие, проверили знания материальной части, и через пару дней на стрельбище загремели выстрелы. Из тыловых объемистых складов Маркин сумел выбить несколько ящиков залежавшихся патронов, и стреляли практически каждый день.

На проволоке протаскивали картонные силуэты бегущих фашистов, макеты пулеметных расчетов, и Гриша Чеховских учил бить их с первой-второй очереди. Недлинной и точной, в пять-семь патронов, чтобы не задирало от лишней пальбы ствол.

Некоторые пулеметные хитрости и Маркин не знал. Лежало пулеметное отделение Чеховских со своими ДП-27 на линии огня, а старший сержант учил намертво держать прицел, плотно вжимая сошки в землю. Увидев, что кто-то начинал зевать, вдруг бил носком сапога снизу вверх под кожух пулемета, ствол вместе с сошками взлетал вверх. Это означало, что боец не научился всем телом удерживать ДП, который при стрельбе крепко трясет от отдачи.

Учитывая, что драться придется на близком расстоянии и часто использовать гранаты, Шишкин каждый день по очереди тренировал все отделения. Краснофлотцы из соседней бригады с деревянными винтовками (салаги!), разинув рты, глядели, как лихо старшина Афоня Шишкин обращается с гранатами.

С РГД-33 в целях безопасности снимали металлические «рубашки», длиннорукий старшина запускал гранаты точно в цель, и деревянные манекены часто разваливались на куски от прямого попадания. Остальные манекены, издырявленные осколками, чинили и латали вечером самые неудачливые гранатометчики.

Непонятно, зачем хвалились авторы инструкций, что радиус убойного действия осколков РГД составляет 25 метров, но Слава Фатеев вскоре убедился, что уложить врага или нанести ему серьезные повреждения можно, если граната взорвется метрах в десяти. На более далекое расстояние большинство осколков теряло свою убойность.

Ф-1, или «лимонки», действовали мощнее. Занятия с ними проводились всего пару раз. Фатеев видел, как квадратные осколки вырывали куски досок и разбрасывали их в разные стороны. В то же время часть чугунного корпуса «лимонки» разносило буквально в пыль, которая была опасна всего на несколько шагов. Но, глядя, как сжимаются и влипают на дно окопов бойцы, а наблюдатели-зеваки стараются убраться подальше, Слава понял, что взрывы, а особенно сразу нескольких гранат, морально придавливают противника. После первых же тренировок Фатеев всегда брал на задание три-четыре «лимонки», и они не раз его выручали. А уничтожить экипаж «Нормана» в отсеках и за щитами можно было только гранатами.

Учения с гранатами, особенно с РГД, – вещь для начальства хлопотная. Молодые бойцы теряются. Перед броском надо снять с предохранителя, провернуть рукоятку, встряхнуть корпус и затем бросать, помня, что у тебя четыре секунды. Чтобы не перепутать очередность операций, тренировались на деревяшках.

Не обошлось без несчастного случая. Паренек из Архангельска, встряхнув РГД, вдруг застыл в оцепенении, громко и медленно отсчитывая секунды. Первым опомнился Слобода.

– Охренел?

Сказано было крепче, матом, но и действовал политрук шустро. С руганью вышиб шестисотграммовую РГД и повалил парня. Граната была с металлической «рубашкой», и досталось обоим как следует. Парню перебило руку, издырявило осколками плечи, лицо. Политруку вырвало под мышкой клок бушлата вместе с кожей и ударило мелким осколком в скулу. Никита Васильевич Маркин, обозленный, что придется ходить в штаб и писать оправдательные бумажки, орал на Слободу:

– Ты ведь людей отбираешь? Не видел, что боец заторможенный, спит на ходу?

Фельдшер Рябков, накладывая шину, объяснил:

– Парень нормальный, просто шок случился. Боятся молодые гранат, вот в башке и перемыкает. Да перевяжите вы Кольку, мать вашу, у него все лицо кровью залито.

В общем, обошлось без лишней волокиты и проверок. Беломорье – это не Куйбышевская область, где штабной на штабном сидит. Парня отправили в госпиталь как получившего боевое ранение, а Коля Слобода лишился половинки брови, обзавелся шрамами и приобрел невиданный для политработника авторитет:

– Наш комиссар не ссыкун. На гранату, как на бабу, без раздумья кинулся.

– Другого комиссара и не дали бы! Свой парень!

Но хвалиться пока было нечем. Горные егеря да и остальные солдаты группы армий «Север» прошли куда более основательную подготовку. И Маркин убедился в этом в первой же операции по уничтожению плавучей батареи «Норман».

Операция была задумана как ответный удар врагу, который, пользуясь превосходством на фронте, нагло лезет от границы с Финляндией, через горные хребты, по морю вдоль побережья, в глубокий тыл Красной армии, нанося удары от Архангельса до Петрозаводска.