Последний бой штрафника

– У маршала Рыбалко гвардейцев попроси, – едва сдерживаясь, посоветовал я. – Ребята боевые, как раз для тебя.

– Умничаешь? Ладно, отсиживайся, а Февралева пришли в роту. Чую, не приживешься ты у меня.

– Я… меня! Полководец сраный. Все, конец связи. Надоело трепотню слушать.

– За что он нас так? – удивился Вася Легостаев. – Мы не отсиживаемся. Переправу размолотили и фрицев не меньше взвода ухандокали. Я считал, почти сотню снарядов выпустили.

– Может, не взвод, а роту? Или батальон, – огрызнулся Кибалка. – Лаборант хренов. Научился считать.

– Ленька, ты хоть не лайся. Без тебя тошно.

Я поглядел на Февралева. Он сосредоточенно наливал в кружку спирт.

– Шагай, товарищ старший сержант, в роту. Хлынов вызывает.

– Выпью сейчас и пойду. Мне тут с тобой делать нечего. Ну, вот и с Февралевым отношения разладились. Чем-то ему не угодил. Ладно, плевать!

До заката мы дожили. Бой помалу затих. Перед ужином вместе с Леней Кибалкой и сержантом из батальона спустились к Днепру. Нестерпимо чесалось тело. И от вшей, и от пережитого напряжения. Вшей холодной водой не изведешь, но хоть обмою разодранную ногтями кожу. Лучше бы не ходил на Днепр. Совсем настроение испортилось.

Людей под обрывом было много. Пополнение, раненые, повозки. Отошли втроем в сторонку, нашли небольшой заливчик, прикрытый песчаной грядой, и быстро разделись. Холодно. Кожа сразу покрылась пупырышками, но желание избавиться от зуда было слишком велико.

Сунулся в воду, которая обожгла, как кипяток. Сержант из батальона остался на берегу, Ленька тоже полез смывать вшей. Прыгали, ахали, колотя ладонями по ляжкам. Окунулись по плечи, начали тереть кожу. Под ногами почувствовал что-то мягкое. Достал половинку солдатских шаровар, швырнул на песок. Еще тряпки и что-то твердое, чуть не порезавшее ступню. Вытащил с трудом. Оторванная нога, вернее, размякшая кожа и кости, замытые песком.

Бросил все это в воду, шагнул в сторону, поскользнулся и шлепнулся возле мертвого тела, от которого тоже остались кожа, кости да обрывки одежды. Я огляделся. Залив, как кашей, был забит останками людей. Переправа через Днепр началась месяц назад. Тогда под огонь гнали с ходу целые дивизии. За три-четыре недели течение, разные водные обитатели и хищные птицы хорошо поработали над останками.

Только сейчас почувствовал вонь и выскочил из воды. Следом – Кибалка. Подхватили сапоги, прочее барахло и побежали на течение к чистой воде. Если еще оставалась в Днепре в ту осень чистая вода! Ни одна статистика не подсчитала, сколько утонуло солдат, переправляясь через огромную реку на плотах и всяких подручных средствах под огнем с правого берега. Кое-как обмывшись, торопливо одевались, ругая сержанта:

– Ты куда нас загнал? Не знал, что там мертвецы?

– Да они везде, – оправдывался пехотинец. – Мы своих из полка по сотне за ночь закапывали. Колесами да ногами бугор растопчут, не поймешь, где братская могила. Бывало, через день-два копать начинаешь, чтобы новых погибших хоронить, а лопаты в телах вязнут.

– Ладно, – отмахнулся я. – Пойдем спирт допивать, пока не свихнулись.

Вечером допоздна засиделись с маленьким комбатом Федором Матвеевичем. Целый день державшийся крепко, капитан начал сдавать. Расслабился. Переправу разбили, подошло подкрепление, можно расслабиться. Рассказал, что воюет с августа сорок второго. За Сталинград получил Красную Звезду, за Курск – Отечественную войну второй степени. Взводом командовал три месяца, ротой – пять, и вот недавно назначен командиром батальона. С нами сидела санинструктор, совсем молодая девчонка, подруга комбата. Слушала его и подкладывала мужикам еду.

– Стреляли вы сегодня так-сяк, – вертел пальцами комбат. – Признайся, старлей? Нервничали, да?

Я пожал плечами. Чего ему объяснять? Эти понтоны и рассчитаны на получение пробоин, иначе их пулеметами можно было утопить. Требовалось хорошее точное попадание, да и то гарантий нет, что утонут. Кроме того, по нам вели огонь штук восемь орудий. В том числе новые 88-миллиметровки. Попробуй под их снарядами точно прицелиться! А может, и правда нервы играли. Пьяные пустые разговоры надоели. Февралев давно уже вернулся в роту. Там тоже наверняка много хорошего наговорит, завтра с Хлыновым объясняться будем.

– Все, хватит, – оборвал я комбата. – Пошел спать.

– Обиделся, что ли? Ну и зря. Задание ты все же выполнил. Рискуя жизнью.

– Федор, отстань от человека, – попросила санинструктор. – И сам поспи.

– А чего нам не выпить еще по одной? Ты, старлей, молодец! – тянул меня за руку командир батальона. – Я нашему комполка так и доложил. Я – человек прямой. Говорю, мол, танкист орден Красной Звезды честно заработал.

– Ладно. Мне его ваш майор уже обещал. Скоро некуда ордена вешать будет.

Ребята из экипажа спали здесь же в землянке, танк охраняла пехота. Я втиснулся между ними. Легостаев подвинулся, уступая место. Зевая, спросил:

– Ну, че там начальство, Дмитрич?

– Ничего. Давай, спи.

Много лет спустя про Букринский плацдарм в шеститомной истории Отечественной войны напишут такие фразы: «Дважды ударная группировка фронта предпринимала наступление, и оба раза неудачно. Недостаточная плотность артиллерии и нехватка боеприпасов резко снижали силу удара наступавших войск… Боевые действия показали, что здесь трудно рассчитывать на успех. Ставка Верховного главнокомандования решила нанести теперь удар с Лютежского плацдарма».

Ну и конечно, утверждалось, что, несмотря на неудачу, войска 1-го Украинского фронта сковали крупные силы врага, способствовали, помогали и т. д. И снова ничего не говорилось о реальной обстановке на Букринском плацдарме, где повсюду остались братские могилы. Ведь кусок земли в семьдесят квадратных километров обстреливали и непрерывно атаковали пять танковых (моторизованных) и пять пехотных вражеских дивизий, не считая авиации.