Штурмовая группа. Взять Берлин!

– Не надо. Пусть шагают в свою Россию. Там, кроме развалин, ничего не осталось.

– Может, развлечемся с их женщинами?

– Времени нет. Да они худые, словно селедки. Какое удовольствие?

Беженцы за годы неволи научились понимать немецкий язык. Напряженно со страхом ждали, что будет дальше. Молодой немчонок порылся в их вещах, забрал консервы и пнул одного из мужчин.

– Убирайтесь, пока не передумали.

Об этом случае старший из беженцев предпочел умолчать. Даже свои смотрят с недоверием. Кому жаловаться?

Когда колонна тронулась, Петр Шевченко помахал им рукой:

– Счастливо добраться!

А Ольхов, помолчав, обронил с досадой:

– Не по-человечески мы себя вели. Люди обрадовались, освободителей встретили, а мы им допрос устроили.

– Конечно, – поддержал командира Малкин. – Их насильно угнали, а мы привязываемся.

Парторгу никто не ответил, а через пару часов штурмовая группа вступила в бой.

Это были развалины замка или небольшой крепости на склоне горы справа от дороги. Хотя и спешили, но капитан Ольхов по своей привычке на рожон не лез. Два мотоцикла разведки остановились, не доезжая метров сто до сваленных поперек дороги нескольких сосен.

Бронетранспортер Савелия Грача, двигавшийся следом, дал одну-другую пулеметную очередь. Выстрелов в ответ не прозвучало, но никто уже не сомневался, что здесь узел сопротивления, а из-за каменной стены за русской колонной наблюдают, ждут ее приближения.

– Умеют места выбирать, – чертыхнулся младший лейтенант Шевченко. – Завал наверняка заминирован, и по обочинам мин понатыкано.

Осмотрели объездную, слабо накатанную колею. Она петляла по склону, уходя в густой лес. Там тем более технику в упор сожгут. Капитан связался с дивизией, доложил обстановку.

Командир дивизии понял из доклада, что штурмовой группой здесь мало что сделаешь. Ну растащат завал, двинутся дальше и тут же попадут под огонь.

В другой ситуации полковник наверняка бы посоветовал не лезть напролом, провести разведку, возможно, послал бы подмогу. Но комдив был раздражен бесконечными задержками, считай, на последнем отрезке пути. То шоссе затопило, то развалины какой-то крепости и перекрытая дорога. Поэтому он отреагировал зло и несправедливо:

– Может, хватит волынку тянуть? Другие корпуса уже на подходах к Берлину, а ты плетешься, как коровий хвост. За сто километров марша один танк потерял. Здорово воюешь!

– Один танк и сорок человек личного состава…

– Не перебивай! У тебя две «тридцатьчетверки» и три самоходно-артиллерийских установки. Людей тоже хватает. Действуй! Для того и назначен командовать штурмовой группой. О результатах доложишь через два часа. Понял?

– Так точно.

Крепостная стена была так себе, полуразрушенная. Ее хорошо поколотили пушечными ядрами еще лет двести назад. Но каменная сторожевая башня нависала над склоном и дорогой угрожающе, и вести из нее огонь было очень удобно.

Тем временем наблюдатели высмотрели стволы нескольких противотанковых пушек и боевое охранение у дороги.

– Мешок, – оторвавшись от бинокля, подвел итог Петр Шевченко. – Ну расчистим мы дорогу. А что дальше?

– Расстреляют и танки и самоходки снарядами в борт, – мрачно заметил обычно рвавшийся вперед старший лейтенант Антипов. – У «СУ-76» боковая броня толщиной с палец, да и у «тридцатьчетверок» всего сорок пять миллиметров.

Антипов был прав. Уныло поглядывал на ущелье и узкую дорогу старшина Калинчук. Командир дивизии был не из тех, кто посылал полки напролом, не считаясь с потерями. Но чем ближе к Берлину, тем суетливее и настырнее становятся большие начальники.

Ни для кого не секрет, что Верховный поощряет негласное соревнование между командующими фронтами Жуковым, Рокоссовским и Коневым, которые наступают на Берлин. Кто первым возьмет столицу Германии, тому и самый большой почет. Маршалом победы может быть только один из них.

Да и неизвестно, что ждать от американцев, поэтому рвутся вперед, не считаясь с потерями корпуса и дивизии всех трех фронтов. А штурмовые группы и батальоны для того и созданы, чтобы прокладывать дорогу главным силам.

Ольхов курил, задумчиво глядя на лесистые склоны и обвалившиеся зубцы крепостной стены. И еще эта квадратная башня с узкими бойницами. Чьи-то глаза наблюдают за небольшой русской колонной. Ждут, что полезут как всегда напролом.

А в этом мешке не то что штурмовую группу а целый полк перемелют. И обойти нельзя. Если Ольхов со своими людьми и несколькими машинами обходными путями смогут обойти крепость, то дивизия, танки, масса пехоты и следом идущие войска никак не смогут миновать узкое место.

Что можно придумать в этой ситуации? Обойти с фланга, как мост на речке Пиница, и ударить в спину?

Сил маловато. Ну наберет он человек девяносто пехотинцев, разведчиков, саперов. Рассеются они в этом лесу, погибнут в стычках и встречных боях с передовыми постами. Горы и лес для нас незнакомые, а немцы как дома себя чувствуют.

Взгляд Ольхова снова остановился на сторожевой башне. Сложена из плотно пригнанных камней лет двести, а может, и все четыреста назад. Стены толщиной метра два и высота метров двенадцать.

– Пожалуй, пятнадцать будет, – проговорил за спиной Ольхова сапер Шевченко. – Самое выгодное место для ведения огня. С нее и немецкие позиции хорошо видны.

Уловив что-то в глазах хорошо повоевавшего сапера, Василий приказал сержанту Шугаеву:

– Иван, возьми помощника и хорошо понаблюдай за укреплениями и башней. Всем остальным замаскироваться. На открытые места не вылезать. Шевченко, Антипов, и ты, Савелий, отойдем в сторону, обсудим, как и что.

За ними шагнул было парторг Малкин, но Ольхов молча показал ему на лес и крепостную стену:

– Наблюдай тоже, Яков. У тебя же бинокль. Потом доложишь, что увидел.

– Есть наблюдать.

Обиженный, лейтенант пристроился возле сосны и приник к биноклю.

Положение складывалось невеселое. Подразделения, подобные группе капитана Ольхова, создавались в период активного наступления войск. Как правило, главной задачей их была мобильная разведка. Проверить будущий путь движения дивизии, бригады, возможно корпуса. Определить силы противника и передать сообщение по рации.

Но, усилив многие из таких групп бронетехникой, минометами, их стали все чаще использовать в роли групп прорыва, штурмующих с ходу небольшие узлы обороны, для захвата мостов и переправ. Это позволяло не задерживаться основным силам возле какой-то укрепленной точки и с маху переправиться через захваченный мост.

Но в данном случае группе Ольхова, назови ее хоть трижды штурмовой, поставили явно непосильную задачу. Капитан, как и его подчиненные, понимали, что две сотни человек с несколькими танками, самоходками и бронетранспортерами будут уничтожены за считаные часы. При этом исключалась свобода маневра.

Надо было пройти, прорваться именно по этой дороге. Такое положение напоминало пресловутую «разведку боем», когда роту или батальон кидали в наступление на заведомо превосходящие силы. Рота или батальон поднимались, шли в наступление и почти целиком гибли.

Зато ценой десятков и сотен жизней выявлялись огневые точки немцев, которые было уже легче уничтожить. Получив приказ о разведке боем, комбаты могли только скрипеть зубами от бессильной злости. Первые годы войны этот тактический прием, неизвестно кем выдуманный, применялся очень часто.

Не хватало самолетов-разведчиков, средств наблюдения, бронетехники. Зато всегда имелась людская масса, которую можно было использовать, не считаясь с потерями. Зная о заведомо губительном наступлении, бойцы простреливали себе руки, дезертировали. Все равно, конец один!

Но ведь сейчас апрель сорок пятого, к чему возвращаться к старому? Ольхов перебрасывался со своими помощниками мало что значащими фразами, выслушивал предложения и рассеянно кивал в ответ.

– … растащить ночью завал, снять мины и рвануть вперед. Огонь из всех стволов, ни секунды задержки. Мне кажется, прорваться можно.

Это рубил воздух ладонью старший лейтенант Антипов, вызывающе оглядывая остальных.

– У тебя девять или десять танков? Что-то я подзабыл, – подковырнул его Петр Шевченко.

– А то ты не знаешь. Всего два. Но имеются еще три самоходки, бронетранспортеры…

– Ты за мои «сушки» не расписывайся, – перебил Антипова молчаливый лейтенант Юрий Милушкин. – У самоходок бортовая броня всего полтора сантиметра. Сильно она защитит? Да еще брезент сверху.

Мелкий ростом, с залысиной, несмотря на свои двадцать три года, Милушкин редко влезал в споры или рассуждения. Он был полной противоположностью танкисту Антипову. Держался особняком, больше общался со своими экипажами, которые, судя по всему, его уважали. За рассудительность, нежелание идти на поводу, когда приказ не продуман и обречен на провал.

– В самое фашистское логово забрались, – продолжал Борис Антипов. – Здесь без риска не повоюешь.

Фраза была пустая, ничего не значащая, и Милушкин отвернулся, не желая продолжать пустой, по его мнению, спор.

– Ну, а ты чего бы предложил, Юрий Владимирович? – обратился к нему Ольхов.

Вместо ответа маленький самоходчик пригладил лысеющую верхушку и кивнул на каменную башню:

– Торчит, гадина, как штырь в одном месте. С нее вся немецкая оборона как на ладони.

– Продолжай, Юрий.

Уловив мысль командира самоходчиков, беспокойно заерзал Савелий Грач:

– Если башню оседлать…

– Так тебя к ней и подпустят!

– К ней лес и кустарник вплотную подходят, – рассудительно заметил Петр Шевченко. – В темноте можно рискнуть.

– На Пинице получилось, почему бы и здесь и не попробовать?

Не спеша, пункт за пунктом обсудили родившийся план. Рискованный сверх всякой меры. Но если ситуация с лобовой атакой безнадежная, то можно ухватиться и за соломинку.

С наступлением темноты небольшой группой захватить башню. Поднять наверх оба имевшихся миномета, штуки четыре «Дегтяревых» и обрушить огонь сверху на немецкие позиции.

К тому времени вернулись разведчики и доложили, что разглядели в укреплениях четыре пушки, несколько минометов, пулеметные гнезда. Все это укрыто среди камней или в норах, выдолбленных в стене.

– Снизу вверх, то бишь с дороги, их трудно достать, – докладывал Иван Шугаев. – Зенитную установку еще вычислили. Четырехствольная, калибр, наверное, 20 миллиметров.

Ольхов рассматривал накорябанный на клочке бумаги план укреплений.

– А про башню что скажешь?

– Особняком стоит. Пулеметы там, два или три. На верхней площадке, кажись, пушка установлена, возможно, две. Может, и минометы имеются, только не увидишь их.

– Подходы к башне не заминированы?

– Не похоже. А на обочине дороги мины понатыканы. Патрули только по дороге или по склонам передвигаются.

Когда подвели итоги наблюдений, Ольхов изложил план:

– Савелий, возьмешь человек пятнадцать и убираешь посты у башни. Вторая группа присоединяется к тебе, и вы захватываете башню. Сверху ведете огонь по немецким позициям. Петр Шевченко с саперами разминирует и растаскивает завал. Если фрицы откроют огонь, танки и самоходки тебя прикроют. Затем вся бронетехника с десантом устремляется вперед. Главное, проскочить без остановки этот коридор между холмами, а дальше у вас уже будет свобода для маневра. Пехота начинает штурм с западной стороны.

– Гладко было на бумаге, – невесело усмехнулся Савелий Грач, – да забыли про овраги. Впрочем, другого выхода, пожалуй, и нет.

Через некоторое время пришел вызов из дивизии. На этот раз на связи был начальник штаба, вежливый, старого склада подполковник. Говорил он тихо, постоянно вставлял кодированные слова. Конспирация!

Узнав, что детали штурма уже обсуждены, уточнил время. Не зная, насколько точно немецкими специалистами перехватываются переговоры по рации, Ольхов коротко ответил:

– Скоро, товарищ второй.

– Конкретнее нельзя? – настаивал вежливый начштаба.

– Нельзя! – выкрикнул, теряя терпение, Ольхов. – Оставьте фрицам хоть что-нибудь для раздумья. Они и так обо всем догадываются. Ждут не дождутся, когда мы в их мешок залезем.

– Не надо так мрачно. Почему мешок?

Василий бросил трубку и заковыристо выругался.

Ординарец Антюфеев понимающе кивнул:

– Может, сто граммов, Василий Николаевич? И перекусите немного.

Выпив из кружки разбавленного спирта, Ольхов нехотя пожевал хлеба с тушенкой. Спросил, глядя в сторону:

– Как настроение у людей?

– Лучше некуда. И хуже тоже. В общем, на нуле. Здесь полк с тяжелыми гаубицами нужен, чтобы укрепления как следует встряхнуть. Сунемся мы с нашими малыми силами – как куропаток всех перебьют.

– Поэтому будем сначала башню брать. С нее прорыв поддержим.

– Башня… она как скала торчит. А если не возьмем?

– Знаешь, Николай, – вконец разозлился Ольхов. – Спасибо за сто граммов, но помолчи и дай мне отдохнуть.

Ординарец вздохнул и грустно покачал головой:

– Эх, Василий Николаевич. Не верю я, что до победы доживу. Берлин уже на горизонте, а тут этот проклятый замок-ловушка. Ешьте вы тушенку, а я автомат вам почищу и смажу. Небось опять в гущу полезете?

– Куда-нибудь полезу. Да не кисни ты, Николай. Бывали и хуже переделки. Выкарабкаемся.

– Всем бы такую уверенность. А то некоторые уже письма прощальные домой пишут.

– Ну и зря. Только жен и матерей тревожить. Ты хоть этой дурью не майся.

Ординарец ничего не ответил. В удачный исход ночного боя он верил мало.

Савелий Грач был ровесником Василия Ольхова. Двадцать шесть стукнуло в марте. Оба родились в тысяча девятьсот девятнадцатом году. Тогда людей гораздо больше умирало, чем рождалось. Гражданская война, голодуха, тиф.

Савелия жизнь крепко потрепала, впрочем, как и все то поколение. Едва не помер в двадцать первом году, когда в Поволжье начался невиданный до того мор. Неурожай, не засеянные после войны поля, вспыхнувший с новой силой тиф уносили людей сотнями тысяч.

Савелия спасло то, что мать, красивая и решительная женщина, пошла в помощницы (да и в любовницы) к хозяину мельницы. Хлеб ценился дороже всего. Отдавали за пакет муки семейные драгоценности, золото, последние сапоги.

Мельник раздулся от такой жизни, как паук. Возле него выжила мать Савелия и сестренка со старшим братом Иваном. Только удачи это золото да ценности мельнику не принесли. Заезжая банда перетрясла мельницу, дом и все амбары снизу доверху.

Убили мельника, его старую жену и мать Савелия. Детей пощадили. Выросли все трое в разных приютах. Иван, старший, когда пошел работать, забрал к себе сестренку Таню и сопливого еще Савку. Считай, поднял на ноги.

Савелий с четырнадцати лет работал в Сталинградском порту. Вначале мальцом на побегушках, а спустя года полтора был принят в бригаду грузчиков. Грузили и разгружали все подряд, но особенно тяжелой была разгрузка мешков с мукой и солью.

Чувалы весили четыре пуда, почти шестьдесят пять килограммов. Когда взвалили на плечи первый раз такую тяжесть, Савелия повело в одну-другую сторону, но выдержал день до вечера.

Вечером сводило руки и поясницу от боли. Бригадная стряпуха Даша натерла его какой-то мазью, оставила ночевать в сторожке. Среди ночи Савелий проснулся, покосился на спящую женщину и, сглотнув от возбуждения слюну полез к ней.

– Ты чего! – вскинулась было Даша, баба старше его лет на семь, но шум поднимать не стала. Поупиралась для порядка и, охнув, обмякла. В бригаде с ней почти все спали.

Забыв про больные кости, тискал, ласкал стонущую подругу. Так и не заснул больше, не дав поспать и Даше. Но утром присоединился к бригаде, бодрый, уверенный в себе.

– Что, Дашка сил прибавила? – ржали грузчики. – Мы думали, пластом валяться будешь, а ты как огурчик.

Привык к тяжелой работе. Платили так себе, но хозяева прибавляли за старание рубль-другой. Выделяли харчи на обед, особенно когда требовалось что-то срочно загрузить-выгрузить.

Года за два плечи и руки обросли жесткими крепкими мышцами. Походка стала, как у всех грузчиков, враскачку, увалистая. Кисти рук сделались тяжелые и цепкие, способные удержать любую тяжесть.

В тридцать восьмом, когда подоспело время призыва в армию, Савелия вызвали на военную медкомиссию, но признали к службе негодным – был искривлен позвоночник и плоховато видел левый глаз.

– Это я-то негодный? – удивился Грач. – Поднял одной рукой тяжеленные напольные весы, на которых взвешивали новобранцев, подержал и медленно опустил на пол. – Вы динамометр гляньте, больше меня никто не выжал.

– Ладно, иди, – отмахнулся от него военком. – Через год посмотрим.

Но спустя год Савелий Грач уже ходил по Волге и Каспию матросом на старом пароходе с диковинным названием «Пролетарский народный герой товарищ Камо». Легко женился и легко развелся, потому что жена загуляла, не выдержав его долгих плаваний.

В армию Савелия забрали осенью сорок второго. Время было такое, что на глаз и кривой позвоночник внимания уже не обращали. Вначале служил в пехоте, а вскоре взяли в разведку.

Набрался опыта, окончил трехмесячные курсы младших лейтенантов. Был дважды ранен, а за смелость и умелые вылазки во вражеский тыл имел орден и две медали.

Погиб на Карельском перешейке старший брат Иван и завалило бомбами в Сталинграде сестру Таню вместе с грудной дочкой. Один остался Савелий Грач на белом свете. Вернее, вдвоем со своей злостью к немцам и умением бывалого разведчика. Опасного, верткого, умеющего бесшумно преодолеть любую преграду.

Однажды в поиске двое напарников были ранены на нейтралке, и Савелий отправил их обратно.

– Сам справлюсь.

В одиночку много не навоюешь. Но столько ненависти накопилось в нем (про силу и говорить нечего), что полез к черту в зубы без прикрытия. Был уверен, что свернет любому шею.

Скользнув бесшумной тенью в траншею, задушил часового и осторожно уложил тело в нишу. Рядовой пехотинец, как «язык», мало чего стоит. Надо искать офицера.

С офицером не получилось. Подстерег фельдфебеля с помощником, обходившего посты. Помощнику вогнал под ребра финку а фельдфебеля, слегка придушив, дотащил к своим.

Добычу в штабе оценили. Фельдфебель героем не прикидывался и выложил немало интересного, спасая свою жизнь. Знал, что молчанка закончится выстрелом в затылок, а перед этим печенки отобьют, выколачивая сведения.

Поэтому и поставили Грача взводным в роту дивизионной разведки, несмотря на малое образование и подслеповатый левый глаз. Зато правым за двоих видел.

У основания башни стоял в каменном окопе крупнокалиберный пулемет на треноге. Возле него сидел дежурный стрелок. Не спал, смотрел внимательно на дорогу, противоположный склон, а временами на звездное небо. Вполне можно было ожидать русских парашютистов. С земли эти укрепления трудновато взять.

Неподалеку медленно прохаживался часовой. Уже в возрасте, под сорок. О парашютистах он не думал, а узел обороны не казался ему таким уж неприступным. Сунутся русские, получат по рылу, оставив как всегда горящие танки и кучу трупов, а затем подтянут тяжелые гаубицы.

Будут долбить без устали. Снарядов у них теперь хватает. Покажется мало, забросают сверху бомбами. Растечется горящий фосфор, выжигая все живое среди развалин – приходи и бери голыми руками. Разве какая-то старая крепость остановит русских?

Но больше всего ефрейтор-часовой переживал за семью. Две дочери семнадцати и девятнадцати лет.

Русские мимо них не пройдут, прячь не прячь. Азиаты, звери… пощады не жди. Сам ефрейтор как-то подзабыл то, что происходило в России.

И девок хватали, тащили, отпихивая прикладом матерей. Когда одна из мамаш вцепилась ногтями в приятеля ефрейтора, тот возмутился и выстрелил ей в живот. Когда уходили, она еще шевелилась. А дочь, пытаясь остановить кровь, грозила им маленьким кулачком и обещала, что Красная Армия за все отомстит.

Поразмышляли и добили бабку, заодно застрелив и дочь. Начальство не любило такие вещи, вот и избавились от свидетелей. Но это мелочь. Эсэсовцы евреев в каждом городке сотнями отлавливали и стреляли в карьерах, где земля помягче. Пока сто или триста человек закопаешь, целая морока.

Ефрейтору послышался шорох. Он замер, снял с плеча карабин и обернулся. От каменной стены башни отделилась тень, и одним прыжком накрыло его. Кортик, доставшийся Савелию в Крыму от румынского офицера, вошел постовому в солнечное сплетение. Смертельный удар, который сразу перехватывает дыхание и пронзает брюшную аорту. Только ударить надо точно. А точности в таких делах Савелий уже давно научился.

Осторожно, чтобы не брякнуть оружием, опустил грузное тело ефрейтора на каменные плиты. Помощник лейтенанта, младший сержант, бежал к пулемету. Здесь шума получилось немного побольше. Зенитчик встрепенулся, крутнул пулеметный СТВОЛ:

– Кто здесь? – и с запозданием, не слишком громко, выкрикнул: – Пароль!

Немцу недавно исполнилось восемнадцать. Сообразить он ничего не успел. Надежной защитой казался ему хорошо смазанный «машингевер» калибра 13 миллиметров, послушный и легкий на развороте.

Младший сержант Степан Банников, воевавший с весны прошлого года, дело свое тоже знал. Пробитое ножом тело сползало с сиденья, продолжая цепляться за пулеметную рукоятку. Разведчики по одному ныряли в темный проход башни. Пахло плесенью и остывшими углями.

На втором этаже тишину прорезала автоматная очередь. Наблюдатель на площадке, услышав быстрые шаги, среагировал мгновенно. Пробитый несколькими пулями разведчик еще не успел упасть, а постовой уже кричал: «Аларм! Тревога!» Хоть и забыл сгоряча включить сирену, но шум поднял.

Однако время было упущено. Тревогу надо было поднимать, пока отделение разведки еще не ворвалось внутрь. Теперь пружина стремительно раскручивалась не в пользу гарнизона старой каменной башни.

Ответной очередью из «ППШ» отшатнуло к стене, пробило в нескольких местах тело бдительного часового. У старого пулемета «МГ-08» дежурил лишь один солдат, который тоже был сразу убит.

Солдаты, свободные от дежурства, спали в обширном помещении на третьем этаже. Деревянные нары, матрацы, длинный стол, еще один пулемет у занавешенного окна. Тусклый фонарь осветил вскочивших, еще ничего не успевших понять воинов вермахта. Большинство из них были молодые парни семнадцати-восемнадцати лет.

Некоторые схватились за оружие, другие метнулись по лестнице наверх, кто-то поднял руки. Они разделили одну судьбу. Автоматные очереди настигали их во всех углах мрачного каменного помещения с узкими окнами-бойницами и печью – камином у дальней стены.

Степан Банников и двое бойцов кинулись вверх по крутой лестнице. На четвертом этаже их встретили выстрелы. Один из разведчиков упал у входа. Банников и его напарник успели отшатнуться. Посылали очереди наугад, выставив стволы автоматов.

– Гранатами глуши! – крикнул подоспевший Савелий Грач и первый швырнул «лимонку».

Взрывы отдавались двойным грохотом, сыпалась каменная крошка, а взрывная волна вышибала клочья дыма. Сгоряча швырнули полдесятка гранат. Когда ворвались, в низкой комнате с широкой верандой живых уже никого не осталось.

Лежали три-четыре тела, изорванные осколками. Кто-то успел выскочить на смотровую площадку башни. Ворвались следом. Фельдфебель в расстегнутом кителе стрелял от живота из автомата. Младшего сержанта Банникова перехлестнуло через грудь, он скатился по крутым ступеням вниз.

Но для остатков гарнизона это уже была агония. Иван Шугаев с руганью швырнул в широкий квадратный люк «лимонку». Едва успел отшатнуться от пуль, крошивших стену и ступени. Еще одну гранату бросил Савелий Грач.

Ворвались на площадку, и сразу подуло в лицо холодным сырым ветром. Два убитых осколками немецких солдата, раненый фельдфебель, сидевший на каменных плитах. Здесь, на высоте, было светлее, или так казалось. Савелий перехватил наполненный болью и безнадежностью взгляд старого вояки, зажимающего разорванный бок. Темные волосы прилипли прядями к мокрому лицу, он шевельнул губами, может, просил о помощи.

Иван Шугаев выстрелил ему в грудь и пнул обмякшее тело:

– Паскуда фашистская! Степку Банникова наповал.

Не сдерживая злости, прошил очередью еще одно тело – показалось, что немец жив. Быстро осмотрели площадку. Отшлифованные ветром массивные каменные зубцы, а между ними бойницы.

У бойницы, которая пошире, стояла 75-миллиметровая горная пушка на станине, закрепленной штырями. Посреди площадки был установлен на треноге крупнокалиберный пулемет с зенитным прицелом. Осколки гранат согнули прицел и продырявили коробку с лентой.

– Пушку переставляем в сторону укреплений, – командовал Грач. – Пулемет туда же.

Пыхтя, перетащили компактное, но довольно тяжелое орудие, весом семьсот килограммов, ящики со снарядами. Минометчики втащили на площадку разобранный на части «самовар», тоже искали место. Савелий оглядел площадку, заполненную людьми: