- -
- 100%
- +
Глава 1
Солнце продолжало литься на поляну, но теперь его свет казался Анне издевательством. Каждая травинка, каждый лепесток выглядели такими хрупкими, такими беззащитными – как она сама.
Отто двинулся к ней, и время замедлилось. Его тень накрыла ее полностью, погасив последние лучи света.
– Ты думала, что ребенок что-то изменит? – его голос был низким, насыщенным яростью, которую он так долго сдерживал. – Что твой живот защитит тебя от меня?
Его рука опустилась на округлившуюся выпуклость. Не нежно, как раньше, а с таким давлением, что Анна невольно выгнулась, пытаясь защититься.
Резкий взмах его руки, – и стая воробьев с испуганным щебетом взметнулась с ближайшего куста. Одна из бабочек, порхавшая над цветком, была пришпилена к земле упавшей веткой. Ее крылья затрепетали в последней судорожной попытке взлететь. А пряди ее волос резко откинуло в сторону, хлестнув ему по лицу.
Он не видел ее лица – лишь мишень для своей ярости. Мир сузился до точки: ее согнувшаяся фигура на земле и глухой, тупой звук, который издавало его тело при каждом движении. Он бил, пока в собственных кулаках не почувствовал ломоту, пока в висках не застучало бешенство, заглушающее ее тихие, задыхающиеся всхлипы. Он бил не ее – он бил по тому хрупкому миру, что они построили, и с каждым ударом осколки их общего счастья впивались в него самого, причиняя нестерпимую, огненную боль. Когда он остановился, перед глазами плыло. Он смотрел на ее неподвижное тело и видел лишь руины, которые оставил после себя
«Нет, только не это. Не сейчас. Не здесь», – стучало в висках. Она чувствовала, как ее дитя бьется внутри, будто пытаясь спрятаться глубже, подальше от этого кошмара. Любовь, которую она по наивности считала спасением, оказалась ловушкой. Пикник, корзина, плед – все это было лишь театром, декорациями к казни.
Он говорил что-то еще, но слова тонули в гуле в ушах. Она видела только его глаза – больше не полные той нежности, что сводила ее с ума от счастья до настоящего момента. В них была лишь холодная, отстраненная ярость. Ярость на нее, на ребенка, на саму жизнь, которая посмела внести в его идеальный план непредвиденную переменную.
Когда его нечеловеческая ярость иссякла, на поляне воцарилась мертвая тишина. Даже птицы не пели. Анна не шевелилась, свернувшись калачиком на смятом, втоптанном в землю пледе. Сквозь туман в сознании она чувствовала лишь одно – пронзительную, огненную боль в животе и спине. И всепоглощающий страх, что тишина внутри нее страшнее, чем тишина вокруг.
Отто стоял над ней, тяжело дыша. Он смотрел на ее неподвижное тело, на синеву, уже проступающую на ее коже, и его собственные руки вдруг показались ему чужими. Он окликнул ее. Сначала резко, потом еще раз, уже с оттенком чего-то, что было похоже на панику.
Она не ответила.
«Вставай», – приказал он, но в голосе уже не было прежней силы. Он толкнул ее ногой в бок – слабо, неуверенно. Она лишь бессознательно прохрипела от боли.
И тут ледяная волна реальности накрыла его. Они были в полукилометре от машины. Люди были далеко. Он не мог позвать никого. Он был здесь один. Со своей беременной, избитой жертвой, которая не могла пошевелиться.
Мгновение он стоял в оцепенении, глядя на ее бледное, залитое слезами лицо. Потом, с низким стоном, вырвавшимся из самой глубины его существа, он наклонился. Его движения были резкими, угловатыми. Он попытался поставить ее на ноги, но ее тело безвольно обвилось вокруг него.
В конце концов, ему пришлось взять ее на руки. Ее голова запрокинулась, золотые волосы повисли, как плети. Она была легкой, но в тот момент ее вес казался ему неподъемным – тяжестью всей его вины. Он понес ее через поле, оставив позади корзину, плед, всю ту пародию на идиллию, которую он сам же и устроил.
Дорога до машины была для него новым кругом ада. Каждый шаг по мягкой земле отдавался в висках молоточным стуком: «монстр, монстр, монстр». Ее безвольное тело в его руках казалось одновременно и хрупкой ношей, и страшным обвинением. Он нес не женщину – он нес последствия своего падения. Ветер трепал ее волосы, и золотые пряди липли к его потному лбу, словно метки Каина.
Добравшись до машины, он с трудом открыл дверь и уложил ее на заднее сиденье. Руки дрожали так, что он едва не выронил ключи. Перед тем как захлопнуть дверь, его взгляд упал на ее лицо – восковое, с синевой под глазами. Что-то в нем сжалось в ледяной комок. Он резко отвернулся, словно увидел собственное отражение в мутном зеркале.
Поездка до особняка стала сущим кошмаром. Он вел машину с неестественной, вымученной точностью, впиваясь пальцами в руль до побеления костяшек. Взгляд то прилипал к дороге, то непроизвольно метался к зеркалу заднего вида, где в полумраке угадывался силуэт с безвольно раскинутой рукой. От каждого ее тихого, прерывистого вздоха его спину пронзала судорога. В голове, вопреки воле, проносились обрывки мыслей: «а если она умрет прямо сейчас? а если уже…» Он давил на газ, пытаясь уйти от этих мыслей, но они неотступно вились вокруг, как рой зловещих мух
«Я должен был это сделать», – пытался он убедить себя, но слова звенели пустотой.
«Смотри на нее. Эта слабость. Эта покорность. Она думала, что ребенок даст ей власть надо мной. Что привяжет меня. Она пыталась поставить меня на колени перед этой… тварью в ее утробе. Я должен был показать, кто здесь хозяин. Кто создал этот хрупкий мир, в котором она дышит. И кто может его разрушить. Она должна бояться. Страх – единственное, что удерживает порядок. Единственное, что удерживает меня от полного безумия».
Но чем настойчивее он твердил это, тем громче звучал другой, тихий и отчетливый голос: «Ложь. Ты просто испугался. Испугался ее силы над тобой. Испугался этой любви, что делает тебя уязвимым. И теперь ты все разрушил».
Когда наконец показались огни особняка, он почувствовал не облегчение, а лишь новую волну тошноты. Предстояло войти внутрь, нести ее по коридорам, встречаться с глазами слуг… и продолжать играть свою роль. Роль, в которую он сам уже не верил. Машина плавно остановилась, мотор заглох. В наступившей тишине ее хриплое дыхание показалось ему оглушительным. Он закрыл глаза, на секунду прижав ладони к векам, пытаясь собрать в кулак расползающиеся осколки своей воли. Но внутри была только пустота, густая и черная, как смоль.
Он вновь взвалил ее на руки – этот странный, безжизненный груз, что когда-то был смыслом его существования. Его шаги по мраморному холлу отдавались гулким эхом, смешиваясь с прерывистым стуком его сердца. Он не шел – он двигался в каком-то безумном марше, заглушая внутренний вопль лязгом сапог по паркету, запахом ее волос, смешанным с запахом крови, и леденящим душу ощущением, что он несет собственное сердце, вырванное из груди и истекающее на его же мундир.
Пройдя в гостиную, он не положил, а почти уронил ее на персидский ковер перед пылающим камином. Безжизненное тело мягко сползло на дорогую шерсть, и эта картина – хрупкое, избитое создание на фоне роскоши и огня – была одновременно и трофеем, и актом капитуляции. Он не мог уйти. Прикованный к креслу невидимыми цепями, он смотрел, как отсветы пламя пляшут на ее бледном, как полотно, лице, выхватывая синеву под глазами, ссадину на щеке, влажную прядь на виске.
«Вот она. Моя Анна, – пронеслось в голове, и мысль обожгла, как раскаленное железо. – Та, чей смех заставлял забыть о войне. Чьи глаза видели в тебе человека. Моя единственная, самая страшная слабость. И мое самое гнусное преступление».
Он сидел, не двигаясь, и смотрел. А по его щеке, вопреки всей воле, медленно скатилась и исчезла в жесткой ткани мундира единственная, горькая, как яд, слеза. Слеза палача над его жертвой. Или человека – над самим собой.
Глава 2
Тяжелые клубы дыма от пролитого коньяка висели в воздухе, смешиваясь с запахом воска и старого дерева. Анна лежала на ковре перед камином, ее растрепанные волосы разметались по темно-бордовой шерсти, как золотой нимб безумия. Хриплый бред вырывался из ее губ, слова таяли в треске поленьев.
Отто сидел в нескольких шагах, спиной опершись о резную ножку кресла. Его поза была неестественной, сломанной – будто кости вдруг забыли многовековую выучку аристократической осанки. Пустой бокал валялся рядом, а по дубовому полу растекалось темное пятно сорокалетнего «Хенесси». Дорогой коньяк не смог затопить пропасть в его душе – лишь придал отчаянию вкус выдержанного дуба и горького миндаля.
Сначала он просто смотрел на нее. Потом сдавленный стон вырвался из его горла – звук, которого не должно было существовать в стенах этого дома.
– Посмотри на меня… – его голос сорвался на шепот, ставший страшнее любого крика. – Хотя бы раз взгляни, что ты со мной сделала.
Он пополз по ковру, не в силах подняться, униженный силой собственного падения. Его пальцы впились в роскошную шерсть, будто пытаясь ухватиться за исчезающую почву под ногами.
– Ты… вырвала его, понимаешь? – слова рвались наружу, теряя последние следы выдержки. – Своими руками… этими проклятыми нежными руками… вырвала мое сердце! И сунула обратно! Оно бьется у меня в груди, все в крови, и я не знаю… не знаю, что с ним делать!
Он схватился за голову, его тело сотрясала мелкая дрожь. Вся многовековая выучка предков, все искусство самоконтроля рассыпались в прах перед этой хрупкой девушкой, лежащей в бреду у его ног.
– Ненавижу! – выкрикнул он, и слезы потекли по его лицу, оставляя следы на безупречном мундире. – Ненавижу каждый твой вздох! Каждую слезу, которую хочу высушить! Себя ненавижу, когда смотрю на тебя!
Он рухнул вперед, упершись ладонями в ковер по обе стороны от ее головы. Не касаясь, но заключая в клетку из собственного отчаяния.
– Но люблю… – это был уже не шепот, а предсмертный хрип. – Черт тебя побери, люблю так, что готов спалить весь этот проклятый мир. Или… просто спалить тебя, чтобы это прекратилось.
Его дыхание, пахнущее дорогим коньяком и болью, обжигало ее кожу. Он смотрел на ее бледное лицо, на полуоткрытые губы, шепчущие бессвязные слова, и видел в них свое отражение – обезумевшего человека, потерявшего все ориентиры.
– Проклятая, – выдохнул он беззлобно, с одной лишь бесконечной усталостью. – Забрала все. Веру. Честь. Разум. Оставила только это безумие. И себя. Лишь себя.
Он отполз назад и, прижавшись лбом к прохладной деревянной панели стены, затих. Истерика отступила, оставив после себя гнетущую пустоту, густую, как пролитый коньяк.
Признание в любви – самое страшное, какоее только может быть, – прозвучало в пустоту. Потому что иначе ему пришлось бы либо убить ее, чтобы скрыть эту слабость, либо убить себя от стыда.
Даже в этот момент он мог еще остановиться, мог отыграть назад. Он еще не убил в ней любовь окончательно.
Это был жест отчаяния, поступок вырвавшейся боли раненного зверя, но дальше… дальше будет только методичное уничтожение и выверенная жестокость, не знающая границ.
Глава 3
Первые лучи со
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.