Королевство на грани нервного срыва

– Чем я могу помочь, донна Люция?

– Принесите воды.

Маэстро заметался по комнате и вдруг вскрикнул:

– Донна Люция, ваша охрана тоже лежит без чувств! А этот певец пропал! Он, верно, испугался того, как мы все лишились сознания и сбежал!

– Об этом позже, сейчас надо, чтобы Оливия окончательно пришла в себя. Так что там с водой? Вон кувшин стоит, что в нем?!

– Ох, вино… Воды нет.

– Все равно, наполните бокал и тащите сюда!

Оливия открыла глаза, ощутив у губ край серебряного бокала.

– Оливия, выпей, это вино. Ну, хоть несколько капель!

– Нет, – отшатнулась Оливия, оттолкнула рукой бокал, и он вылетел у меня из пальцев, расплескивая вино по одежде и ковру. – Это смерть, это смерть пришла за мной!

– Оливия, это же я, твоя Люция!

И вдруг моя падчерица вскочила, завопив так, словно ее прижгли каленым железом:

– Смерть здесь! Смерть! И могильные черви! Мне страшно, страшно, спрячьте меня куда-нибудь!

И упала как подкошенная. Я подскочила к ней, леденея от ужаса. Но, слава святой Мензурке, она дышала, бледность ушла с ее щек. Она… заснула?

– Маэстро, – позвала художника я, а сама вскочила и принялась отчаянно дергать за сонетку колокольчика, призывая слуг: – Помогите мне привести в чувство охранников, пронто.

– Уже, – ответил художник.

Теобальд и Марселино стояли у дверей покачиваясь, словно каждый из них выпил по бочонку крепчайшего чернохмельного пива. Лица у них были бледные, растерянные и еще как будто обиженные, словно их обманул карточный шулер, а они не успели оторвать ему руки и ноги.

– Мессеры, – сказала я. – Куда делся певец? Как вы его упустили?

– Ваша светлость, – развел руками Теобальд. – Так он в коридор ушел.

– Какой коридор? – рассвирепела я. – Он тут своей балладой всех чуть не прикончил! Ищите его по всему замку и немедленно волоките ко мне!

– Этот коридор не в замке, – развел руками и Марселино. – Он, как петь закончил, рукой перед собой знак начертил, и образовался коридор. Светящийся. Прямо перед ним. Он туда шагнул и сказал только: «Я ее брат».

– Он сказал еще: «Она пришла». И все.

– Ничего не понимаю, – пробормотала я. – О святой Градусник! Да эту балладу он о своей сестре пел и о себе! Да, но почему? Почему нам?

Вбежали две горничные.

– Сто лет вас жду, распустехи! – рявкнула я. – Госпоже Оливии дурно! Помогите мне отнести ее в покои! И кто-нибудь потом сбегайте за Сюзанной! Она нужна мне немедленно! Парни, идите на кухню, и пусть вас как следует накормят и дадут вдоволь выпить чернохмельного. Маэстро…

– Я позабочусь о себе сам, не беспокойтесь, – замахал руками маэстро.

– Благодарю.

С помощью служанок мы отнесли Оливию в ее спальню. Сюзанна уже ждала нас там. Она помогла мне раздеть падчерицу и облачить ее в простую сорочку; почувствовав, что у Оливии жар, она принялась обтирать ее теплой водой с несколькими каплями уксуса и лимонного масла.

– Рози, ты иди и приготовь отвар из укрепляющих трав, я тебя учила, – велела она одной служанке. – А ты, Белинда, одевайся потеплее и бери двуколку – поедешь в Торренто за доктором Гренуалем. Торопитесь. Дело плохо.

Служанки вымелись из комнаты как две пылинки. Я посмотрела на Сюзанну.

– Мама, я ничего не понимаю, – проговорила я.

Да, Сюзанна – моя здешняя биологическая мать. Хотя начинала я жить в качестве сироты. Хм, запутанно получается. Но дело в том, что вообще я не с этой Планеты и даже не из этой вселенной. Вы же в курсе, что вселенных, как параллельных, так и перпендикулярных, бесконечное множество, и называется это Все Сущее. Так вот, моя родная планета называется Нимб, находится в антисингулярности, и там я являюсь старшей звездной принцессой, по имени Ай-Кеаль. Тамошняя вселенная находится в состоянии перманентной войны, и пока моя младшая сестра Ай-Серез оплакивала гибель нашей матери-королевы от лап продажных генералов, я струсила и ушла во вневекторное подпространство. Давайте я не буду вам объяснять, что это такое, а просто скажу, что прошла обратный цикл развития и человеческим эмбрионом внедрилась в чрево Сюзанны, напрочь забыв о своем звездном прошлом. Сюзанна тогда была молода и состояла в незаконной связи с Фигаро, который, естественно, тоже был молод и на тот момент состоял в браке. Вот тут и подселилась я. Сюзанна скрыла свою беременность от всех в замке и в метельный месяц февруарий отправилась рожать меня в заброшенную, промороженную часовню. Она не могла меня убить, она была полна любви и жалости, но также она не могла прийти с ребенком в замок, ведь женщину, родившую без мужа, по местному закону побивают камнями. Сюзанна закутала меня в пеленки и одеяла, положила в корзинку и оставила на пороге трактира «Рог и Единорог». Трактирщица умягчилась ко мне сердцем, а когда я достаточно подросла и проявила сообразительность не только в выливании помоев, мытье полов и пивных кружек, она решила отдать меня в девичий пансион при аббатстве Святого Сердца, что было с ее стороны серьезным актом милосердия. В пансионе я выросла адской хулиганкой, но и ума мне было не занимать, видимо, за эту гремучую смесь меня выбрал герцог и поэт Альбино Монтессори в компаньонки к своей дочери Оливии. Оливия тоже оторва каких мало, так что здесь мы сошлись. Только раньше она страдала тяжелой врожденной болезнью, и великий поэт Альбино Монтессори за человека ее не считал. Однако, когда в Кастелло ди ла Перла появилась компаньонка Люция Веронезе, все сильно изменилось. Во-первых, сама не подозревая о своем звездном начале, я сумела полностью исцелить Оливию от ее уродства. Кстати, с недавних пор мы обе вечны, и моя кровь способна оживлять, так что я довольно ценное существо для замка (герцог об этих способностях не знает, да я особо и не распространяюсь). Когда же замок оказался под угрозой продажи всяким галактическим риелторам и выходом было только бракосочетание с принцессой, я вовремя подсуетилась и женила герцога на себе. Чтоб сохранить замок. Ведь это не просто замок, а Абсолютный Ноль, точка пересечения множества пространств (на деле это практически незаметно, ну разве бочка для дротиков и синяя светящаяся плесень, которая тихо поет себе в уголке кладовой с моющими средствами). А с Сюзанной мы неукоснительно храним нашу тайну матери и дочери. Не дай Исцелитель, папа Фигаро узнает! К тому же внебрачные роды – преступление без срока давности, и я не хочу гибели Сюзанны, я уж лучше всю нашу Старую Литанию термоядерной энергией из глаз выжгу, у меня энергии-то немерено, как светлой, так и темной…

Да, но что же моя милая Оливия? Сюзанна хлопочет над ней, но та стала вялой и гибкой, будто лишилась костей и спит!

– Мама, что с ней? – я ласково погладила падчерицу по лысине. – Девочка моя бедная, опять на нее какая-то болячка свалилась!

– Знаешь, доченька, – молвила Сюзанна. – Если бы ты не разубедила меня в том, что магия и волшба существуют и действуют, я бы сказала, что это порча. Что на госпожу Оливию навели сильные сонные чары. Но поскольку ты прочла мне целый курс лекций о видах энергии, материи и этой… как ее…

– Теории относительности?

– Во-во. Какая тут теперь может быть магия. Сейчас одно могу сказать – девочка наша вроде как спит, но очень-очень глубоко. Оливия, милочка, проснись!

Сюзанна с наивозможнейшей деликатностью потрясла Оливию за плечико. Я, куда менее деликатно, похлопала ее по щекам. Бесполезно. Она лежала спокойно, жар, слава уксусу и лимонному маслу, спал; дыхание ее было глубоким и ровным, никаких судорог, метаний, бреда…

– Ваша светлость, – дверь приоткрылась, явив нам юную горничную Полетту и некую тень, маячившую за ней. – Прибыл мессер Гренуаль.

– Дотторе, прошу вас, – я подскочила к двери и распахнула ее. – Ситуация чрезвычайная.

Дотторе Гренуаль был человеком исполненным тела и посему неторопливым. Внеся в комнату свой исполинский живот и не менее исполинский саквояж, он достал белоснежный муслиновый платок также исполинского размера и с чувством высморкался. И лишь тогда изобразил галатнейший поклон:

– Герцогиня, счастлив видеть вас в добром здравии. Признаться, я полагал, что меня вызвали принимать новую жизнь, но…

– О нет. Нет, – я энергично замотала головой. – Здесь никто не беременен и уж точно не собирается рожать. Случай совершенно иной, непонятный, но от этого не менее опасный для здоровья. Пострадала моя падчерица Оливия. Вот взгляните.

Доктор поправил золотое пенсне на мясистом носу и склонился над ложем страдалицы. Понюхал ее дыхание, взял руку, принялся считать пульс.

– Так-так… Весьма-весьма… Что нам говорит анамнез…

– Да, – подхватила я. – Что в анамнезе, дотторе?

Медицинской терминологией меня не срубишь. Я даже могу прочесть, что они пишут в своих рецептах. Звездная принцесса я или доярка, в конце концов?

– Мня-мня-мня, – невразумительно замялся дотторе. – Скажите, ваша светлость, не страдала ли милая Оливия ипохондрией или, упаси Исцелитель, глубоко… глубоко скрытой, таксзть, латентной депрессией?

– Кто угодно, только не она! Оливия – сама радость, веселье и проказы! Она слишком юна для депрессии!

– Не скажите, отрочество – опасный возраст. Может быть, на людях она, мня-мня, вела себя адекватно, такскзть, пела, веселилась, а в одиночестве предавалась мрачным мыслям, суицидальным желаниям? Это, знаете ли…

– Знаю, – отрезала я. – Может, раньше у нее и были мрачные мысли. Когда она была одна. Но с тех пор как мы вдвоем, мрачные мысли у нас появляются только тогда, когда домоправитель снова меняет замки на винных погребах!

– Вы что же, пьете?! – отшатнулся доктор Гренуаль. – Спаси Исцелитель! В столь юном возрасте! И вы, герцогиня, вам же еще рожать наследников мессеру Альбино, а алкоголь негативно влияет…

– Рожать от Альбино? Я лучше сопьюсь, – тихо пробормотала я. Уж слишком крамольной была эта фраза. И продолжила: – Дотторе, я не понимаю, какое все это имеет отношение к тому, что моя падчерица погрузилась в глубокий сон. Убей святой Градусник, не пойму!

– Мня-мня, я предполагаю, но вообще-то лучше бы собрать консилиум, на худой конец, коллоквиум…

– Мне достаточно вашего мнения. Коллоквиум мне не прокормить.

– Ваша светлость, боюсь, юная герцогиня Оливия страдала глубоко скрытым, подавленным страхом, который находился в ее подсознании с самого детства, ведь она была, такскзть, калекой, уродом… И в некий момент особого эмоционального воздействия, например фрустрации, испуга, ужаса, ее подсознание вырвалось на свободу и стало управлять всем организмом. Как видите, она спит, но это не простой сон. Это летаргический сон.

– Вы уверены, дотторе?

– В медицине, ваша светлость, ни в чем нельзя быть уверенным, даже когда лечишь грибок ногтей. Лечишь грибок ногтей, а пациент вдруг помирает от сердечной недостаточности… Хм-хм, пардон, отвлекся… Вы пытались ее разбудить?

– Да, слегка хлопали по щекам и трясли за плечи.

– А вот так?

И наш деликатнейший дотторе ущипнул Оливию с такой силой, что на ее нежной коже мгновенно появился синяк.

– Вы что себе позволяете?! – приглушенно заорала я.

– Это было необходимо, – пробормотал доктор. – Она не реагирует. Дыхание ровное, конечности вялые, глазные яблоки не двигаются. Да, это не сопорозус. Это летаргия. Феноменально! Герцогиня, надеюсь, вы позволите мне ежечасно пребывать при вашей падчерице, ведь летаргический сон – явление уникальное…

– А вам как раз надо писать магистерскую диссертацию…

– Академическую, ваша светлость.

– Так. Все ясно. То есть ничего не ясно. Как вывести Оливию из этого сна? Если уж ваши кошмарные щипки не помогают?

– В том-то и заключается уникальность летаргического состояния, что больной не реагирует ни на какие внешние раздражители. И если я возьму раскаленную кочергу…

– Она немедленно окажется у вас в анусе, дотторе. Я не потерплю никаких членовредительских экспериментов надо моей доч… падчерицей. Заявляю раз и навсегда.

– Я только хотел сказать, – обиженно пробубнил дотторе. – Что ваша падчерица может пребывать в этом сне не просто дни и недели, но месяцы и годы. Единственный описанный случай летаргического сна случился в Росском царстве. Там плотник упал с крыши и, не получив ни малейших повреждений, моментально погрузился в летаргический сон. Он проспал в больнице под наблюдением врачей двадцать два года, после чего проснулся и сказал: «Я все ваши речи слышал, похабники, а ответить не мог. Лучше б я помер», после чего действительно немедленно скончался.

– Как же он получал пищу и воду во сне, справлял нужду?

– Все исключительно при помощи каучуковых трубок, присоединенных к его желудку и интимным отверстиям.

Я поежилась.

– Значит, моя Оливия может пролежать двадцать два года во сне? Во сне будет расти, созревать, стареть?

– Увы… Возможно, меньше. Возможно, я найду способ пробудить вашу падчерицу ото сна. Я займусь этим лично и положу на это все силы.

– Надеюсь, дотторе, ваши слова не имеют двойного смысла. Насчет сил. Что ж, с этого момента вы – личный врач герцогов Монтессори. Прошу вас не покидать замка, разве что для покупки медикаментов и… ну, тех же зондов. Деньги вам немедленно выдаст домоправитель.

– Благодарю, ваша светлость. Большая честь, ваша светлость… А ваш супруг знает о постигшей его дочь болезни?

Я хлопнула себя по лбу:

– Дрын еловый, а о супруге-то я и забыла! Он нынче намеревался творить в гордом одиночестве, видно, придется нарушить его творческий полет. Сюзанна, дорогая, прошу вас, проводите доктора к Фигаро, дабы он получил аванс, и проследите, чтобы ему приготовили покои. Камин, ванна, белье, трехразовое питание, вино, закуски, вай-фай – ох, это не отсюда! – в общем, все как полагается в нашем старом добром замке. А я пойду навестить дражайшего супруга в его Скриптории.

Скрипторий находился как раз под винными погребами. Была я там только один раз, и то недолго, – это был как бы подарок моего супруга на медовый месяц: он позволил мне побывать в его святилище.

В святилище царили дикий холод, сумрак и такая тишина, что у меня скулы свело от какого-то первобытного ужаса – абсолютная тишина не царит ведь даже в космосе! Потому что космос – это не то, что вы о нем думаете и, как вам кажется, наблюдаете. Это Все Сущее, включая антиматерию. Она просто Антисущее. Вот как хотите, так и разбирайтесь в этом. А меня мессер Софус насчет сего просветил, и я склонна ему доверять.

Я поцеловала Оливию в кончик носа, пробормотав: «Я скоро вернусь, моя засранка», – и вышла в галерею, приказав горничной принести мне мой самый теплый меховой плащ, шапку и перчатки. Она нагнала меня на лестнице, ведущей в Скрипторий, получила легкий выговор за нерасторопность и похвалу за сообразительность – с собой она прихватила входящие в моду у местной знати росские валенки. Это очень теплая, практичная и красивая обувь, и кстати дорогущая. За пару валенок эти россы дерут на рынке, как за фарфоровый сервиз из Яшмовой империи. Но сервиз зимой не греет, а вот валенки – да. Тем более что зимы в Старой Литании и сопредельных государствах становятся все суровее. Говорят, это какое-то глобальное похолодание на всей нашей Планете.

Утеплившись и взяв из держателя на стене масляный фонарь, я стала спускаться вниз. Скоро лицом я ощутила холод, а свет фонаря выхватывал узоры инея на облицованных темным гранитом стенах и ступенях. Мне казалось, что я спускаюсь в погребальный зал какого-нибудь древнего владыки и сейчас его забальзамированный и обмотанный саваном прах выскочит навстречу, потрясая костями и клацая челюстью. В иные мгновения этот образ вызвал бы у меня хохот, но сейчас, с учетом странной болезни, приключившейся с Оливией, мне было совсем не до смеха.

Наконец я очутилась в зале с колоннами – преддверии Скриптория. На полу, едва на него упал свет моей лампы, засверкали буквы из неизвестного минерала, вкрапленного в гранит: «Здесь никто никого не ждет». Это было правдой – гордыня, холодность и честолюбие герцога Альбино гнали от него всех, кто пытался к нему приблизиться с дружеской улыбкой. Этот человек уже при жизни стал гранитной статуей самому себе, и самым удивительным было то, как этот гранит мог исторгать, то есть писать стихи, исполненные тепла, любви, милосердия, доброты, верности – всех добродетелей, какие только может представить человечество. Я подозревала, что он болен особым заболеванием, в котором сознание человека разделяется на несколько независимых друг от друга личностей. Слыхала я от мессера Софуса рассказ о парне из одной Солнечной системы, у которого было в теле двадцать три личности. Так что дивны дела твои, Все Сущее!

Но вернусь в зал. Несмотря на то что я была невероятно тепло одета, холод пронизал меня до костей, ибо изречение «Здесь никто никого не ждет» в данный момент утратило силу. Меня ждало Оно.

В моем теле тоже жили две личности – Люции Монтессори и принцессы Ай-Кеаль, но они прекрасно уживались и гармонично дополняли друг друга. Глаза Люции не смогли бы увидеть то, что видели сейчас глаза звездной принцессы. А видели они сгусток абсолютной антиматерии. Антисущее. Ученые, говаривал мессер Софус, все мозги себе поломали, гадая, как же антиматерия может существовать. Она ведь Антисущее! То есть постоянно самоуничтожается. То есть это абсурд, когнитивный диссонанс! Идите лесом со своим диссонансом, кричали на физиков математики абстрактной алгебры; раз существует плюс бесконечность, значит, по закону равновесия всего в Сущем, есть и минус бесконечность! Вот там и мотается ваша антиматерия! Заткнитесь и считайте! Физики затыкались, глотали коньяк с мухоморами (тут я не очень поняла, в чем прелесть) и считали.

Сию антиматерию я и узрела в данный момент времени. Выглядело это жутко. Тем более что я решила – вот она щас как самоуничтожится и меня взрывной волной на элементарные частицы разнесет. И вообще, все, что можно, – на глюоны и бозоны, кванты и прочую плазму. Поэтому у меня включился инстинкт самосохранения Люции и голосом Люции я заорала:

– Стоять!!!

В этом колонном зале создан эффект квадрофонии. Мой вопль многократно отразился от мощных гранитных колонн, и, поскольку Оно находилось как раз в центре зала, жуткой силы звуковая волна четыре раза воздействовала на нее, словно заключив в непроницаемую звуковую клетку. И Оно сдалось, сникло и явило свой, скажем так, воспринимаемый облик. Оно оказалось дамой невыразительной внешности и корпулентности, непонятного возраста, с всклокоченными снежно-белыми волосами и ярко-алыми губами на бледном лице. Единственное, что придавало даме выразительность и индивидуальный шарм (как выразились бы галльцы), так это ее наряд. Вы же понимаете, мы, девочки, большое внимание уделяем тряпкам, и часто бывает, что роскошное платье или офигенный шарфик – это все, чем может похвастаться какая-нибудь кокеточка. Вот и дама, стоящая передо мной, была облачена в длинное, с огромным шлейфом и широкими рукавами платье черного-черного цвета, по которому, словно раскаленная лава из жерла вулкана, текли нестерпимо яркие сполохи и ленты. Из могильной глубины рукавов вырывались струи сверкающих искр, трещащих и шипевших, как потешные огни, столь популярные в Яшмовой империи. Воротник платья напоминал гало, словом, напротив меня стояла в прямом смысле сияющая женщина. Это раздражало, как всегда раздражают дешевые спецэффекты. Как будто я деревенская девочка, которой впервые показали фейерверк. Хотелось сказать пакость, и я не стала себя сдерживать.

– Сударыня, – с наивозможнейшей язвительностью промолвила я. – Пригасите огни. Ваше дешевое световое шоу здесь никого не удивит и уж тем более не напугает. Сами не дураки плазмой из ушей постреливать.

– Как?! – ненатурально удивилась дамочка. – Ты видишь меня и при этом остаешься в живых?!

– Легко. Надеюсь, вы тоже меня видите.

– Но… Ты же просто человек.

– Не просто. Я хозяйка этого замка. Мое имя Люция Монтессори. И я крайне не люблю гостей, которые являются без приглашения, напускают на себя вульгарную таинственность и невоспитанны до того, что даже не называют своего имени.

– Мое имя – смерть, страх, разрушение и тлен!

– Ух ты! Длинное вы себе взяли имечко! А как вас можно именовать в сокращенном варианте? ССРаТ? Какое-то убогое имя. И даже, извините, неприлично попахивает. Ох! Уж не приходитесь ли вы родственницей некоему Вржику Джбржбж… Не могу произнести, уж извините.

– Да! – гордо ответствовала Срат. – Это мой брат. Но настоящее его имя – Ужас, приходящий пред Смертью.

– Тоже сократим, люблю аббревиатуры… УППС. Упс! Отличное имечко! Ваш Упс, знаете ли, натворил у нас делов и смылся, не заплативши за питание, проживание и три бочки пены для ванны. Это, знаете ли, как-то некрасиво даже по галактическим меркам. Кто вас с братом воспитывал, мадам Срат?

– Нас воспитала Злоба, нас вскормила Месть! И меня зовут не Срат! – завопила дамочка, отчего ее уровень светимости резко понизился. Видимо, у нее были сложности с поддержанием обычного энергетического уровня.

– Ну так назовитесь, – мирно предложила я. – И я буду к вам относиться более толерантно. Может быть, даже угощу чайком. Падчерица моя как раз намедни ложные опята кипяточком залила, хочет узнать, какое воздействие настой окажет на ее молодой цветущий организм. Я, конечно, это безобразие у нее немедля изъяла, но сохранила на всякий случай, вот случай и подвернулся…

– Не надо мне вашего чаю!

– И правильно. Давайте останемся хорошими врагами. И прежде, чем вы испаритесь, я бы хотела задать вам несколько вопросов.

– Это почему я вдруг испарюсь?

– Сударыня, здесь вопросы задаю я. Ибо я – хозяйка поместья. И я знаю, чем является мое поместье с точки зрения Теории Всего.

– О, ты знаешь о Теории Всего? Ты не просто девчонка, как я сперва подумала.

– Правильно подумали, Срат.

– Я не Срат!!!

– Так назовите ваше имя, – я улыбнулась, искренне надеясь, что моя улыбка выглядит как минимум чудовищно.

– Когда я была человеком, я звалась Хелена, – словно выплюнула это имя моя, так сказать, собеседница. Видимо, память о своей человеческой сути была ей ненавистна, как ненавистна богачу память о том, что он когда-то был босоногим мальчишкой, чистил богатым господам обувь, а в ответ получал презрение и жалкие медяки.

– Очень приятно, Хелена, – я продолжала держать улыбочку. – Мое имя Люция, как вы уже слышали. А Вржик – это настоящее имя вашего брата или творческий псевдоним?

– Когда он был человеком, его звали Вроцлав, – в голосе Хелены вдруг мелькнула некая грусть. – Мы были самыми несчастными людьми, и я рада, что смогла изменить нас и наши судьбы…

– Ваш брат спел нам длинную и очень грустную балладу… Она правдива?

– От первого до последнего слова.

– И вы вправду так любили того поэта, что отправились служить какой-то ведьме?

– Не какой-то! Борилла Симулен была величайшей ведьмой всех миров. Ее жилище являлось Абсолютным Нулем, и Борилла познала магию всех миров, всех вселенных, всех измерений. А потом она передала все свое знание мне. Теперь я – великая ведьма, стоящая против Всего Сущего.

– Ведьмы? Магия? Эти пугающие словечки придумали для тех, кто не разбирается в абстрактной алгебре и квантово-глюонной теории. Магии не существует, существует теория струн, вневекторное подпространство и фракталы. Ну и еще всякая физико-химическая мелочовка. И вы не ведьма. Да, человеческого в вас практически не осталось, разве что ненависть. И женского, конечно. Но я вижу, что вы представляете в моей реальности. Вы черная дыра, уважаемая Хелена, бич всех астрономов, пытающихся постичь суть сего космического явления. Вы поглощаете Сущее и распространяете Антисущее. Вы действительно смерть. Сколько галактик, солнечных систем, звезд и планет вы поглотили в вашей безграничной ненависти? И за что, за то, что какой-то жалкий поэтишка отверг вашу любовь?

– Он не жалкий поэтишка, – молвила Хелена. Оказывается, она тоже умеет чудовищно улыбаться. При этом видно, что внутри у нее клубится черно-багровое пламя. – Он величайший поэт всех миров, времен и пространств. На этой Планете он славится под именем Альбино Монтессори.

– Вот как? Но, насколько мне известно жизнеописание моего дражайшего супруга, он в своей жизни не отвергал никакой деревенской девушки, да еще по имени Хелена.

– Он не отвергал. Но вспомните мое проклятье. Вспомните слова баллады:

И так будет всякому поэту,Кто кого-то предал, иль обидел,Иль нарушил собственную клятву!

Разве мессер Альбино не предал, не обидел собственную дочь? Вспомните: когда она устроила детскую шалость, ее по его приказу пороли три дня подряд, а когда у нее приключилась горячка, не пускал к ней никого… Чтоб она скорее умерла. Ведь она родилась калекой. Уродом. Ему не нужна была такая наследница. Она и теперь ему не нужна, он планировал получить наследника от тебя, Люция. И избавиться от Оливии. Что ж, ему уже больше не нужно заботиться ни о наследнике, ни о стихах, ни о славе…