Война мага. Том 3. Эндшпиль

Легионеры, трудолюбивые, словно муравьи, превращали невысокую гряду холмов в неприступную крепость. По гребню возвели трёхрядный палисад, промежутки между рядами засыпали землёй. У подошвы, напротив, выкопали ров шириной в три человеческих роста и глубиной в два – люди работали и днём и ночью, но гномы, вставшие под стяг Царь-Горы и Василиска, превзошли выносливостью всех. Они, похоже, вообще не отдыхали и не ели, орудуя кирками и заступами, точно заведённые. Отверженные и проклятые Каменным Престолом, эти гномы связали свою судьбу с Империей, мало-помалу начинавшую превращаться в то, что виделось её молодому правителю, когда он только-только всходил на престол: государство, где каждый найдёт себе место, если не станет тянуть одеяло на себя и «своих».

Холмы преграждали тварям Разлома дорогу на восток; разумеется, настоящий полководец, располагая такими силами, попытался бы обойти укрепившиеся легионы, ударить по тылам и флангам, взять в кольцо… Однако нергианец уверял, что вторгшаяся сила тупа и нерассуждающа, она валит, подобно морскому валу или снежной лавине, что вставшие на её пути легионы притянут к себе неисчисимые полчища, и в конце концов, как выразился всебесцветный, «трупы врагов сами запрудят Разлом».

Девять дней, запрошенных нергианцем для «подхода помощи», должны были истечь только послезавтра, однако козлоногие уже были здесь, совсем рядом.

Император стоял, с омерзением глядя на валявшуюся у его ног бездыханную тварь Разлома. Рыжая шерсть на уродливой рогатой голове обожжена, глаза-бельмы выкачены, когтистые лапы бессильно раскинуты; нелепо задрались сбитые, стёртые копыта. Бестия мертва, убита неведомым оружием; но заметить стрелка, похоже, сумел один лишь Император.

Остальным это показалось чудом.

– Как?! – вырвалось у Кер-Тинора. Предводитель Вольных, личной стражи Императора, упал на колени возле поверженного врага. Ни сам капитан, ни его сородичи ничего не успели сделать со внезапно ринувшейся из сумрака тварью. А тот, кто успел, – решил не выдавать своего присутствия.

– Его застрелили, – холодно проговорил Император. – Я заметил лучника, но по ночному времени не разглядел. Во всяком случае, в колчане у него явно не простые стрелы.

– Благодарю Вечное Небо, – потрясённо прошептал набольший Вольных. – Никогда такого не видел и даже не слыхал.

– Разрубите… это. – Император брезгливо толкнул тварь в бок носком сапога. – На всякий случай.

Вольные мгновенно исполнили команду; из обрубков медленно и нехотя вытекала тёмная, едко пахнущая кровь.

Отрубленная голова с кривой, навсегда застывшей усмешкой воззрилась на Императора; и прежде, чем Марий Аастер сильным пинком отправил её куда-то к подножию холма, правитель Мельина услыхал – словно бесчисленное множество голосов зашептали разом:

– Созидаем… Путь. Созидаем… Путь. Созидаем…

Голова катилась вниз, подскакивая, бодая рогами мягкую, раскисшую после дождей землю, а шёпот всё продолжался, пока страшный трофей не скрылся в темноте, поглотившей, казалось, и звучащие в сознании Императора слова.

Созидаем Путь. А Мельин, наверное – просто большой валун, которой предстоит раздробить на мелкие кусочки, чтобы не мешал означенному созиданию.

– Это ты зря, Марий. Прошу вас, барон, принести эту голову обратно. Покажем нашим чародеям, и Сежес, и нергианцу. Пусть поразят нас своей премудростью.

По лицу юного Аастера легко читалось, что он с большим желанием полез бы в загон с голодными волками, чем вниз, но с Императором не поспоришь. Барон вскоре вернулся, осторожно держа уродливую башку за внушительные рога, изогнутые и острые. Выпученные глаза успели помутнеть, запекшаяся на перерубленной шее кровь покрылась налипшим мусором.

Император обвёл своих взглядом. Охотой везти с собою жуткую добычу никто не горел.

– Мешок, – коротко приказал Император. И, не обращая внимания на испуг лошади, стал деловито приторачивать торбу к седлу. Закончив, он выпрямился, бросил: – Возвращаемся, – и в последний раз глянул туда, где ещё совсем недавно мелькнул силуэт загадочного стрелка, – разумеется, на ветке никого не оказалось.

– А ведь я предупреждал, мой Император! – рычал проконсул Клавдий, забыв обо всяком уважении к августейшей особе. – Я умолял моего Императора не совершать безрассудных поступков!

– Мы узнали кое-что, достойное риска. – Император упёр указательный палец в грудь проконсулу. – В Мельине действует нечто или некто, наделённый огромной силой. И этот «кто-то» на нашей стороне.

– Разве мы можем на это рассчитывать? – присоединилась к Клавдию редко соглашавшаяся с ним Сежес. – Да, чудесное спасение повелителя не может не радовать. Да, трофей отличный, полагаю, мы немало сможем извлечь из него. Но этот «стрелок», как выразился повелитель… что нам в нём? Откуда мы знаем, что он придёт нам на помощь ещё раз? Да и что он может сделать, ведь…

– Ну, эту тварь он свалил в единое мгновение. Может, у него найдётся нечто получше единичной стрелы?

– Сударь мой проконсул, вы непобедимы на поле битвы, но здесь… – Сежес выразительно закатила глаза. – Если «стрелок» так силён, то почему бездействует? Почему позволяет тварям Разлома продвигаться всё дальше и дальше? Почему он хочет дождаться, чтобы легионы истекли кровью?

Клавдий отвернулся, решив не спорить.

– Ты права, Сежес, – заговорил Император. – Конечно, рассчитывать на этого загадочного лучника никто не будет. Однако не свидетельство ли это того, что на наш Мельин обратились лики иных сил, которые, я хочу верить, не менее могущественны, чем наш враг?

– Всегда надо рассчитывать только на себя, – повторил проконсул забубённую солдатскую мудрость.

– Разумеется. И сражаться предстоит нам, а не таинственным «стрелкам». Однако, должен признаться, его появление внушает мне некую надежду.

– Мне тоже, – не слишком охотно согласилась чародейка. – Потому что магия, сразившая тварь, – не чета нашей, повелитель. Склоняю голову перед мастерством того, кто сплёл это заклятье. Невероятная мощь, разрушает не только плоть, но и дух; такой стрелой можно уничтожить и призрака. Глядишь, и не потребовались бы эти жуткие уступки всебесцветным…

– К сожалению, у нас нет даже одного такого лучника, – сухо прервал её Император. – Завтра нам предстоит бой. Наш бой. Если нам придут на помощь – это окажется великим благом. Если нет – станем сами крепче держать мечи. Проконсул?..

– Легионы готовы, повелитель. Ещё одна когорта Пятнадцатого на подходе, но это и всё, что у нас осталось.

– Побережье?

– Пираты лютуют, хотя Серторий их здорово потрепал на Берегу Черепов.

– Проконсул, с каких пор в тебе проснулась страсть к красивым и бессмысленным фразам?

– Виноват, мой повелитель. Пираты, всего числом до пяти тысяч мечей, под предводительством Дрого Пузатого…

– Того самого, что грабил Пенный Клинок? И брал от нас деньги?

– Он самый, повелитель. Мы платили ему, хотя и не так много, как другим вожакам. Серторий дал смутьянам втянуться в город – это Меар, мой Император, – и получить выкуп, поскольку это по его приказу голова согласился на пиратское «покровительство». Собрать к Меару удалось только три полные когорты, однако Серторий решительно атаковал ватагу Дрого, когда та грузила добычу на корабли. Нападение велось и с суши, и с реки – на тростниковых плотах. Молодой тростник, как известно, очень трудно зажечь или потопить; две когорты прижали разбойников, третья сплавилась по реке и зашла им в спину. Полная победа, захвачено четыре галеры и почти десять сотен пленных, в том числе и сам Дрого. Серторий посадил его в клетку и покорнейше испрашивает инструкций, как с ним поступить.

– Отрезать ему пузо, – жёстко бросил Император. Бросил так, словно ни на миг не сомневался в исходе завтрашнего боя, словно был уверен – ему и впредь держать бразды правления в мельинской державе. – Отрезать на главной площади Меара, проследить, чтобы присутствовали все местные старосты на двадцать лиг в обе стороны. Пусть знают, что Империя умеет карать. Прочих пиратов… заковать и препроводить в распоряжение его светлости Тарвуса. Он найдёт им применение. Пусть поработают.

Проконсул кивнул, легат-секретарь торопился облечь императорские слова в плоть письменного указа.

А сам Император думал, что пусть уж лучше на алтари и жертвенники Нерга отправляется этот пиратский сброд, чем пахари мельинских пределов.

…Ни один из обороняющих побережье легионов трогать было нельзя. Резервов больше нет. Все способные держать оружие – или в легионах, или в ополчении, или, увы, примкнули к мятежникам. Но бароны пока отсиживаются на севере и зализывают раны после Ягодной. Какое-то ещё время у него, Императора, пока что остаётся.

…Краткий совет закончен. Все расходятся, Клавдий в очередной раз объезжать посты, Сежес, испросив себе рогатую голову, – «задать ей», как она выразилась, «кое-какие вопросы». Меняется стража Вольных, секретарь откладывает стилус, устало трёт покрасневшие глаза.

Император идёт к Тайде.

Заклятья нергианцев вырвали её из чёрного забытья, мало чем отличавшегося от смерти. Сейчас Дану просто спала, правда не просыпаясь.

Правитель Мельина осторожно присел возле ложа, склонился над разметавшимися по подушке волосами. «Вороновы перья, прерванный полёт…» – из глубокой памяти всплыла стихотворная строчка. Из тех времён, когда ещё правил его отец, такой же Император-без – Имени, как и он сам.

Конечно, и трава тогда зеленела явно поярче, а уж про голубизну небес и говорить не приходится. На севере буйствовал Смертный Ливень, на юге, случалось, шалили пираты, на востоке Семандра и прочие отложившиеся провинции то и дело норовили ткнуть бывшую метрополию отравленной иглой (когда та не смотрит), и всё же – всё же тогда Мельин не лежал в развалинах, имперская армия не исходила кровью, штурмуя башни Радуги, а гномы Каменного Престола сидели тише воды ниже травы, покорно нося бирки (размером, кто забыл, с доброе полено), и смирнёхонько торговали на рынках Хвалина.

Но не переводились в стольном граде ни певцы, собиравшие полные амфитеатры, ни великие трагики, заставлявшие те же амфитеатры рыдать над судьбами, сочинёнными драматургами; хватало уличных жонглёров и комиков, акробатов, канатоходцев, танцоров и танцорок; разумеется, всё это предназначалось исключительно простонародью, и Радуга бдительно следила, чтобы её воспитанник, которому ещё только предстояло сделаться правителем исполинской державы, не «испортил себе вкус», посещая «недостойные его зрелища», «грубое действо для тупого быдла».

Всё это исчезло, сгинуло, сорванное военным лихолетьем. Где теперь те певцы и трагики?.. Не осталось даже вечных, неистребимых танцоров и акробатов. Никого нет – унесены ветром, сгорели, как мошки, во вспыхнувшем на всю Империю пожаре.

Зато развелось множество лжепророков.

А изначальный пожар разжёг он, Император.

«Сожалею ли я об этом? – думал он, глядя на точёный профиль мирно спящей Сеамни. – Сожалею ли? Сомневаюсь ли в себе? Сомнение – первый шаг к поражению, Гвин. Гвин – даже имя и то дано тебе не матерью, как у всех обычных людей».

Не сомневайся, Император. Дрогнешь – и низринешься в пропасть, куда глубже Разлома. Дрогнешь – и потянешь за собой вообще всех в Империи, и друзей, и врагов. Ведь сейчас, на этих холмах, твои легионы станут сражаться также и за мятежных баронов, засевших на севере; мятежных баронов, что только и ждут момента для нового штурма Мельина.

Правитель осторожно коснулся тыльной стороною ладони щеки своей Дану. Живая, теплая, гладкая. Ресницы чуть вздрагивают, словно молодой тростник под едва ощутимым ветерком. Дыхание, чистое, словно родниковая вода. Кожа без единого изъяна, поры или оспины, какой никогда не бывает даже у младенцев людской расы.

Есть, правда, один-единственный шрам. На шее… Памятный шрам, что и говорить.

«Ты здесь. Ты спишь. Ты – то, что держит меня в этом мире. Даже Империя значит меньше. Я уже бросил её один раз ради тебя, когда шагнул в Разлом следом за утащившей тебя Белой Тенью. Мы встретились с похитителем в открытом бою, и я взял верх; и ты вернулась. Я помню лютую стужу и холод минувшей зимы, когда мы очутились в снежной пустыне и твои волосы вороновыми крылами вились под вьюжным ветром, снежинки запутывались в них и не таяли, словно жемчуга. Я помню избиение волков, помню тебя, прямую и разящую, точно пронзающее копьё; помню каждый миг с тобой, каждый твой взгляд. Помню призрак Деревянного Меча в твоей вознесённой руке, там, на берегу покрасневшей от человеческой крови речушки под названием Свилле; помню ту горбатую тварь, вызванную жрецами Семандры из неведомой бездны; помню твой удар незримым клинком, вспоровшим чешую, броню и саму плоть демона. Помню, как ты опустилась на землю, впитавшую в себя вдосталь горячей крови; наверное, богатые травы поднялись на этих заливных лугах…

Ты – это я, и я – это ты. Это не любовь, не плотская страсть, даже не воспеваемое поэтами «единение двух душ». У меня нет для этого слов, я не бард, я Император, не имевший даже имени и не читавший ничего, кроме трудов по военному искусству и героических эпосов. Ты дала мне имя. Многие верят, что, нарекая кого-то, даруют не просто имя, что станет отличать тебя от других, – но нечто большее, оно зазвучит в аэре, его подхватит далеко разносящееся эхо; имя достигнет неведомых сфер, отразится от звёздного купола – а нарекший обретает особую власть над наречённым, но в то же время и сам оказывается от него в зависимости.

Мы оба друг без друга – ничто. Слишком длинны тянущиеся за нами шлейфы крови. Окажись мы порознь – они потянут нас на самое дно Разлома, и хорошо ещё, если в тот самый мир, откуда мы один раз уже смогли выбраться.

Ты спишь, Сеамни Оэктаканн. Видящая Народа Дану. Носительница Деревянного Меча, навек осенённая его яростью и безумием. Мы оба безумны, Тайде, и ты, и я, мы скованы тенями и ужасом, развёрстыми безднами и тьмой, огнём и ветром, снегом и льдом, мы проросли друг в друга, наши мысли – одно, наши души – одно. Я знаю, что не переживу тебя; и знаю, что ты тоже не задержишься на этой земле, если в пылу битвы меня найдёт случайная стрела или кто-то окажется искуснее на мечах. Я, к сожалению, знаю, что Спаситель на самом деле ждёт нас, притаившись, словно ночной тать, за гранью нашего мира; он ждёт наших душ, они для него – лакомый кусок, и он алчно следит за каждым нашим шагом, за каждой истекающей секундой отмеренного нам срока; я знаю, что нам предстоит ещё одна, поистине последняя битва, когда, взявшись за руки, мы побредём по бесконечным серым полям Посмертия. Я верю, что мы не разлучимся и там, я верю, что моя рука не ослабеет, что даже за гробом я смогу защитить свою женщину. Или – умереть второй, последней смертью, и тоже – вместе с ней.

Спи, родная. Пусть явится тебе твой родной лес, на скудном людском наречии зовущийся Друнгом. Пусть ты увидишь его в расцвете красоты и славы, когда изумрудные древесные кроны поднимаются до неба, а под корнями журчат хрустально-чистые ключи. Пусть солнце глядится в незамутнённые воды лесных озёр, и пусть Древние Силы снизойдут к тебе, раскрывая свои тайны.

Спи, Тайде. Спи. А Император, которого ты прозвала Гвином, отправится готовить легионы к последнему бою. Если верно всё, что мне говорили… если не солгал нергианец, если не ошибается Сежес… может, завтра мы и в самом деле зашьём иглами наших мечей-гладиусов чудовищную рану в теле Мельина, зашьём и оставим рубцеваться.

По сравнению с этим всё остальное – мятеж баронов, примкнувшая к ним Радуга, вторжение Семандры, бесчинства пиратов – уже совершенная мелочь.

Спи. Спи-и-и…»

Император легко касается губами прохладного лба Сеамни и встаёт.

И уже не видит, как за его спиной веки спящей внезапно поднимаются и незрячий взгляд вперяется в полог походного шатра.

Вскачь неслась короткая летняя ночь, и запах молодой травы сводил с ума даже бывалых ветеранов. Банальная фраза «словно и нет никакой войны» повторялась в ту ночь сотни, тысячи раз, у всех легионных костров, расправив крылья, она порхала над лагерем, над морем полотняных крыш, под которыми защитники Империи коротали свои последние мирые часы перед рассветом.

Они знали – их ждёт небывалое. Дравшиеся у Мельина и на Свилле, при Ягодной гряде, легионеры привыкли и воспринимали уже почти как закон, что «небывалое бывает», особенно если дело доверено им, лучшим легионам Мельина. Первый, Серебряные Латы. Девятый, Железный. Да и остальные – им под стать.

Да, много новичков. Но ныне в легионах матереют и становятся бывалыми ветеранами куда быстрее, чем в мирные года. Одна только битва на Свилле способна была превратить вчера взявшегося за гладиус новичка-рекрута или в настоящего воина – или в пищу воронам, пусть даже он пережил свой первый бой, в ужасе отсидевшись за щитами и панцирями первых шеренг.

Сейчас здесь остались только настоящие. Кто ждёт рассвета без тягучей смертной тоски, оплакивая каждый миг бессмысленно прожитой жизни. Нет, у легионных костров вспоминают походных подружек, или верных друзей, или весёлые пирушки, или славные победы – о другом не говорят, ибо ни к чему воину омрачать последние спокойные часы думами о чёрном.

Как выглядит враг, все уже знали. Легаты собирали центурионов, те – шли в свои манипулы и когорты. Козлоногие твари. Здоровенные, что твой бык, но оружия нет. Строя не знают, дерутся каждый за себя. Ну, сильные. Ну, много их. Но ведь тем и славны легионы, что их порядок всегда бил и силу гномов, и число орков, и изощрённую искусность Дану. Легионы побеждали и вчера, и позавчера – так почему бы не победить и завтра? Ты, малой, главное, щит держи в линию, не размыкай и, когда скомандуют «дави!» – тут уж наваливайся, как можешь и как не можешь тоже, потому что наша стена щитов сомнёт любого, если её не разорвать по дурости. Но дураков тут уже давно не осталось, верно я говорю, ребята? Дураки, они все лежат – кто на Селиновом Валу, кто под Луоне или Саледрой, кто на Свилле или возле Ягодной гряды…

Звёзды поворачиваются, сменяют друг друга небесные часовые, следуя за ними, заступают на посты свежие караульщики. Откопаны рвы и сооружены палисады, в сотый раз проверены катапульты и баллисты, сосчитаны огнеприпасы, стрелы уложены тугими пучками, связки пилумов готовы к бою; легионы готовы так, как могут быть готовы только легионы.

А высланные вперёд дозорные сотни неспешно рысят, отступая перед угрюмо катящимся вперёд живым океанским валом: отдельные ручейки, струясь от Разлома каждый своею дорогой, достигали открытого поля перед холмами, где укрепились имперцы, и там сливались в единое море; а с запада маршировали новые сотни, неотличимые друг от друга, рогатые монстры, созданные для одного-единственного дела, не те, кого легионы разили на Свилле или Ягодной: эти не повернут назад, не бросят оружия, поняв, что окружены, и не попытаются спасти свои жизни. У них ведь, небось, и жизни-то самой не водится, так, одна видимость…

Император вышел из шатра. Заметил мигом вскочивших на ноги Сежес и нергианца – судя по встрёпанному виду обоих и раскрасневшимся щекам, тут явно имела место перебранка, едва не перешедшая в самую настоящую рукопашную.

– Мой повелитель!

– Ваше императорское величество, я…

Кер-Тинор и трое Вольных выросли как из-под земли, отгородив правителя Мельина от чересчур рьяных чародеев.

– Сежес. Ты, посланец Нерга. В чём дело? Говори ты, волшебница.

Бывшая глава Голубого Лива послала кислому нергианцу язвительный взгляд.

– Мой Император, нам следует немедленно отступить! – выпалила чародейка. – Древние Силы, обещанные сим достойным аколитом Всебесцветного Ордена, отнюдь не торопятся к нам на помощь. Сегодня девятый день, мой повелитель, напоминаю на тот случай, если кто-то из здесь присутствующих, – ещё один ядовитый взгляд на нергианца, – не в ладах с устным счётом. Мы не выдержим штурма. Надо отойти, пока обещанные Древние не подоспеют. Мои помощники сбились со счёту. Козлоногих уже почти четверть миллиона, и они продолжают прибывать, магия работает, они все стягиваются в одно место, не пытаясь, как я понимаю, окружить нас. А в легионах лишь чуть больше сорока тысяч, это считая вместе с гномами и подошедшими когортами Пятнадцатого. Надо отступать, повелитель. Возможно, подтягивая подкрепления. И ожидая обещанной, – ухмылка Сежес резала, словно нож, – ожидая обещанной помощи.

– Ты! – Палец Императора указал на аколита всебесцветных.

– Ваше императорское величество. Да, обещанная мною помощь пока ещё не поступила. Но я ожидаю её с минуты на минуту. Если до рассвета ничего не изменится, я постараюсь услышать голос Нерга и немедля доведу все известия до слуха моего августейшего повелителя.

– С первыми лучами солнца эта орда повалит на нас, – яростно прошипела Сежес. – Мой Император, умоляю, заклинаю, вот, становлюсь на колени, – и она действительно бухнулась прямо в лагерную пыль, – отдайте приказ к отходу. Мы ещё успеем. Твари медлят, наверное, ждут, когда их соберётся ещё больше… Легионы сумеют оторваться. Отступим к Мельину, соберём когорты с побережья, вооружим всех, кто ещё не в строю, от мала до велика. И тогда… возможно… где-нибудь под Арсинумом или Бринзием…

– Повелитель! – резко перебил чародейку нергианец. Лицо его неприятно подёргивалось. – Я с трудом верю собственным ушам. Сежес предлагает отдать на полное разорение половину западного удела! Сейчас она говорит – Арсинум и Бринзий, а потом заявит, что отступать следует до Мельина и Гунберга; а там, не успев оглянуться, и до Гедерна доберёмся! Нет, повелитель, бой следует дать здесь и сейчас. Подумайте, сколько злокозненных тварей окажется на нашей земле, если мы станем мешкать и тянуть время! Что останется от ещё живых городов и сёл? Какая судьба будет ожидать их обитателей? Нет, у нас только один выход – сражаться, сражаться и ещё раз сражаться!

– А что станет делать во время этого сражения аколит Всебесцветного Ордена? – дрожащим от ярости голосом осведомилась Сежес. – Отсиживаться в обозе, притворяясь, что он «внимает голосу Нерга»?

Аколит с притворным смирением развёл руками.

– Я не владею ни мечом, ни копьём, ни щитом, досточтимая Сежес. От меня будет мало толку в первой линии легионов. Для общего успеха каждому надлежит исполнить свой долг. Мой заключается в том, чтобы и впрямь «слышать голос» моего Ордена. И, естественно, извещать об услышанном моего повелителя, выздоровлению которого я не перестаю радоваться.

Сежес криво улыбалась, и весь вид её, казалось, говорил: мол, знаю я цену твоей радости.

Император задумался. В словах чародейки Лива имелся свой резон. Если Древние Силы и впрямь опоздают к сражению – то как его легионы выстоят против катящегося на них живого моря?

– Проконсула ко мне, найдите, живо! Всех легионных легатов – срочно! – отрывисто бросил Император.

Конечно, они неплохо врылись в землю на этом рубеже, но, в конце концов, рвы и палисады можно выкопать и возвести заново. Легионерам не привыкать.

– Мой Император! – настала очередь нергианца умолять и кланяться. – Я ручаюсь всем, что у меня есть, и полностью предаю себя в ваши руки. Помощь будет. Её просто не может не быть!..

Однако правитель Мельина уже его не слушал.

– Передать мой приказ – немедля снимаемся с лагеря! Не мешкать ни минуты! Не меш…

– Пропустите! Пропустите! – раздались вопли со стороны частокола.

– Гонец, мой повелитель, – побледнела Сежес.

– Они начали атаку. – У Императора вырвался самый настоящий рык раненого зверя. – Словно услыхали, проклятые… Нергианец! Вызывай своих, слушай Нерг или вообще, что хочешь, но чтобы ответил мне, где обещанная подмога! Кер-Тинор! Оставь с ним пяток лучших бойцов.

Вольный молча кивнул, глаза его зло сощурились. Император не позавидовал бы адепту Нерга, вздумай тот хотя бы дёрнуться.

– Не спускать с него глаз. Ни на миг не отворачиваться. Руки его чтобы были постоянно на виду, – давал Император последние указания.

– Я никуда не собираюсь бежать, мой повелитель, – с благородной грустью заявил нергианец, демонстрируя глубокую оскорблённость недоверием. – Но, если так будет угодно моему повелителю…

– Твоему повелителю, – Император не скрывал сарказма, – угодно, чтобы ты расшибся тут в лепёшку, принёс сам себя в жертву, но привёл бы, мрак и тьма, обещанную нам подмогу!

– Я сделаю всё, что в моих силах, – поклонился аколит всебесцветных.

Однако поклонился он недостаточно быстро, чтобы правитель Мельина не успел заметить сверкнувшее в глазах злое торжество.

Несколько мгновений Император боролся с навязчивым, почти необоримым желанием разрубить этого слизняка надвое прямо тут. Или отдать приказ Вольным подвесить всебесцветного на первом попавшемся суку и развести под ним небольшой костерок – чтобы помучился подольше.

Но уже вовсю трубили тревогу легионные трубы, гулко бухали большие барабаны; уже разнёсся над вмиг ожившим лагерем топот десятков тысяч ног, легионеры бежали по давно затвержённым местам в строю; засуетились, забегали молодые маги – помощники Сежес, с откровенным ужасом косясь на страшного и ужасного повелителя Мельина, чьи гнев и ярость превозмогли всю мощь хвалёной Радуги. И ведь муштруют их в Орденах, и насмотрелись эти молодые маги всякого – однако человека, бросившего вызов непобедимому противнику и одолевшего, боятся…