Штрафник, танкист, смертник

Характерно, что в сводках Информбюро сообщение о потере Харькова прозвучало лишь один раз – 17 марта 1943 года. А ведь в окрестностях города еще шли бои. Стыдиться нам было нечего. Однако о Харькове больше не вспоминали до августа, когда он был окончательно освобожден войсками Красной Армии в ходе Белгородско-Харьковской операции.

Но я снова вернусь к марту сорок третьего. Несмотря на все трудности, бои в условиях окружения с ограниченным количеством боеприпасов, немцы несли значительные потери. Это был уже далеко не сорок первый год. Подбитые и сожженные немецкие танки, бронетранспортеры, грузовики оставались на местах прорывов. Мне пришлось читать документальные книги, выпущенные в 70– 80-х годах. Как танкист, я просто не мог понять логику людей, преподносящих такие лихие эпизоды.

«В этом тяжелом неравном бою отважные артиллеристы командира взвода Н. из двух 45-миллиметровых пушек подбили и сожгли 11 танков…

…В результате напряженного боя расчет 76-миллиметрового орудия подбил девять танков, два 75-миллиметровых орудия, уничтожил около 150 солдат противника».

Неужели взрослый человек, а тем более фронтовик, поверит в эти и множество подобных эпизодов? Мы что, сражались с оловянными солдатиками и картонными танками, уничтожая одним взмахом целую танковую роту? У нас в бригаде были экипажи, практически не успевшие ничего сделать, с точки зрения таких счетоводов. Они выполняли приказ, шли в атаку и погибали, порой лишь успев увидеть вспышку дальнобойного орудия, стрелявшего из засады.

Мне приходилось встречать возле Харькова в те мартовские дни на разных участках и десять, и двадцать подбитых немецких танков. Но платили мы за их уничтожение дорогой ценой. Не считая смешанных с землей противотанковых пушек, стояли остовы наших сгоревших машин. Нравится «книжным» патриотам или нет, но сожженные немецкие танки или раздавленные орудия обходились нам жизнями десятков и сотен бойцов. Мы везли на броне смертельно раненных, обгорелых до костей товарищей. Они умирали, или их страдания обрывали осколки и пули.

Манштейн бросил на взятие Харькова все, что имел под руками, умело перебрасывая войска с участка на участок. В небе хозяйничала немецкая авиация. Мы не выходили из боев по два-три дня подряд.

Однажды я заснул, лишь только машина остановилась. Мне дали поспать часа четыре, и я пришел в себя. Вылез из танка и увидел, как Леня Кибалка и Боря Гаврин тащат на плече по снаряду. Оказывается, неподалеку стояла разбитая «тридцатьчетверка». Но снарядов было мало, особенно бронебойных. Патронов тоже не хватало, и мы рылись в траншеях, распаханных снарядами, минами, гусеницами немецких танков. Мы ковырялись среди трупов, разыскивая смятые цинки с патронами, уцелевшие гранаты, еду, бинты, которых нам постоянно не хватало. Мы выгребали подсумки мертвых бойцов, стараясь не смотреть на их лица.

У меня во взводе остались две «тридцатьчетверки». Легкий Т-70 был разбит. Погиб усатый старшина, с которым мы едва успели познакомиться. Коля Ламков уцелел и стал пятым членом экипажа в машине Анастаса Скариди. Младший лейтенант пришел в себя после потрясения первого боя, когда продырявили его танк и убили стрелка-радиста. Дырку забили металлической пробкой, и грек воевал не хуже других.

Мы продолжали попытки прорвать с внешней стороны немецкое кольцо вокруг Харькова. Танков было мало, особенно бедствовали мы без горючего и боеприпасов. Антон Таранец пришел от начальства. Мрачный, осунувшийся, он не скрывал своего мнения, что если не дадут приказа на отход, то бригада не сегодня-завтра будет уничтожена.

– С чем наступать? Ветер броней разгонять. У меня всего шесть противотанковых снарядов. Алексей, бери Скариди и дуйте на разъезд Восьмой километр, – он рас стелил карту и показал место. – Здесь боеприпасы и горючее сгружали. Может, что осталось.

Местность была напичкана наступающими немецкими войсками.

Повсюду, как островки, находились, не получая приказа на отход, артиллерийские батареи и пехотные части, тыловые подразделения. Пока ехали, дважды попали под обстрел. Возле траншеи, вырытой на обочине дороги, нас остановил капитан. Расспросил про обстановку. Узнав, что мы едем на Восьмой километр, попросил взять пяток бойцов.

– Может, и мы чем-нибудь разживемся. У меня к пулеметам всего по три сотни патронов. Глянь, чем воюем!

Мне показали самодельную противотанковую гранату. Обструганную палку с прикрученными проволокой двумя толовыми шашками и ручной гранатой «РГД-42», как взрыватель.

– Эта штука мне по сорок первому знакома, – засмеялся я. – Мы их «чуча-мама» называли. Гусеницу порвет, если удачно бросить.

Увидел я и «максим» с кожухом, плотно замотанным обледеневшим брезентом. Внутри продырявленного кожуха была вода со льдом. Мне объяснили, что при стрельбе лед быстро тает, и приходится держать мелко наколотый лед или воду, смотря по погоде. Капитан мне пришелся по душе. И то, что был побрит, с чистым подворотничком, туго затянутой телогрейкой, с кобурой и планшеткой на ремне. Неподалеку стояли два сгоревших немецких танка Т-3.

– Ваша работа? – спросил я.

– Нет, – покачал он головой. – Батарея «сорокапяток» подбила.

– А сейчас пушки где?

– Разбили фрицы. Но они эти два гроба раздолбали. Один и мы добивали. Бутылками с бензином.

К разъезду добрались благополучно. Обнаружили у насыпи «ЗИС-5» с поврежденным мотором и несколько тыловиков. Ждали, пока водитель и его добровольные помощники отремонтируют машину. На меня смотрели с опаской. Наверное, боялись, что я их погоню в окопы, как это часто случалось с отставшими от своих тыловиками. Полустанок был разбит авиабомбами и артиллерией. Множество воронок, торчавшие обломки рельсов, разбитые и сгоревшие вагоны, платформы. Месиво ломаных, как спички, шпал, остовы грузовиков, пушечные лафеты, множество закопченных снарядных гильз, невзорвавшиеся головки снарядов, клочья брезента… Оглядев несколько более-менее сохранившихся вагонов, я спросил у тыловиков:

– Тут комендант или кто-то ответственный есть?

– Никого нет. Если харчами поживиться решили, то поздно. Пшеницу горелую и ту растащили.

– Харчами и спиртом мы у вас разживемся, – резко ответил я. – Но сначала нам боеприпасы нужны.

– У нас ничего нет, – слишком поспешно ответил лейтенант, видимо, старший среди тыловиков. – А снаряды в ящиках вон на той платформе лежали.

У лейтенанта были добротные яловые сапоги, полушубок с погонами, да и остальная компания была одета по первому сроку. Я увидел, что лейтенант растерян, а в кузове лежат двое раненых. Интендантам тоже досталось, машину продырявили, поэтому и смыться не успели.

– Ладно, пойдем, покажешь, где снаряды и патроны. Захвати с собой своих бездельников. Нечего им тут рот ра зевать. Анастас, ты с Кибалкой дорогу под прицел возьми.

Провозившись с час, мы перенесли на танки сотни две снарядов для «тридцатьчетверок», десяток ящиков сорокапятимиллиметровых снарядов. Нашли патроны в цинках и старые гранаты «РГД-33», которые мы не любили из-за сложности в обращении. Но все же взяли ящиков пять гранат. Пехотинцы, посланные капитаном, набивали боеприпасами вещмешки, связывали цинки обрывками брезента. Радовались:

– Теперь жить можно. Жаль, пожрать и махорки нет. Насчет «пожрать и махорки» я обратился к лейтенан ту, показав на хорошо загруженный «ЗИС». Лейтенант замялся, а один из его помощников сообщил, что последние консервы раздали вчера вечером каким-то танкистам.

– Танкистов «каких-то» не бывает, – веско ответил я. – Найду харчи, отправишься со мной в качестве десантника. О, да у тебя даже автомат имеется! А у меня на восемь десантников всего три «ППШ». Ты, пожалуй, мне пригодишься. С начальством я вопрос решу.

Сержант с автоматом со страхом смотрел на меня и дергал за полушубок лейтенанта. Оказалось, что автомат тыловикам не очень нужен, и мне его отдали вместе с двумя запасными дисками. Порывшись в ящиках и мешках, отыскали еду. Выделили нам двадцать банок консервов, полмешка сухарей, брикеты с пшенной кашей и сколько-то махорки. Кроме этого, спасая помощника, лейтенант вспомнил, что на площадке за будкой обходчика стоят бочки с соляркой и бензином. Заправились под завязку и даже наполнили запасные баки. Из брикетов и тушенки сварили два ведра супа и, обжигаясь, выхлебали его вместе с десантниками и пехотинцами капитана. Оставшиеся харчи бросили в танк, подкормить ребят.

– Повезло тебе, сержант, – смеялся мой новый механик-водитель Федотыч. – У нас десантников нехватка. Ты бы как раз подошел.

Высоко в небе в сторону Харькова шли немецкие двухмоторные «хейнкели». Мы заторопились. Лейтенант и его подчиненные проводили нас с явным облегчением. Тем более что у них уже завелся мотор, и водитель торопливо скреплял проволокой трубки и шланги. Отъезжая, смеялись. Все же боеприпасами и горючим разжились. Сытые. Ну и сглазили свою удачу.

Обратный путь оказался несчастливым. Ехали вроде осторожно, но грохот «тридцатьчетверки» слышно издалека. Вынырнув из-за поворота, вдруг увидели два тупорылых грузовика. Немцы уже отцепили гаубицы. Одну спешно наводили на нас, вторую разворачивали за станины. До них было метров сто с небольшим. Танк Анастаса Скариди рванул вперед и, обгоняя меня, мчался на немецкие гаубицы. Наверное, самолюбивым парнем двигала обида, что его считают трусом. Желание загладить свое вялое поведение в предыдущем бою толкнуло младшего лейтенанта на отчаянный поступок. Он успел выстрелить на ходу. Конечно, промазал, а с трансмиссии уже спрыгивали десантники и пехотинцы с вещмешками, набитыми патронами.

Я слышал треск двух его пулеметов и знал, что сейчас произойдет. Но целиться мне мешала летящая по прямой «тридцатьчетверка» упрямого грека. Я выстрелил в тупой лоб грузовика, с крыши которого частыми вспышками бил пулемет, затем ахнула гаубица. Осколочно-фугасный снаряд, который в спешке загнали в ствол немецкие артиллеристы, весил 15 килограммов. Если бы ударили бронебойным, проткнули и зажгли танк в момент, не оставив в живых никого из экипажа. Но снаряд взорвался рядом со стволом «тридцатьчетверки». Толстая пушечная подушка и лобовая броня под ней выдержали взрыв, хотя пушку снесло начисто, а башню сорвало с погона и развернуло. Иван Федотович Иванов, наш механик, не дожидаясь команды, вылетел на обочину. Я, торопясь, выпустил снаряд, который взорвался метрах в пяти позади гаубицы, но оставшиеся в живых артиллеристы заряжали свою гаубицу. Без надежды, зная, что не успеют. Но заряжали. И позади уже наводила ствол вторая гаубица.

Я ударил бортом, перевернув первую гаубицу, и, влетев на вторую, завяз гусеницами в металле. Механик с руганью дал задний ход. Ствол с дульным тормозом тащился следом. Щит, колеса и станины запрокинулись.

– Из пулемета режь! – крикнул Федотыч.

Я и сам, видя, что цели находятся в мертвом пространстве пушки, высаживал диск, давя на спусковые педали. Двое артиллеристов упали, еще двоих мы догнали. Крики, хруст тел были слышны даже сквозь рев двигателя. Потом мы протаранили грузовик, пытавшийся развернуться. Еще несколько фрицев убегали к кустам. Я не сумел их достать, потому что Леня Кибалка вставлял новый диск. С запозданием выпустил его по кустам и добавил осколочный снаряд.

Самое странное, что грузовик, в который я всадил бронебойный снаряд, тоже удирал с оторванным бортом кузова. Я выстрелил вслед. Водитель вильнул за деревья и помчался прочь. Подоспевшие пехотинцы азартно садили вслед из винтовок, но умелый шофер нас перехитрил. Зато никуда не делись обе гаубицы, исковерканные, сплющенные. Вокруг ворочались несколько тяжелораненых из расчетов. Их постреляли пехотинцы капитана, а мы подлетели к танку Скариди. Сначала вытащили стрелка-радиста. Осколками брони у него была изрешечена голова и верхняя часть туловища. Он уже не дышал. Остальной экипаж был контужен, а младшего лейтенанта сильно ударило о броню и пробило осколками. Изо рта и ушей текла кровь. Скариди, сделав несколько шагов, свалился.

Механик-водитель бормотал что-то невнятное, вытирая кровь из носа. Больше всех был поражен и напуган Коля Ламков, пересевший на обратном пути на трансмиссию танка, так как боевое отделение было забито снарядами. Три дня назад он едва успел выскочить из легкого Т-70, сгоревшего от прямого попадания в лоб, и вот теперь только случайно не попал под гаубичный снаряд. Анастас Скариди умирал. У него была сломана грудная клетка и отбиты легкие. Агония длилась недолго, и веселый грек из Мариуполя, неестественно вытянувшись, умер у нас на глазах. Я, уже привыкший к смертям, с трудом сдерживал дрожь.

Младший лейтенант Скариди подставил свой танк под выстрел гаубицы, фактически прикрывая мой экипаж. Он поступил, с военной точки зрения, сгоряча. Не рассчитал, что немцы успеют выстрелить. Скариди надеялся опередить фрицев, раздавить орудие, но это обернулось смертью двоих человек. В любом случае в смелости Анастасу было не отказать. Хотя экипаж считал по-другому. Надо было вести огонь с места. Танковые пушки гораздо скорострельнее гаубиц с раздельным заряжением. Но на войне всего не рассчитаешь.

Танк, хоть и без пушки, с поврежденной башней, мог двигаться. За рычаги посадили Колю Ламкова. Отвезли пехотинцев на их позицию и вернулись к себе. Командир роты, выслушав меня, скривился, как от зубной боли. Откинув брезент, глянул на трупы.

– Людей плохо обучаем. Сами на смерть нарываются… Хотя парень – герой. Ты, Алексей, грамотный, напиши представление на «Отвагу». А танк отгоните к ремонтникам, пока они еще здесь.

Поговорили с лейтенантом Женей Рогозиным, с кем вместе лежали в госпитале. У него во взводе остался единственный танк, которым он же и командовал. Рогозин пожаловался, что комбат ему достался шальной. Гонит танки, не разбираясь, что ждет впереди. Потери несут огромные. Покурили. Потом подвезли еще снаряды, приехала полевая кухня, и мы впервые за несколько дней наелись досыта. Вместе с пополнением откуда-то пригнали трофейный немецкий танк Т-4, с усиленной броней и щитами, закрывающими борта и верхнюю часть колес. Кресты замазали, нарисовав пятиконечные звезды. Механик испытывал его в низинке, потом сделали несколько выстрелов в сторону немецких укреплений.

– Подходящая машина, – сказал наш комбат Колобов. – Ну, что, Петренко, возьмешь?

– Ни, – упрямо качал головой танкист, видимо оставшийся «безлошадным». – Меня либо немцы прибьют, либо свои. И звезды не помогут. Я уж лучше тогда с пехотой пойду.

Таранец предложил комбату закопать танк поглубже и использовать как неподвижную огневую точку. Благо снарядов хватает. На том и сошлись. Я спросил у ротного, откуда взялся трофей.

– Заблудился. Здесь же хрен поймешь, где ваши, где наши.

– А экипаж?

– Чего экипаж? Нам что, есть куда их девать! Постреляли.

На следующий день, собрав имевшиеся силы, командование предприняло попытку прорвать на нашем участке кольцо вокруг осажденного города, чтобы помочь его защитникам. Это было безнадежное дело. Пехота наступала вяло, а поле и перелески кипели от многочисленных взрывов. Мы прорвались на горящую улицу пригородного поселка. Из обломков кирпичного двухэтажного здания и вырубленного зимой сада били сразу три или четыре противотанковые пушки. Две «тридцатьчетверки» горели, третья, поврежденная, уползала за дом. Уйти ей не дали и тоже подожгли. За нашими танками жались в кучку с полсотни пехотинцев. Остальные отстали. Таранец приказал мне обойти здание слева, а он с двумя оставшимися в роте танками ударит с правого фланга. Я подозвал младшего лейтенанта, командующего пехотинцами.

– Не отставайте! Нам без вас – каюк. И вы без танков пропадете.

Младший лейтенант, белобрысый, в телогрейке, с автоматом «ППШ», согласно кивал.

– Ну, чего ты киваешь? Бегите за мной и не отставай те. Меня там в этой мешанине в упор гранатами закидают. Вышибай пехоту.

– Ты сначала пулеметы подави!

Наконец сговорившись, я двинулся по горящей улице и обошел здание с тыла. Сразу же наткнулся на пулеметное гнездо, разбил его снарядами. Вылетев на секунду из-за угла дома, всадил еще два снаряда в пушечную амбразуру. Со второго этажа захлопало противотанковое ружье. Пехотинцы сбили его огнем из автоматов и винтовок, ворвались в здание. С другой стороны двора стреляли оба наших танка. В доме гремели гранатные взрывы. Потом ахнуло так, что вылетел кусок стены. Наверное, взорвались снаряды. Человек семь немцев спрыгнули из окон прямо у нас за спиной. Мы лихорадочно развернули башню и ударили вслед. Фрицы отступать умели, в кучу не собирались. Осколками срезало двоих, третьего я догнал пулеметной очередью, а остальные исчезли. Из дома выходили пехотинцы, видимо, гарнизон был уничтожен. Сразу послал Бориса за трофеями.

– Бери в первую очередь харчи и спирт. Автоматы и гранаты, если попадутся.

Боря Гаврин за неимением рации считался порученцем по всем вопросам. С едой были перебои, последнюю неделю харчи доставляли через день-два. Надеялись только на себя. Два автомата «ППШ» мы имели, не считая пистолетов и «наганов». Но лишнее оружие и гранаты в условиях уличных боев не помешают. Гаврин принес несколько гранат, два плоских штыка от немецких винтовок и шерстяное одеяло. Пожаловался, что ни еды, ни спирта не нашел. Разве пехоту опередишь! В бою за нами прячутся, а за трофеями – первые.

– Этот дом пехота отбила, – сказал я. – Много там фрицев валяется?

– Штук пятнадцать есть. И наши лежат. Хоронить некому.

Двинулись было дальше. Вдруг танк крутнуло. Механик Федотыч, выскочив, с руганью пинал железо. Оказалось, в горячке нам перебило гусеницу. Она продержалась метров пять и сразу лопнула. В доме были установлены две 75-миллиметровки, третья – замаскирована в окопе среди сваленных деревьев. Все они были разбиты, успев сжечь три наших танка и еще один повредить. Небольшой гарнизон постреляли пехотинцы. На землю под дерево положили шесть трупов наших ребят, человек десять были ранены. Несколько трупов остались в сгоревших танках. Такую немалую цену мы заплатили за уничтоженный опорный пункт и противотанковую батарею.

Экипаж вместе с десантниками торопливо натягивал гусеницу. Глядя на разбитые пушки, невольно казалось, что если мы продвинулись здесь вперед, уничтожили опорный пункт, то и в других местах дела идут успешно. К сожалению, все обстояло не так. Стрельба шла повсюду, даже в тылу. Это был нехороший признак.

Меня подозвал механик-водитель и сообщил, что задето ведущее колесо. Надо его снимать, заново крепить. Работы не меньше чем на час или два. Но командира роты уже торопили по рации. Надо продолжать наступление. Два танка – все, что осталось от роты, – с десантом на броне двинулись дальше. Нам было приказано быстрее заканчивать ремонт и догонять роту. В воздухе висела сплошная пелена копоти. Дом уже горел вовсю. Ветер крутил над крышей языки пламени, в которых сгорали прошлогодние листья, наши и немецкие листовки. Изредка внутри дома взрывались ручные гранаты и трещали в огне патроны, выбрасывая снопы искр. Гремело по-прежнему со всех сторон, а особенно по периметру города. Когда мы закончили ремонт и Федотыч прогнал для пробы танк по двору, ко мне подошел молоденький сержант, раненный в шею.

– Нам что делать, товарищ лейтенант? Меня с санитаром оставили тяжелораненых охранять. Немцы прорвутся, всех побьют.

Я посмотрел на четверых тяжелораненых бойцов, лежавших на шинелях. Те из раненых, кто мог уйти, уже ушли. За этими обещали прислать подводы. Тяжелый снаряд поднял столб земли и камня метрах в сорока от нас. Все невольно присели. Вряд ли этот паренек дождется подводы.

– Может, добросите нас хоть до траншей, – умоляюще смотрел на меня сержант. – Всего пара километров. Десять минут туда и обратно.

– Нет, – покачал я головой. – Если увидят наш танк, идущий в тыл, меня без разговоров шлепнут. Несите раненых вон туда, за деревья. Я кого-нибудь пришлю. Обещаю.

Когда спрыгивал в люк, паренек сквозь шум мотора крикнул, чтобы я не забыл. Судьба! Она идет на войне рядом с каждым человеком. Этот час ремонта, возможно, спас меня и экипаж. Вскоре мы наткнулись на отступающих бойцов. Многие были ранены. Потом отступающих стало больше. По улице бежали десятки людей.

– Куда? – высунулся я из люка.

– В жадницу, – шепеляво отозвался пехотинец с перевязанной челюстью. – Немец со всех сторон прет.

Взорвались подряд три мины, потом еще и еще. Осколок звонко щелкнул о крышку люка. Бойцы бежали, спасаясь от мин, в боковые узкие переулки. Их перехлестывал огонь горящих домов и сараев. Красноармеец, не раздумывая, нырнул в горящий проход, надвинув на глаза шапку. Второй замешкался. Взрыв подбросил и швырнул его на закопченный тающий лед. Мы промчались мимо. «Тридцатьчетверка» стояла посреди улицы без башни и догорала маслянистым, чадным от солярки пламенем. Это был танк нашей роты. Людей вокруг него я не увидел, если не считать сапога, торчавшего из-под башни.

Возле бугра закапывались в землю десятка два бойцов с противотанковыми ружьями. На вопрос, далеко ли немцы, неопределенно махнули руками, показывая в разные стороны. «Тридцатьчетверка» командира роты Антона Таранца стояла у кирпичного амбара, стреляя вдоль улицы и откатываясь после каждого выстрела за амбар. Впереди стояли два наших и один немецкий танк. Все три машины догорали. Снаряд врезался в жестяную крышу амбара. В разные стороны полетели скрученные куски жести, разбитые стропила и мелкий шлак. Мусором засыпало наш танк. Я выскочил и побежал к ротному.

– Леха, кругом мандец! – громко крикнул, видимо оглушенный, старший лейтенант. – Немецкие самоходки из-за каждого угла бьют.

– Куда стрелять?

– Там впереди «артштурм» прижух. Лупит точно в лоб.

– Может, обойти?

Антон с минуту раздумывал, потом крикнул, как глухому:

– Попробуй справа! По параллельной улице. Отсчитай два переулка и на углу хорошо оглядись. Может, в боковину его уделаешь.

На параллельной улице было сравнительно тихо. Бой здесь закончился. Пока ехали, насчитали не меньше полусотни трупов наших бойцов. Возле плетня лежала перевернутая пушка с оторванным колесом. Федотыч шел на средней скорости и по возможности объезжал погибших бойцов. Иногда не получалось, и гусеница накрывала мертвое тело. Слышался ощутимый хруст.

– Чего обижаться? – бормотал механик. – Вам все равно, а нам быстрее надо.

В узкой траншее, прорытой поперек улицы, торчали каски пехотинцев. Здесь укрепились остатки роты. Взводный лейтенант рассказал, что с утра атаковали трижды, пока не убили комбата и комиссара, а в ротах осталось человек по двадцать. Дали приказ держаться на этом рубеже и ждать подкрепления.

– Хорошо, что вы прибыли! Разведка, да?

– Разведка, – ответил я, оглядывая перепачканных сажей и землей молодых солдат.

– Два противотанковых ружья и два ручных пулемета. Долго они не продержатся.

– Здесь где-то стоит в засаде немецкий танк. Как бы глянуть? – спросил я.

– Стоит, сучара, – подтвердил лейтенант. – И бронетранспортер с пулеметами. Скапливаются для атаки. Сам хочешь их уделать?

– Сам.

– А может, своих дождешься?

Я не стал объяснять, что от роты осталось всего два танка, а где наш батальон, толком не знаю. Лейтенант вызвался проводить меня. Проходя мимо убитого бойца, наклонился и выгреб из подсумка несколько обойм. Не поленился передернуть затвор сломанной винтовки и вытряхнул на ладонь патроны. Все это лейтенант делал молча. Дурацких вопросов насчет боеприпасов я не задавал. И так было ясно. Влезли в полуразбитую, но почему-то не сгоревшую хату и с чердака разглядели «артштурм». Плоская буро-зеленая машина стояла в сотне метров от нас. В стороне торчал бронетранспортер и присели на корточках немецкие пехотинцы. Минометчики, приспособив свою трубу в воронке, выпускали по две-три мины.

– Там за поваленным плетнем – окоп, – шептал мне на ухо лейтенант. – Пулеметчики переулок караулят. Сволочи, наших подстерегли и человек двенадцать с ходу уложили. Может, заодно их на гусеницы намотаешь?

– Намотаю, – пообещал я. – Ты мне человек пять с собой дашь?

– Дам.

– Давно воюешь?

– С декабря, – ответил лейтенант. – В феврале освобождали Харьков, а спустя месяц опять отдаем. Черт-те что! В полку всю артиллерию повыбили. Хорошо, если пара батарей осталась. У нас в батальоне одни противотанковые ружья. Зато гранат хватает и бутылок с зажигательной смесью.

Мне нравился этот парень, который даже в такой тяжелой обстановке не терял присутствия духа и собирался драться с танками гранатами и дурацкими бутылками, от которых сгорало больше наших бойцов, чем немецких машин. Немцы, наступая, обстреливали все траншеи. Когда возвращались назад, встретили цепочку раненых. Они брели, прижимаясь к плетню. Санитар попросил табачку. Я высыпал две трети своей махорки. Пока раненые сворачивали самокрутки, а лейтенант собирал у них гранаты, я узнал, что немцы прут дуром. Форма обычная, а на петлицах значки «СС». Здоровые, мордастые и стреляют разрывными пулями. В знак доказательства один из раненых показал перевязанную ладонь с обрубками пальцев.