Пока никто не спросил

Я знал несколько школьных фраз. Одну мог произнести хорошо, потому что заучил её много лет назад. Всё остальное было набором знакомых слов, из которых никак не получалось предложение.

В тот вечер я не решил, что через столько-то месяцев сменю работу. Написал на листке пять слов. Это оказалось достаточно маленьким делом, чтобы не отложить его на понедельник.

Утром положил листок в карман. В течение смены достал раза четыре. На пятый бумажка упала на пол и прилипла к подошве. Юрий заметил её и спросил, что там.

— Английский.

— Тебя куда отправляют?

— Пока никуда.

Он поднял листок, отдал и вернулся к шкафу. Я ожидал вопросов. Их не последовало. Почему-то от этого стало легче. Можно было ещё некоторое время делать маленькое дело и не объяснять, во что оно превратится.

Стикеры я купил слишком яркие. Мне хотелось, чтобы слова было трудно не заметить. Через неделю около рабочего места висели жёлтые и розовые квадратики. На одном была фраза про дорогу, на другом — просьба повторить медленнее. Ещё я написал несколько слов, которые никак не запоминались.

Они стояли перед глазами в перерывах. Пока работал со схемой, приходилось думать о схеме: если отвлечься, ошибок становилось больше. Поэтому я учил кусками. Закончил операцию, проверил, убрал инструмент — посмотрел на слово. Иногда к обеду помнил только одно. Вечером сердился, повторял остальные.

Юрий называл это моими обоями. Сначала снимал стикеры, если они мешали. Потом стал переклеивать на край стола.

— Вот сюда вешай, тут не заденешь.

Однажды он спросил, как будет «перерыв». Я сказал. Он повторил с таким видом, будто проверяет качество детали. К следующему перерыву забыл. Я напомнил. В конце дня он подошёл и произнёс слово сам. Мы оба рассмеялись.

Это были хорошие минуты. Их легко потерять, если рассказ о заводе нужен только затем, чтобы эффектно из него уйти.

В автобусе я слушал короткие записи. В наушниках человек приветствовал другого человека, интересовался его именем и сообщал, откуда приехал. У них не было забот. Они говорили отчётливо, терпеливо повторяли, не перебивали. Иногда мне казалось, что я учу язык для мира, в котором все уже согласились помочь.

Стоило включить что-нибудь настоящее, я переставал понимать. Люди проглатывали слова, смеялись посреди фразы. От этого хотелось вернуться к тем двоим, которые с радостью сообщали, где живут.

Дома я ходил по комнате и представлялся невидимому собеседнику. Называл имя, говорил о возрасте, перечислял то, что умею. На слове «работа» всегда останавливался: дальше нужен был рассказ о заводе, а я не знал, как объяснить устройство, которое собираю каждый день.

Я пытался переводить длинное название целиком. Получалось торжественно и непонятно. Потом нашёл простую фразу: собираю электрическое оборудование. Впервые сумел произнести её, не заглядывая в листок. На следующий день повторил тебе.

Ты тогда уже появлялся у меня по вечерам. Иногда мы просто ели и смотрели что-нибудь. Иногда чинили компьютер. Чаще пытались понять, почему компьютер опять требует ремонта. У меня было чувство, что я не могу начинать новую жизнь на машине, которая подвисает, когда открываешь две вкладки. Ты говорил, что две вкладки — роскошь, и закрывал одну.

— Слушай, а разговаривать ты уже можешь, — сказал ты после моей фразы.

— Это я заучил.

— Всё равно можешь.

Я хотел возразить, но ты спросил, почему не попробую гостиницу. Там нужен язык, там люди, там придётся говорить каждый день. Я первым делом представил стойку, свет и чистую рубашку. Ни бронирований, ни ночных смен в моей картинке не было.

— Меня кто возьмёт?

— Не знаю. Давай попробуем узнать.

Так ты обычно разговаривал о вещах, которые я успел сделать невозможными ещё до начала. Не обещал, что получится. Предлагал проверить.

Мне это и нравилось, и мешало. С обещанием легче: либо оно сбывается, либо можно обвинить того, кто обещал. А после «проверим» приходилось самому жить с результатом.

У меня была отдельная тетрадь для слов и отдельная для фраз. Через несколько недель я перестал различать их назначение. Записывал на той странице, которую быстрее находил. Иногда одно слово появлялось трижды. Это раздражало: казалось, уже обязан знать.

Вечером ставил себе план. Двадцать новых слов, повторение старых, короткий разговор. Через день оставлял десять. Потом снова двадцать, потому что чувствовал вину за послабление. В результате иногда не делал ничего, кроме самого плана.

Ты однажды предложил учить по пять. Я ответил, что так никогда не успею.

— Куда?

— На нормальную работу.

— А когда её обещали?

Я сердито захлопнул тетрадь. Мне нужен был срок, иначе старания казались бесконечными. Но срока никто не назначал. Я придумал его сам и теперь требовал, чтобы язык уложился.

На стене над столом повесил список. Он быстро вырос. Я отмечал выученное, потом обнаруживал, что слово не вспоминается, и убирал отметку. Это было неприятнее, чем не знать с самого начала. Будто кто-то отнимал результат работы.

Однажды вечером мы решили разговаривать только на английском. Ты знал больше меня, но тоже иногда останавливался. Сначала получалось весело. Я спрашивал, как добраться до станции, ты показывал дорогу по комнате. Потом попытались говорить о завтрашнем дне. Я хотел объяснить, что поздно закончу на работе и, возможно, не смогу встретиться. Не смог построить фразу.

Ты ждал. Я начал сначала, использовал другое слово, потерял середину. В конце перешёл на русский.

— Ты же понял, — сказал я.

— Понял. Но ты хотел сказать сам.

Это была точная разница. Я всё время надеялся, что люди догадаются. Язык заставлял выбирать, что именно хочу передать. На родном я мог засыпать человека словами. На новом такого запаса не было.

На следующий день записал простую фразу о времени работы. Повторял в автобусе, потом у себя дома. Она понадобилась только через несколько дней, а я к тому времени уже придумал другую. Впервые почувствовал, что могу заменить слово, если забыл точное, и всё равно закончить мысль.

Эта маленькая возможность обрадовала сильнее, чем большой список. Я начал записывать целые ситуации: как спросить, можно ли перезвонить; как сказать, что уточню; как объяснить, что не понял последнее слово. Некоторые фразы были скучными. Они и оказывались полезнее всех.

Но до живого разговора дело долго не доходило. Я репетировал с тобой, слушал записи, говорил зеркалу. Сам себе был терпеливым собеседником, которому всегда понятно, о чём речь.

Однажды в магазине рядом с домом иностранный мужчина спросил что-то у продавца. Тот не понял. Я стоял рядом и узнал несколько слов. Мужчина искал батарейки. Я мог помочь. У меня даже была нужная фраза.

Я промолчал.

Пока собирался с духом, мужчина показал старую батарейку. Продавец понял. Разговор закончился. Я вышел следом и целую дорогу объяснял себе, что не успел. На самом деле боялся заговорить и оказаться не тем человеком, которым уже представлялся в голове.

Дома рассказал тебе иначе. Сказал, что почти помог, но они разобрались. Ты не придал случаю особого значения. Только предложил в следующий раз не ждать идеального момента. Мне показалось, говоришь легко, потому что не видел того человека.

Через неделю похожая ситуация повторилась на улице. Женщина спросила дорогу. На этот раз я ответил. Очень коротко, с паузой. Она уточнила, я показал рукой. Поблагодарила и ушла. Несколько минут я стоял на месте, глупо улыбаясь. Потом позвонил тебе.

— Поговорил, — сказал я.

— С кем?

Я объяснил. Ты попросил повторить, что именно сказал. Я повторил, теперь хуже. Мы рассмеялись. Ты заметил, что в настоящем разговоре никто не требует воспроизвести его второй раз без ошибок. Я тогда не понял, насколько это освобождает.

После этого мне захотелось говорить со всеми. Два раза подошёл помочь без просьбы. В одном случае действительно помог. В другом люди прекрасно понимали друг друга и посмотрели на меня с недоумением. Я вернулся домой смущённый. Желание доказать, что умею, опять оказалось сильнее внимания к тому, нужно ли моё умение сейчас.

Ты работал в мастерской, приходил уставший. Я хотел немедленно рассказывать о каждом новом слове. Иногда ты слушал, иногда просил сначала поесть. Я считал это дружеской шуткой. Один раз ты сказал серьёзно:

— Я сегодня весь день с людьми говорил. Дай мне десять минут.

Мне стало обидно. Я ведь не посторонний человек. Хотел делиться. Вместо того чтобы подождать, начал объяснять, что говорю совсем немного. В результате твоих десяти минут не получилось вовсе.

На другой вечер сам пришёл с работы так уставшим, что не хотел слышать никаких вопросов. Ты заглянул с пакетом продуктов. Я сказал, что всё нормально, и сел молча. Ты тоже не разговаривал. Разогрел еду, поставил передо мной. Сначала я почувствовал благодарность. Потом стыд: тишина, которую ты сумел мне дать, недавно казалась мне отказом в дружбе.

Мы не обсуждали этого. Поели, посидели. Я открыл тетрадь, показал одну фразу. Ты прочитал и исправил слово. На этом хватило. В тот вечер учёба не превратилась в подвиг, и от этого я почему-то запомнил её лучше.

Я привык потом рассказывать, что буквально глотал английский. Это довольно точно передаёт желание, но плохо описывает дни. В них были пропуски, злость, забытые слова, короткие удачи. Иногда я учил стоя, иногда засыпал с тетрадью. Иногда закрывал её и смотрел фильм по-русски, чтобы не чувствовать себя глупым хотя бы час.

Постепенно стало больше того, что могу сказать. Не вдруг, не к понедельнику. Просто однажды мне потребовалась фраза, и она нашлась. На следующий день другая не нашлась. Я продолжил. Именно эту скучную последовательность я всё время сокращал в своих рассказах, потому что она не похожа на озарение.

Мы договорились заняться резюме в выходной. До него я учил язык с новым усердием и совершенно ненужной спешкой. Мне казалось, за три дня можно добрать всё, чего не знал раньше. К субботе я хуже помнил даже знакомые слова.

Ты пришёл с продуктами, посмотрел на мои листки и предложил сначала поесть.