Есть жуков и причинять добро

Но когда их сопровождающий велел следовать на выход, Кьярваль намеренно-случайно оказался последним в образовавшейся цепочке. Как только Марс скрылся за дверью, ученый прильнул к витражу и лизнул ближайшую оранжевую дольку. Вкусовые рецепторы окатило сладкой слюной с апельсиновым вкусом. Кьярваль сдался и вышел за остальными.

– Надеюсь, вы выбрали подол одеяния Юноны? – невозмутимо поинтересовался Фабио. – Он пользуется наибольшей популярностью у недоверчивых гостей, и для восстановления мы всегда храним небольшую емкость с белой карамелью в растопленном виде. Но вы можете не переживать, это обычное дело.

Кьярваля кольнул стыд. Ученый пребывал в уверенности, что Фабио увлечен рассказыванием и ничего не заметит.

– О нет, я выбрал апельсиновую, – выдавил он.

Калле похлопал брата по плечу.

Компания зашла в «холодную» половину второго этажа. Здесь несколько юношей и девушек вырезали подробности карамельных фигурок, делая их детальными и реалистичными. Отдельные пряди на хвостах лошадей, носы, глаза, раскрашивали одежду на крохотных сахарных человечках. В помещении стоял скрежет и царапанье лезвий о затвердевшую карамель. Безликие сладкие существа выходили из-под рук подмастерьев почти живыми. Доводились до блеска прозрачные миниатюрные конусы с заключенными в них яблоневыми бутонами.

Марс и Кьярваль подошли к девочке, на вид лет тринадцати, чья организация работы коренным образом отличалась от остальных. Острые плечи проступали через белую хлопковую ткань платья. Друзья, не сговариваясь, наблюдали за ней около минуты, и со спины оба заключили, что мастерица замерла в одном положении, не разглядеть даже дыхательных движений. Сидела она, устремив глаза вниз, перед крупной, зафиксированной на вертикальной стойке, лупой. Подойдя ближе, они заметили, что девочка одной рукой ежесекундно совершает короткие движения, прикасаясь маленькой кисточкой из одной-двух шерстинок к кусочку сахара, зажатому пинцетом в другой руке. Над глазами, скрывая брови, нависал картонный козырек.

Лапки пинцета почти полностью скрывали странную крошку сахара размером с четверть ногтя мизинца. Но заглянув девочке через плечо и увидев увеличенное раза в три изображение в лупе, Кьярваль обомлел. Девочка перышко за перышком давала идентичность микроскопическому снегирю. Справа от нее лежали четыре раскрашенные фигурки в корзинке, выложенной ватой, а рядом – ходовая лупа с ручкой. Забыв спросить разрешения, Кьярваль приблизил оптический увеличитель к ярким точкам в корзине. На белых облачках ваты покоились три цапли на тонких сахарных ногах, упиравшихся в соломенные гнезда и одному богу известно как не ломавшихся. Обособленно от них чернела ворона с расправленными крыльями, прорисованными глазами, клювом, острыми коготками на лапах.

Кьярваль чуть сдвинулся в сторону, продолжая держать лупу. Когда мальчик рассмотрел результат ювелирной работы, Кьярваль от избытка чувств осел на колени прямо на пол, рядом с креслом девочки. Та до сего момента будто и не замечала посторонних движений и шорохов под рукой, но через несколько секунд она опустила пинцет и кисточку. Это действие сопроводило заметное углубление ее дыхания, грудная клетка худенького ангела заходила вверх-вниз. Первым делом она отвернулась от скопившейся позади Марса и Кьярваля всей остальной компании. На затылке ее колыхнулся тонкий длинный хвост темно-русых волос, выступившие во время работы крупные вены на шее вернулись в отведенные им места.

Девочка сделала глоток воды из граненого стакана с болтавшимся на дне ломтем лимона. А после провела по усеянному капельками лбу кусочком ткани и сняла козырек, потемневший от влаги на прилежащей к коже области. В помещении, продуваемом сквозняками, совсем не было жарко. Но Кьярваль совершенно забыл о примеси крови полурыб в своих артериях и мучительном ознобе. Наконец, она развернулась с приветливой улыбкой, и глазам девочки предстало комичное зрелище: шесть пар загипнотизировано смотрящих на нее глаз. Но художница не рассмеялась.

– Добро пожаловать! Мое имя – Джун, – и ко всем по очереди обратилась с протянутой ладонью. Рукопожатие ее оказалось очень крепким, хотя все путники почувствовали каждую косточку обтянутой кожей кисти.

Друзья поприветствовали Джун и представились.

– А вы тоже подмастерье Эдвиже? – поинтересовалась Уна.

– Не совсем, хотя периодически стараюсь поучиться у нее, она для меня кумир в не меньшей степени, чем для своих последователей. Но мой цех не менее горяч, несмотря на отсутствие огня поблизости.

– А почему вы орудовали кисточкой с постоянными паузами? – лицо Линн впервые за последнее время расправилось и засияло.

– Загвоздка в моей работе заключается в сердце. Из-за своего телосложения я слышу его биение куда отчетливее, чем другие люди. В детстве я стала разрисовывать сахарные статуэтки, не такие маленькие, как эти, но тогда они были для меня пределом возможностей. А когда цель для кисточки очень мелкая, сердцебиение начинает заметно сотрясать все тело, мешая попасть в намеченную точку. В этот момент ты знакомишься со своим пульсом, и он больше не уходит. В обыденной жизни нам не нужно совершать движения с точностью до одной десятой миллиметра, а потому сердечные колебания остаются незаметным сопровождением всех действий. Я же поначалу приходила в бешенство от клякс, топя неудавшихся зверей в кипящем чае. А после заметила, что если делать мазки в паузы между ударами, задается четкий ритм работы, благодаря чему ошибки минимизируются. Перья, выведенные таким способом, получаются особенно реалистичными, именно поэтому я и стала специализироваться на птицах. Разнообразие их форм и окрасов не дает заскучать и расслабиться. А привыкнув к постоянному «музыкальному» сопровождению, научилась спать на животе, что раньше не давалось из-за бьющего в простынь бугорка. Так и обернула главную головную боль себе на пользу.

Джун закончила, но компания продолжала молчать.

– Ах, наверное, я увлеклась, но об этом деле могу говорить бесконечно, – смутилась девочка, приложив подушечки длинных пальцев на круглые щеки.

– Нет, нет, мы просто растерялись. Никогда не встречал подобной тонкой работы, – заверил ее Кьярваль.

– Во сколько лет вы начали этим заниматься? – Хана присела на полу рядом с Кьярвалем.

– Сложно сказать, мой процесс обучения тек очень постепенно. К таким миниатюрам я пришла около года назад. Впервые отец подарил мне выструганного им зайца размером с голову в четыре года, и я размалевала его двумя цветами краски, оставшейся после освежения дома. После дорогой родитель сказал, что я так увлеченно, с высунутым чуть не до земли языком вырисовывала фигурку, что он стал регулярно изготавливать для меня новых животных. Те монстры музейной важности с потекшими до кончиков лап черными глазами до сих пор стоят на каминной полке, настояли родители. Лучше ночью не спускаться на первый этаж, – Джун с улыбкой закатила глаза, а слушатели рассмеялись. Она была такой плавной, такой кошачьей, в совершенстве владеющей каждой клеточкой тела. – После отец стал выпиливать все более мелкие фигуры. Сложность возрастала синхронно с умением, благодаря чему во мне теплился постоянный азарт. А затем я познакомилась с Эдвиже и ее домом сахарных чудес. Выяснилось, что расписывать карамельные фигуры куда сложнее, чем деревянные, зато результат выходит не в пример интереснее. Учитывая нынешние масштабы, для меня это занятие до сих пор постоянный вызов, то глаза оплывут, то сольются перья. Так что если вы позволите, я продолжу.

– Большое спасибо за рассказ, – улыбнулся Марс. Он как никто понял Джун. И не из-за своей способности, а благодаря неочевидному сходству в их занятиях.

Кьярваль часто и нервно поглядывал на Уну. Девушка сначала задумчиво слушала Джун, а затем не могла боковым зрением не заметить мечущих в нее искры взглядов ученого. Нужные слова пришли к нему неожиданно, в самый неудобный момент, как это всегда и бывает. Уже после выхода из волшебного дома, в пути, отстав от остальных, он поведает ей свои мысли. Когда самая прекрасная девушка, встречавшаяся ему в жизни, вывернула душу, поделившись сокровенной болью, он не смог сказать того, что хотел. От этого Кьярваля разрывала досада и злость на самого себя. Наконец же то, что понял интуитивно, он смог облечь в слова. Ученый импульсивно говорил о том, что пока все люди не станут как Джун, как Марс, как существенная часть населения планеты, имеющая страсть, многими человеческими сердцами так и будет управлять беспричинная ненависть и раздражение.

Побочным продуктом того, что мы поглощаем пищу и впитываем окружающий мир, является огромное количество энергии. В человеческой природе заложено рвение за горизонт, в океанские глубины, к звездам. Или же вовнутрь себя, задаваясь неизученными ранее вопросами, испытывая и совершенствуя физические возможности. И пока каждый не научится забывать себя, забывать течение времени, гонясь за тем, что выше его персоны, его ждет проклятие бесконечной, избыточной рефлексии, экзистенциальных пропастей. А так как мы существа социальные, душа всегда будет тянуться к тем, кто познал эту облегчающую жизнь истину. И ленивому мозгу легче предаться зависти или обесцениванию, чем искать то, что превратит часы в секунды и окажет благотворное влияние на окружающий мир. А потому тетушки, которым Уна никак не могла угодить – лишь тупиковая ветка, так как больше всего своей ненавистью они уничтожают самих себя, а не тех, на кого она направлена. Ранимые люди, подвергающиеся давлению, в большинстве могут оградить себя от бессмысленного осуждения, сбежать, обратиться за поддержкой к близким. Живущие же чужой жизнью навсегда остаются с наполняющими их внутри червями, выедающими всё на пути и оставляющими сосущую пустоту, которую нечем заполнить. Или до тех пор, пока не находят свой смысл, поглощающий всё внимание и наполняющий удовлетворением и спокойствием.

В будущем откровение Кьярваля Уна и ехавшая вместе с ней Линн выслушали, не перебивая, и, отламывая по удобному к усвоению кусочку, обдумывали.

А пока Фабио повел компанию вниз по винту ступенек, и Кьярваль, заметив вопросительные взгляды Уны, заставил себя выдохнуть и запереть озарение до более удобного момента.

Теперь ребята заглянули в комнату, образованную шелковыми ширмами. Здесь также трудились молодые мужчины и женщины. Одни вырезали и складывали небольшие кубические коробочки, а другие быстрыми сочными мазками покрывали их узорами. Не все выглядели аккуратными, но каждая – яркой и радующей глаз.

– Здесь у нас, подмастерий, своеобразный отрыв и отдых от горячего этапа со строгими технологиями и необходимостью соблюдать точность до градуса, до миллиметра. Роспись никак не ограничена ни по времени, ни по содержанию и представляет собой полет фантазии подмастерья.

Одну из коробок, разрисовываемую мужчиной, покрывало опоясывающее все четыре грани море, на одной из которых в него стрелой неслась чайка. Дно покрывали кораллы и рыбки, а на верхней грани клубились тучи. Вторая упаковка в поле зрения была исписана пожеланиями на итальянском, а третью, находившаяся в ручонках совсем маленького мальчика, по-видимому, подмастерья подмастерья, заполонили комичные маленькие овечки.

Над головой трудившихся открывалась дыра в голубизну южного неба, благодаря чему кожу ласкали еле достающие до тружеников остатки сквозняка, а по ткани ширмы пробегали регулярные волны.

Фабио велел следовать за ним и стал подниматься по второй лестнице, в самую сердцевину особняка, не топографическую, но смысловую.

Здесь привыкших к теплому климату дома обдало новой волной жара. Температура в помещении приближалась к пятидесяти градусам по Цельсию. Маленькая женщина в фартуке, перчатках и шапочке бойкими энергичными движениями орудовала громоздкими инструментами. Тут ей помогало всего два человека. В одной руке она держала длинный шип с брусом карамели, норовящей притянуться к полу. Но мастерица вовремя прокручивала ее вокруг своей оси, заставляя свисавшие пласты равномерно растекаться по всей поверхности. Когда сахарный брус начал застывать, она взяла пинцет и стала вытягивать из него тонкие полосочки. Одна пара, вторая. Выщипы приобрели вид полусогнутых лошадиных ног. Эдвиже работала быстро, не давая липкой карамели пристать к пинцету. После она сжала между лапок пинцета переднюю часть бруса, в результате чего образовалась шея. Мелкими движениями, выщипами и тычками, придала торчавшему вперед безликому бугорку вид головы и морды. Сзади вытянула широкие, пышные пряди хвоста, нарочно удлинив последнюю. После Эдвиже маленьким топориком обрубила выделяющуюся прядь, соединенную с шипом, уравняв ее с остальными.

Каждый взмах ее руки, сжатие пинцета были настолько быстрыми, выверенными, что глаза едва успевали следить за автоматичными движениями. Работа Эдвиже сильно отличалась от аккуратной, поступательной деятельности Джун в пульсовых паузах. Мастерица не могла себе позволить терять ни единой доли секунды, слишком быстро застывала сладкая масса. Привыкнув сочетать высокую температуру с интенсивной работой, после окончания ей не пришлось даже промакивать лоб. Глянув на друзей, она продержалась взглядом не более половины секунды и, коротко кивнув, вернула его к работе. Друзья приветствовали Эдвиже, не экономя времени.

После Фабио рассказал, что женщина всегда немногословна с посторонними наблюдателями, к заглядывающим на карамельный огонек она всегда остается равнодушной. Эдвиже понимала, что прятать такое чудо от людей – откровенная глупость, а потому переложила ответственность вести светскую беседу с гостями на голодных до общения и новых лиц подмастерьев, чтобы она могла сосредоточиться на деле. Ей помогали одновременно только два подмастерья, чтобы не создавать толпу и ничто не мешало свободной комфортной работе. Каждые два часа подмастерья сменяли друг друга, уходили выжатые и счастливые, а заходили остывшие и полные энтузиазма. А восторженных ахающих посетителей Эдвиже научилась не замечать. Подмастерья с удовольствием оставались бы и на более длительное время, зараженные энергией и мастерством Эдвиже, но она настояла, так как видела, что руки их слабеют с каждой минутой под воздействием жары. К тому же, благодаря быстрой смене она могла обеспечить обучением всех взятых подмастерьев.

Фабио говорил об Эдвиже долго, читалось почтительное отношение учеников к ней. Не преминул он рассказать и о том, что во время совместного ужина в гостиной женщина богата на смех и легкие разговоры, и поддерживает с учениками непринужденные отношения, не нуждаясь в изображении властного тирана. Но если она будет рассыпаться в любезностях и разговорах во время работы, дело пойдет прахом.

Серьезная, угрюмая с виду Эдвиже, каждый день совершала действия, которые для нее были любимыми, созвучными, вдоль и поперек знакомыми, а для остальных – диковинным прикладным волшебством.

Разделавшись с лошадью, она обратилась к печи с чаном, в котором находилась поддерживаемая в жидком состоянии карамель. При помощи шипа и шпателя она набрала необходимое количество съедобного материала и прокручивала острие в ожидании начала застывания. Затем опустила шпатель и уже знакомым пинцетом вытянула крохотные лапки, круглый хвост, а затем длинные заячьи уши. Тряхнула рукой, сбросив напряжение сильных движений, требуемых сопротивляющейся, почти застывшей карамелью. И уже легким запястьем обозначила нос и глаза. Взяв иглу, прорисовала зрачки и ноздри. После этих невесомых движений, в руке мастерицы вновь оказался топор, и она обрубила удлиненную, выделявшуюся заднюю лапу, соединенную с шипом. Для опиливания взяла небольшой дисковидный пласт наждачной бумаги и сформировала очаровательную закругленную лапку.

Уну обдавало волнами энергии Эдвиже, а Кьярваля – волнами жара из печей. Тем временем мастерица опустила липкого прозрачного зайца в сахарную пудру, и тот мгновенно оброс пушистым белым мехом. После чего положила на поднос полуготовые фигуры, ждущие встречи с подмастерьями из прохладной половины второго этажа.

В этот момент одна из девушек-подмастерьев вынула из печи кукольный котелок с расплавленным сахаром, напоминавшим цветочный мед, и, накрыв руки полотном, влила несколько ложек воды. Карамель отреагировала возмущенным оглушительным шипением. Хана и Линн вздрогнули, но подмастерье ничуть не смутилась, а только автоматически закрыла глаза. Сразу после основной волны брызг, она перемешала жгучую злую жидкость, опустила чайную ложку в масло и, черпая на кончике из котелка, наливала карамель в форму с маленькими углублениями в форме птиц, разрисовываемых Джун. Глянув на зрителей и встретив в их глазах понимание, объяснила:

– Микростатуэтки мы изготавливаем в формах, и они только расписываются они вручную. Быстрое застывание карамели не позволяет возиться над мелкими деталями под лупой или микроскопом.

Чтобы компания смогла перевести дыхание и в полный голос поделиться впечатлениями, Фабио вывел притихших друзей на воздух. Балкон представлял собой открытое пространство между горячей и прохладной половинами дома, в середине которого зиял открытый люк от упаковывающей зоны, а по сторонам огражденный перилами. Сюда имели доступ люди из обеих зон этажа, выходили подмастерья прямо через окна.

Марс, Хана и Линн увлеченно болтали, обсуждая кропотливый процесс создания витиеватых сладостей, назвать которые пищей, десертом не поворачивался язык. Все они, увидев съедобных зверьков и человечков, едва ли поверили бы, что они могут изготавливаться вручную, по мере застывания карамели. Оттого, что организмы не привыкли к такому обилию тепла и сахарных запахов, иногда жженых, большинство ребят подташнивало, но недомогание перекрывалось воодушевлением от увиденного.

После того, как компания спустилась, Фабио дал каждому по жестяной кружке воды. «Проклятие, и она теплая» – мелькнуло у Калле. Также сопровождающий юноша вручил им коробочку сладостей и посоветовал открыть через пару дней, когда впечатления улягутся. Обнялись и попрощались.

Выйдя из мастерской, друзья будто перенеслись в другой мир. За дверью бурлила работа, господствовало движение, глаза разбегались. Здесь же еще не унявшееся солнце высвечивало теплотой невозмутимость природы. Нарушало тишину стрекотание насекомых, но оно только задавало ритм мерной самодостаточности природы. Гром прыгнул на плечи невысокому Калле и запечатлел радость на его лице, проведя огромным слюнявым языком вместо валика. Агрессивные, разгоняющие по тенистым укрытиям лучи уже спали, но температура едва ли снизилась хоть на пару градусов.

Друзья поднажали и до следующего места остановки добрались всего за три часа. Уже к семи часам замаячила вилла винодела. Но видимая близость обманывала, и коням оставалось шагать еще час. Ниточки, формировавшиеся между знакомыми, сбитыми в странное путешествие укрепились, поверх их залил металлический сплав и застыл. Проявлялось это тем, что теперь они знали друг друга достаточно близко и не могли наговориться. Кроме того, каждого, и даже хладнокровного Калле, мучила туманность их будущего. Хотя сейчас хладнокровным правильнее было бы назвать его брата. Кьярваль начинал уже привыкать к невозможности согреться, к стынущим органам, отдающим холод коже и покрывающим ее мурашками. Несмотря на битвы внутри каждого отдельного участника похода, всех одновременно убаюкивало и добавляло сил фоновое ощущение безопасности и понимания, которое он находил в окружении пяти остальных членов компании.

Линн было легче отвоевывать свою жизнь и свою реальность у дома, который из спасения превратился в навязчивый кошмар, при малейшем упадке духа лезущий в голову липкими, покрытыми зловонным соком ветвями плюща.

Хана не так огорчалась очередным радостным переживаниям, которые не удалось поймать за хвост и почувствовать, снова и снова они проваливались, словно через дырявое сито, оставляя слегка обеспокоенную, настороженную пустоту. Сомнений добавляла досада от неуловимости спокойствия. После адаптации к поверхности и долгого общения с Марсом, в процессе которого Хана будто бы разложила по полочкам по цветам и прочим характеристикам все слипшиеся и перемешанные сгустки эмоций. Она почувствовала в себе такую дикую бурю, такое желание жизни, скопившееся за годы прежних сырых, одинаковых будней. Такую бешеную энергию, которую ей не удавалось нащупать пока ни в одном из уроженцев подземелья. Но случай с Гисли оторвал ее от крыльев птицы, с которой она собралась взлетать. Птица взмыла одна, а Хана осталась с дырявым ситом вместо души, куда сваливалась вся ее новоявленная жажда жизни.

Уна разрывалась между двумя противоположными пониманиями человеческой природы. Ненависть к бесполезным наседкам-завистникам главенствовала, но робкой лапкой стучалось благородство, не давая делать окончательных выводов и заставляя поглядывать на светлую сторону.

Именно тогда Кьярваль, ее веточка рассудительности и великодушия, приблизился и поделился целым монологом мыслей, пришедших к нему во время наблюдения за Джун. Это стало решающим вектором для ее метущихся из стороны в сторону чувств. Безусловно, основой человеческой природы является тяготение к высокому, только в нем он может достичь счастья. Притом, высокой является не конкретная область деятельности, а именно стремление вглубь в любой сфере. Вглубь в значении не вниз, а наверх. Но любой человек – кривое зеркало, отображающее окружающую его жизнь не напрямую, но косвенно. Он в большей степени социален, чем человечен. И за образец поведения не сможет взять того, с чем никогда так или иначе не сталкивался. А потому, быть может, большинство людей, нападавших на Уну в ее самобытности, испытывали не самое благостное наслаждение. Удовлетворение их напоминало скорее уродливую старуху на костылях, с безобразным свисающим носом и бельмами на глазах. Удовольствие больное, ненастоящее, темное. Родится ли ангел в аду? Возможно. Но один на миллион, скорее в виде бунта, невозможности и дальше умирать в ненависти к себе и окружающим. Но с куда большей вероятностью свет захочет нести с рождения окруженный светом, сделать его ярче, ослепительнее. От нашей зеркальности и восприимчивости нам никуда не деться. Если бы мы не впитывали с такой остервенелостью поведение окружающих, не были бы людьми. Но всегда важно уметь на минуту отстраниться, посмотреть со стороны, свериться со внутренней навигацией.

Все эти мысли ворочались в Уне медленно, тяжело, словно киты, издавая тонны брызг. И каждого из них девушка по одному отправляла к Кьярвалю.

Влюбленные говорили тихонько, почти шепотом, так как на спине у Уны потяжелела голова Линн – девушка уснула, устав от впечатлений в карамельной мастерской. Кьярваль видел, как для устойчивости она обняла Уну, и даже во сне руки сохраняли спасительное напряжение. Мышцы лица же наоборот расслабились, опустились, губы обиженно сложились. Сонное состояние подчеркнуло детское, кукольное обличие его коллеги по Штрудхарту. Какими наивными они были, думая, что дав юной душе дело и изредка спрашивая о состоянии, можно заполнить пустоту, образованную потерей родителей. Теперь девушка с опаской ступала по реальной жизни, постоянно оглядываясь на выдуманную подушку безопасности.

А во время разговоров и метаний молодых людей, они незаметно приблизились к месту назначения. Уже въехав в распахнутые лаконичные ворота, друзья еще около километра двигались по парку на территории виллы. Встав, наконец, на площадке перед парадным входом, друзья поняли, сколько шума и суеты подняли, но затихнув и прислушавшись, не обнаружили никаких звуков, кроме затаившейся тишины в черной пасти входа.

Глава 28

Издалека вилла казалась величественной, богатой. Вблизи обнаружилось, что ее роскошь несомненно бросалась в глаза, но в далеком прошлом. От главного входа с ведущими к нему каменными ступенями раскинулись по сторонам два симметричных двухэтажных крыла. Краска ободралась, вместе с последним слоем обвалился и предыдущий, и тот, что под ним. Таким образом, стены представляли собой тусклое месиво разноцветной крошки. Но вздымались они тем не менее крепко, основательно, демонстрируя былую мощь. Огромные окна обрамляли неизбежные ставни с сорванными кое-где петлями. С другой стороны виллы простирались виноградники, которые обнимал, освежая, хвойный парк.

Никого не встретив, друзья вошли внутрь. С изнанки вилла представляла собой примерно то же, что и снаружи, но здесь, в ограниченном пространстве, масштаб впечатлял еще сильнее. Окна распахивались до высоких потолков, почти не оставляя места стенам. В крупных пространствах помещений иногда попадались предметы старинной мебели, которые комично терялись на большой площади комнат.

Так много людей, их ремесел и жилищ путники уже встретили за время движения к Венеции, что их, казалось, уже ничем не удивить. Но друзья чувствовали так не оттого, что удивительное закончилось. Скорее оттого, что увиденное смешалось в голове в пеструю кашу, требующую разобраться с ней, рассортировать, обдумать. Не позволявшую во всей полноте переживать новое, не разобравшись со старым. Противоположность той сосущей нехватке жизни, которую испытывал Марс дома и от которой мучился. То ли от копившегося внутри хлама, не преобразованного в осознанный опыт, то ли от предчувствия грядущих событий и конца путешествия, внутри нарастала тревога. Иногда прыжок в поток привычной рутины кажется исцеляющим, успокоительным, рождающим поворотные идеи и мысли. Когда изношенная душа просит покоя и настаивания. Но теперь время покоя еще и не думало наступать. Судьба Ансгарда неизвестна, и даже конкретный пункт назначения остается мутным, приблизительным, отчего руки хотят опуститься, но находящиеся рядом люди не дают. У всех полно своих страхов, но при этом каждый самозабвенно бросается утешать остальных друзей.