Мальчик , который ждал маму

«Мы все ждём. Кто-то — маму. Кто-то любовь. Кто-то — себя. И никто не знает, что ждёт его самого. Пока не перестанет ждать».

Мальчик, который ждал маму. Олег Пет

Пролог

Эта история начинается не с начала.

У неё нет начала. Как нет начала у дождя. Как нет начала у ожидания. Как нет начала у всего, что мы носим в себе с детства и не помним, откуда взяли.

Она начинается с одного вечера.

С одного мальчика. Семи лет. Который сидел на подоконнике и смотрел на дверь. За окном шёл дождь. На стене висели часы. Маятник ходил. Влево и вправо. Влево и вправо. Мама ушла утром. Она сказала: «Я скоро вернусь». Мальчик ждал.

Он ждал не потому, что был глупый. Он ждал потому, что был живой. Ждать — это первое, чему учится человек. Ещё до того, как научиться ходить. Ещё до того, как научиться говорить. Он лежит в колыбели и ждёт, что кто-то придёт. И кто-то приходит. Или не приходит. И это «или» остаётся с ним навсегда.

Потом мальчик вырастает. Он забывает подоконник. Забывает часы. Забывает, как пахло мамино пальто. Шерстью и дождем. Он думает, что стал взрослым. Он думает, что прошёл всё. Дракона. Мага. Ведьму. Деревья. Он думает, что пришёл к принцессе. Он думает, что победил.

Но иногда, поздно вечером, когда никто не смотрит, он садится на подоконник. И ждёт. Он сам не знает чего. Он сам не знает кого. Он просто сидит. И смотрит на дверь. И слушает шаги на лестнице. И где-то внутри, глубоко, там, где был семилетний мальчик, что-то тихо говорит: «Скоро». «Она уже рядом.» И он верит. Как верил тогда. Как будет верить всегда.

Эта книга — о том, что происходит между этим вечером и этим утром. О том, что происходит в мальчике, пока он ждёт. О драконе, который живёт в каждом. О маге, который говорит красиво. О ведьме, которая притворяется спящей. О деревьях, которые не пускают. О принцессе, которая не ждёт. О волшебнике, который оказывается не тем.

Это сказка. Но не для детей. Или для детей. Но не только. Сказки — они для всех. Потому что все мы когда-то сидели на подоконнике. И все мы ждём. Даже если перестали. Даже если забыли. Даже если не верим. Особенно если не верим.

И у этой истории нет конца.

Потому что нет конца у дороги. Нет конца у ожидания. Нет конца у того, что мы ищем. Мы думаем: вот, дойдём — и всё. Вот, найдём — и конец. Вот, победим — и отдых. Но дорога не кончается. Она просто становится шире. Или уже. Или темнее. Или светлее. Или добрее. Или злее. Но она идёт. И ты идёшь. И это всё. И этого достаточно.

Так что сядь. Устройся. Может быть, возьми чаю. Может быть, печенье. Может быть, просто сядь. Не важно. Важно, что ты здесь. Важно, что ты открыл эту книгу. Важно, что ты готов слушать. Не меня. Себя. Потому что эта сказка — не про мальчика. Не про дракона. Не про принцессу. Она про тебя. Про всех. Про то, что было. Про то, что есть. Про то, что будет.

А если ты не веришь — это тоже нормально. Неверие — это тоже вера. Только наоборот. И она тоже считается.

Мальчик сидел на подоконнике.

Маятник ходил.

Мама не приходила.

И тогда в комнате что-то изменилось.

Об этом — дальше.

Глава 1. Часы на стене

Мальчику было семь лет. Он сидел на подоконнике и смотрел на улицу.

За окном шёл дождь. Не сильный, не слабый — такой, который идёт весь день и никому не мешает, кроме тех, кто ждёт. Капли стекали по стеклу и оставляли за собой мокрые дорожки. Мальчик считал их. Потом сбивался. Потом начинал снова.

На стене висели часы. Старые, с маятником. Маятник ходил влево и вправо. Влево и вправо. Он не уставал. Мальчик смотрел на него и думал: если маятник не остановится, то и время не остановится. Значит, мама придёт. Так было всегда. Пока маятник ходит, что-то должно случиться.

Маятник ходил.

Мама ушла утром. Она стояла в дверях, в пальто, с сумкой на плече. Она сказала: «Я скоро вернусь». Потом она сказала: «Будь умницей». Потом она ушла.

«Скоро» — это было первое слово, которое мальчик запомнил в тот день. Он не знал точно, сколько это — скоро. Однажды он спросил у мамы, что значит «скоро». Она сказала: «Это когда недолго». Он спросил: «А недолго — это сколько?» Она засмеялась и сказала: «Ты вырастешь и поймёшь».

Он не вырос. Ему было семь лет. И он не понимал.

Утром он поел. Днём он поел. Потом он перестал есть, потому что понял, что если есть всё время, то еда закончится, а мамы всё ещё не будет. Он оставил половину печенья на тарелке. На всякий случай.

На столе стояла чашка. Мама пила из неё чай утром. На краю чашки остался след от губ. Мальчик смотрел на этот след долго. Он не трогал чашку. Ему казалось, что если он её тронет, то след исчезнет, и тогда мама исчезнет тоже — окончательно, совсем.

Он не плакал. Он не знал, почему. Наверное, потому что плакать было некому. Когда мама была дома, он мог заплакать, и она приходила. Она садилась рядом, гладила его по голове и говорила: «Ну что ты, маленький». Тогда было можно. Сейчас было нельзя. Плакать в пустую комнату — это как кричать в колодец. Никто не услышит. И даже эхо вернётся не сразу.

За стеной жила соседка. Иногда она включала радио. Мальчик слушал, как за стеной играет музыка, и ему становилось немного легче. Музыка означала, что где-то есть люди. Что мир не закончился. Что кто-то ещё живёт, пока он сидит здесь и ждёт.

Потом радио выключили. Стало тихо.

Тишина была тяжёлой. Она давила на уши. Мальчик открыл окно, чтобы слышать улицу. Улица шумела. Проезжали машины. Проходили люди. Один раз прошёл мужчина с собакой. Собака посмотрела на мальчика и вильнула хвостом. Мальчик хотел помахать ей, но не успел. Они ушли.

Он закрыл окно.

Часы тикали. Маятник ходил. Дождь шёл.

Мальчик подумал: а что, если мама уже не придёт? Он тут же прогнал эту мысль. Но мысль вернулась. Он прогнал её снова. Она вернулась опять. Так бывает с мыслями, которые нельзя прогнать, потому что они уже внутри и им не нужно возвращаться — они просто там живут.

Он слез с подоконника. Ноги затекли. Он походил по комнате. Комната была маленькая. В ней было негде ходить. Он сделал семь шагов в одну сторону. Семь шагов в другую. Семь — это было его число, потому что ему было семь лет. Он не знал, почему это важно, но ему казалось, что если сделать всё по семь раз, то что-то изменится.

Он сделал семь шагов. Ничего не изменилось.

Он сел на пол. Потом лёг. Потом встал. Потом снова сел на подоконник.

На улице стало темнее. Не потому, что наступала ночь, а потому что день был такой — серый, вязкий, как вода в ведре. Такой день ничего не обещает. Он просто идёт, и всё. И ты идёшь вместе с ним, сам не зная куда.

Мальчик посмотрел на часы. Он не умел читать время. Он умел считать только до двадцати. Но он знал: если маятник ходит долго-долго, значит, время прошло. А если время прошло, значит, мама скоро придёт. Это была простая логика. Она его держала.

Он прижал ладони к стеклу. Стекло было холодное. Он подышал на него. Появилось облачко. Он нарисовал на нём пальцем круг. Круг — это было солнце. Потом он стёр его. Потому что солнца не было.

И тогда он впервые за весь день сказал вслух:

— Мама.

Он сказал это тихо. Не для того, чтобы его услышали. А для того, чтобы услышал он сам. Иногда нужно сказать слово вслух, чтобы понять, что оно настоящее. Что мама существует. Что она есть где-то. Что она не выдумана.

Он сказал это ещё раз. Потом ещё. Потом замолчал. Потому что, если повторять слишком много, слово стирается. Как монета, которую долго держат в руке.

За окном зажглись фонари. Один. Второй. Третий. Мальчик смотрел, как они зажигаются, и считал. Он досчитал до семи и остановился. Дальше он не умел.

Он прислонился лбом к стеклу. Стало холодно. Он не отодвинулся.

Часы тикали.

Маятник ходил.

Мама не приходила.

И тогда в комнате что-то изменилось. Не сразу. Сначала мальчик подумал, что ему показалось. Но нет — воздух стал другим. Теплее. Как будто кто-то открыл дверь в другую комнату, где топится печь.

Он обернулся.

В комнате никого не было.

Но воздух был другим.

Мальчик посмотрел на часы. Маятник ходил. Влево и вправо. Влево и вправо.

Потом маятник остановился.

Так не бывало. Никогда. Маятник не останавливался. Он ходил всегда. Пока мальчик был маленьким, пока он не умел ходить, пока он не умел говорить — маятник ходил.

А теперь он остановился.

Мальчик подождал. Может быть, он сейчас пойдёт снова. Может быть, это просто. Может быть, ничего не случилось.

Маятник не пошёл.

Стало очень тихо. Так тихо, как бывает только перед чем-то. Мальчик не знал, перед чем. Но он почувствовал: сейчас что-то произойдёт.

Он слез с подоконника и пошёл к часам. Он не знал зачем. Просто пошёл. Ноги шли сами.

Он стоял под часами и смотрел вверх. Часы были высоко. Он был маленький. Он не мог их достать. Он просто стоял и смотрел.

И тогда за его спиной кто-то сказал:

— Ты долго ждёшь.

Мальчик не испугался. Он не знал почему. Наверное, потому что голос был спокойный. И потому что он был не чужой. Как будто он его уже слышал. Давно. Или всегда.

Он обернулся.

На табуретке у стола сидел человек. Немолодой. Но и не старый. В обычном пальто. Без посоха, без шляпы, без всего, что должно быть у волшебников. Только глаза были другие. Такие, какие бывают у людей, которые много видели и никуда не спешат.

Мальчик посмотрел на него.

Человек посмотрел на мальчика.

— Ты кто? — спросил мальчик.

Человек улыбнулся. Не широко. Чуть-чуть. Как улыбаются, когда знают ответ, но не хотят сказать его сразу.

— Я тот, кто приходит, когда очень долго ждёшь, — сказал он. — Сядь. Я расскажу тебе сказку.

Мальчик не сел. Он стоял.

— Мама придёт, — сказал он.

Человек не стал спорить. Он не сказал «нет». Он не сказал «да». Он просто кивнул. Как будто согласился. Как будто понял.

— Знаю, — сказал он. — А пока — сядь.

Мальчик сел. Зажмурил глаза. Потом открыл человек исчез.

За окном шёл дождь. Фонари горели. Часы стояли.

И маятник больше не ходил.

Мальчик пожал плечами.

— Показалось.

---

Глава 2. Мама не приходит

Стало совсем темно.

Мальчик не заметил, как это случилось. Только что за окном было серо, потом сине, потом чёрно. Фонари горели, но свет от них не доходил до комнаты. Комната была отдельно. Комната была как коробка.

Он встал и включил свет. Лампочка загорелась. Жёлтая, слабая. Она не разгоняла темноту, а только делала её видимой. Мальчик постоял под лампочкой. Потом пошёл на кухню.

Кухня была маленькая. Стол, две табуретки, плита. На плите стоял чайник. Мальчик взял его. Чайник был тяжёлый. Он налил воды. Вода полилась на пол. Он вытер пол тряпкой. Потом поставил чайник на плиту. Он не умел зажигать плиту. Мама не разрешала. Но он видел, как она это делает. Он повернул ручку. Газ зашипел. Спички лежали в коробке. Он чиркнул. Спичка сломалась. Он чиркнул вторую. Она загорелась. Он поднёс её к газу. Газ вспыхнул. Мальчик отшатнулся. Потом посмотрел. Огонь горел ровно, синим и жёлтым. Он поставил чайник. Вода начала нагреваться. Он сел на табуретку и стал смотреть на огонь.

Огонь был живой. Он двигался. Он не ждал. Ему было всё равно.

Чайник закипел. Мальчик налил воду в чашку. Ту самую. Со следом от маминых губ. Он не хотел её брать, но другой чистой не было. Он налил кипяток. След исчез. Мальчик смотрел, как он исчезает. Потом размешал сахар. Сахар был в банке. Он взял ложку. Ложка была большая. Он насыпал две ложки. Потом подумал и насыпал третью. Мама всегда клала две. Но сейчас было можно. Сейчас он сам решал.

Чай был сладкий. Слишком сладкий. Мальчик пил его маленькими глотками. Он не хотел пить, но надо было что-то делать. Если ничего не делать, становится хуже. Он это уже знал. Ему было семь лет, но он это уже знал.

Он взял печенье. То самое, которое оставил. Он съел одно. Потом второе. Потом посмотрел на тарелку. Осталось три. Он закрыл тарелку салфеткой. На всякий случай.

Потом он вернулся в комнату. Сел на подоконник. Улица была чёрная. Люди шли быстро. У них были свои дела. Они не смотрели в окна. Никто не смотрел в окна. Никто не знал, что в одной из комнат сидит мальчик и ждёт маму.

Мальчик подумал: а что, если она попала под машину? Он тут же представил это. Машина. Скрип тормозов. Мама на асфальте. Он прогнал картинку. Но она вернулась. Она всегда возвращается. Он прогнал её снова. Она вернулась опять. Тогда он перестал прогонять. Он просто сидел и смотрел на неё. Иногда нужно посмотреть на страшное, чтобы оно перестало быть страшным. Иногда это помогает. Иногда нет.

Он подумал: а что, если она просто не хочет приходить? Эта мысль была хуже первой. Первая — это беда. Вторая — это выбор. Если беда, то никто не виноват. Если выбор, то виноват кто-то. И тогда непонятно, кто.

Он вспомнил, как она уходила. Она стояла в дверях. Она была красивая. Она всегда была красивая, когда уходила. Когда она оставалась дома, она была другая — уставшая, сердитая, молчаливая. А когда уходила, она становилась красивой. Мальчик не понимал, почему так. Он думал: может быть, она уходит, чтобы быть красивой. Может быть, дома ей не хочется быть красивой.

Она сказала: «Я скоро вернусь». Она не сказала, куда идёт. Мальчик не спросил. Он никогда не спрашивал. Он боялся, что, если спросит, она рассердится. Или заплачет. Или скажет что-то такое, что он не сможет забыть.

Он не хотел, чтобы она плакала. Когда она плакала, он чувствовал себя виноватым. Хотя не знал, в чём виноват. Но чувствовал. Это было как болезнь. Ты не знаешь, откуда она взялась, но она внутри.

Он слез с подоконника. Снова походил по комнате. Семь шагов в одну сторону. Семь в другую. Ничего не изменилось. Он сделал ещё семь. Тоже ничего.

Он подошёл к шкафу. Открыл дверцу. Там висели мамины вещи. Пальто, которое она носила осенью. Шарф. Юбка. Мальчик потрогал пальто. Ткань была мягкая. Он прижался к ней лицом. Пальто пахло мамой. Немного духами, немного улицей, немного чем-то ещё, что было только мамой. Он стоял так долго. Потом закрыл шкаф. Он не хотел, чтобы запах выветрился. Пусть останется внутри. Пусть будет.

Он сел на пол у шкафа. Прижал колени к груди. Обхватил их руками. Так было теплее. Так было меньше. Если стать совсем маленьким, может быть, тебя не заметят. Может быть, беда пройдёт мимо. Он не знал, откуда взялась эта мысль, но она была правильная. Он чувствовал.

За стеной снова включили радио. Музыка была тихая. Кто-то ходил по комнате. Соседка. Она была старая. У неё был кот. Мальчик знал, потому что иногда слышал, как кот мяукает. Сейчас кот не мяукал. Только радио. Только шаги. Только жизнь за стеной.

Мальчик подумал: а что, если пойти к соседке? Она добрая. Она даст чаю. Она спросит, где мама. Он не знал, что ответить. Он не знал, где мама. Он не знал, когда она придёт. Он не знал, придёт ли она вообще. Если бы он знал, было бы легче. Но он не знал. И это было самое трудное.

Не знать.

Когда ты не знаешь, ты не можешь ничего делать. Ты можешь только ждать. А ждать — это не действие. Это состояние. Как болезнь. Как дождь. Как темнота.

Он встал. Подошёл к часам. Маятник стоял. Он больше не ходил. Мальчик смотрел на него. Часы показывали что-то, но он не понимал. Он знал только, что время идёт. Даже если маятник стоит. Время всегда идёт. Оно не останавливается. Оно идёт, идёт, идёт, и ты ничего не можешь с этим сделать.

Он подумал: может быть, маятник остановился, потому что время кончилось? Может быть, дальше уже ничего не будет? Он не знал. Он никогда не думал об этом раньше. Раньше времени было много. Оно тянулось. Теперь его стало мало. Или оно стало другим. Он не понимал.

Он вернулся на подоконник. Прижался лбом к стеклу. Стекло было холодное. Он дышал на него. Облачко появлялось и исчезало. Появлялось и исчезало. Он дышал и считал. Один. Два. Три. Он досчитал до двадцати. Потом снова до двадцати. Потом сбился.

Он закрыл глаза.

И тогда он услышал.

Не шаги. Не голос. Что-то другое. Как будто кто-то вздохнул. Тихо. Рядом. Он открыл глаза. В комнате никого не было. Но воздух был другой. Тёплый. Как будто кто-то открыл дверь. Или окно. Или что-то ещё.

Мальчик обернулся. На табуретке у стола сидел человек. Тот самый. Он не ушёл. Он всё это время был здесь. Мальчик не знал, как он здесь оказался. Он не видел, как он вошёл. Он просто был.

Человек смотрел на него. Не мигая. Спокойно.

— Ты всё ещё ждёшь, — сказал он. Это был не вопрос. Это было утверждение.

Мальчик кивнул.

— Она не придёт сегодня, — сказал человек. Он сказал это не жестоко. Он сказал это как факт. Как погоду. Как время.

Мальчик посмотрел на него. Он хотел сказать «придёт». Он хотел сказать «нет». Он хотел сказать что-то, что было бы правдой. Но правды он не знал. Он знал только, что ждёт. И что ждать — это всё, что он умеет.

— Я знаю, — сказал он тихо.

Человек кивнул.

— Тогда сядь, — сказал он. — Я расскажу тебе сказку. Она длинная. Но ты успеешь.

Мальчик слез с подоконника. Подошёл к столу. Сел напротив. Стол был между ними. Маленький стол. Две табуретки. Одна чашка. Одно печенье. Всё было как раньше. И всё было другое.

Человек начал говорить. Голос у него был негромкий. Он не торопился. Он говорил так, как будто у него было много времени. Как будто время вообще не имело значения.

Мальчик слушал.

За окном шёл дождь.

Фонари горели.

Мама не приходила.

А человек говорил.

И в его словах что-то было. Что-то такое, от чего становилось не легче, но понятнее. А может быть, это одно и то же. Мальчик не знал. Он просто слушал.

Глава 3. Шаги на лестнице

Прошло немного времени. Или много. Мальчик не знал.

Он сидел напротив человека и слушал. Человек говорил негромко. Слова были простые. Они не обещали ничего. Они просто были. Как дождь. Как темнота. Как часы, которые стояли.

Потом на лестнице послышались шаги.

Мальчик вскочил. Табуретка качнулась и упала. Он не поднял её. Он побежал к двери. Он не думал. Он просто побежал. Тело знало раньше головы.

Шаги были быстрые. Знакомые. Он знал этот звук. Он слышал его тысячу раз. Мама всегда поднималась быстро. Она не любила лестницу. Она говорила: «Эта лестница меня убивает». Но поднималась быстро.

Шаги приближались. Мальчик стоял у двери. Руки у него были холодные. Сердце стучало где-то в горле. Он не дышал. Он ждал.

Шаги прошли мимо.

Они пошли выше. На следующий этаж. Там жил дядя Гриша, который всегда кашлял. Мальчик слышал, как открылась дверь. Как дядя Гриша сказал что-то. Как дверь закрылась.

Стало тихо.

Мальчик стоял у двери. Он не двигался. Он знал, что надо вернуться. Он знал, что надо сесть. Но ноги не шли. Ноги были чужие.

Он вернулся. Медленно. Поднял табуретку. Сел.

Человек смотрел на него. Он не сказал ничего. Он не сказал «я же говорил». Он не сказал «не переживай». Он просто смотрел. И это было лучше, чем слова.

Мальчик сидел и смотрел в стол. На столе была царапина. Он знал эту царапину. Он сам её сделал, когда ему было пять. Он резал хлеб и не рассчитал. Мама тогда рассердилась. Потом перестала. Потом забыла. Царапина осталась.

Он провёл по ней пальцем. Туда. Обратно. Туда. Обратно. Как маятник. Только маятник стоял. А палец ходил.

Прошло ещё немного времени.

Потом снова шаги.

Мальчик не вскочил. Он замер. Он слушал. Шаги были медленные. Тяжёлые. Это был не мамин шаг. Это был мужчина. Мужчина поднимался долго. Он останавливался. Он дышал. Потом шёл дальше.

Он прошёл мимо двери. Мальчик слышал, как он прошёл. Слышал, как он дышит. Слышал, как он кашляет. Потом стало тихо.

Мальчик выдохнул. Он не знал, что не дышал. Он дышал только сейчас.

Потом был стук.

В дверь. Три раза. Быстро. Уверенно.

Мальчик посмотрел на человека. Человек посмотрел на мальчика. Никто не двинулся.

Стук повторился. Громче.

Мальчик встал. Подошёл к двери. Положил руку на ручку. Рука была холодная. Он не открыл. Он стоял. Он слушал.

За дверью молчали.

Он посмотрел в глазок. Глазок был старый. В него было плохо видно. Он увидел только тёмное пятно. Потом пятно сдвинулось. Потом исчезло.

Он подождал. Ничего.

Он открыл дверь.

На площадке никого не было. Только лестница. Только лампочка, которая мигала. Только ветер, который шёл снизу. Мальчик посмотрел вниз. Перила. Ступени. Пустота.

Он закрыл дверь. Повернул замок. Он не знал, зачем. Просто повернул.

Он вернулся к столу. Сел. Положил руки на стол. Ладони вниз. Как будто стол мог его держать.

Человек молчал.

Мальчик сидел. И тогда внутри него что-то поднялось. Медленно. Как вода в затопленном подвале. Он не знал, что это. Он не знал, как это называется. Оно поднималось и поднималось. И потом вышло.

Мальчик ударил кулаком по столу.

Стол задрожал. Чашка подпрыгнула. Печенье упало на пол. Мальчик ударил ещё раз. Потом ещё. Потом он закричал. Не словами. Просто криком. Так кричат звери. Так кричат, когда не могут иначе.

Он кричал долго. Или недолго. Он не считал.

Потом он замолчал. Горло болело. Рука болела. Он посмотрел на свой кулак. Костяшки были красные. Он не помнил, как это случилось.

Ему стало страшно.

Он никогда так не делал. Он никогда не кричал. Он никогда не бил. Он был хороший мальчик. Мама говорила: «Ты у меня умница». Умницы не кричат. Умницы не бьют. Умницы ждут.

Он посмотрел на человека.

Человек не испугался. Не рассердился. Не сказал «нельзя». Он просто сидел.

— Это ничего, — сказал он. — Это бывает.

Мальчик посмотрел на него.

— Я плохой, — сказал он.

— Нет, — сказал человек. — Ты живой.

Мальчик не понял. Он не знал, что это значит. Но слова были спокойные. И он им поверил. Немного.

Он слез с табуретки. Не потому что хотел. Просто не мог больше сидеть. Он залез под стол. Там было темно. Там было тесно. Там было безопасно.

Он сидел под столом и смотрел на ножки. Ножка была деревянная. Она была тёплая. Он прижался к ней щекой.

Под столом было тихо. Как в шкафу. Как в колодце. Как в другом мире. Здесь никто не приходил. Здесь никто не уходил. Здесь можно было просто быть.

Он закрыл глаза.

И тогда он почувствовал, что воздух стал тёплым. Не так, как в комнате. Другой. Как будто рядом кто-то дышит. Как будто кто-то сидит рядом. Не снаружи. Внутри.

Он открыл глаза.

Под столом было темно. Но темнота была другая. В ней что-то было. Не страх. Не пустота. Что-то. Он не знал, что. Но оно было.

Он посмотрел в эту темноту.

И темнота посмотрела на него.

Он не испугался. Он не знал почему. Может быть, потому что устал бояться. Может быть, потому что темнота не была злая. Она была просто темнота. Как ночь. Как сон. Как всё, что было до слов.

Он сидел под столом и дышал.

Потом он вылез.

Снаружи было светло. Лампа горела. Человек сидел на табуретке. Печенье лежало на полу. Мальчик поднял его. Отряхнул. Положил на стол. Потом сел.

Он посмотрел на часы. Маятник стоял.

Он посмотрел на человека. Человек смотрел на него.

— Сказка, — сказал мальчик. — Ты говорил про сказку.

Человек кивнул.

— Она начинается завтра, — сказал он. — Или сегодня. Это одно и то же.

Мальчик не понял. Но не стал спрашивать. Он просто сидел. И ждал. Не маму. Не что-то. Просто ждал. Тихо. Спокойно. Как будто впервые за весь день ему было всё равно, что будет дальше.

За окном шёл дождь.

Фонари горели.

Мама не приходила.

Но мальчик больше не смотрел на дверь.

Он смотрел на человека.