- -
- 100%
- +
Арина замедлила шаг возле длинного, почти черного забора, за которым высился массивный дом с наглухо закрытыми ставнями. На тяжелой калитке, вместо засова, висела массивная, ржавая кованая цепь.
— Пришли, — тихо, почти одними губами произнесла она, и в ее голосе снова промелькнула та самая дрожь. — Кажется, это здесь.
— Ну, наконец! Пойдем постуч….
Гнетущую, парализующую тишину, окутавшую черный забор с массивной ржавой цепью, разорвал оглушительный, сухой грохот.
Тяжелая дубовая дверь дома, стоявшего в глубине двора, отлетела внутрь от бешеного, яростного пинка. Она с размаху ударилась о внутреннюю стену, жалобно и тонко звякнув сорванными петлями. Пётр не успел даже занести руку, чтобы коснуться кованых звеньев на калитке, а Арина так и замерла с полуоткрытым ртом, когда на крыльцо, тяжело и шумно топая огромными подшитыми сапогами, вывалился массивный человеческий силуэт.
Это произошло настолько стремительно, что воздух вокруг них, казалось, задрожал от нахлынувшей опасности. Старик — невероятно плотный, круглый, словно бочка из-под соленой сельди, но при этом пугающе подвижный — скатился по ступеням крыльца. В его руках, вскинутая на уровень груди, монолитно и грозно застыла старая тульская двустволка. Вороненые, местами потертые стволы смотрели прямо в переносицу Петру. Каждое движение этого человека дышало глухой, таежной решимостью, не обещающей чужакам ничего, кроме свинца.
— Стоять, холера вам в дышло! — зычно, утробно рявкнул старик, и его голос, сорвавшийся на хрип, эхом раскатился по притихшей, ощетинившейся деревне. Он бешено, судорожно водил дулом из стороны в сторону, переводя прицел то на Петра, то на Арину. — Пальцы! Пальцы от цепи убрали, я кому говорю! Кто такие?! Откуда принесло на мою голову?! Ну-ка, руки так, чтоб я каждую бородавку видел! Шаг влево — и я из вас дуршлаг сделаю, матерь ваша в бок! Живьем в болото закопаю, и фамилии не спрошу!
Пётр мгновенно, повинуясь какому-то древнему животному инстинкту, сделал широкий шаг в сторону, намертво закрывая Арину своим телом. Его пальцы судорожно сжались в кулаки, а спина покрылась мгновенным, липким потом. Внутри всё завязалось в тугой, звенящий узел. Двустволка в руках старика не дрожала — она лежала в его мозолистых, покрытых седыми волосами ладонях как влитая.
— Слышишь, отец, ты пушку-то опусти, — как можно спокойнее, но твердо произнес Пётр, стараясь не делать резких движений и удерживая взгляд на безумных, налитых кровью глазах старика. — Мы не из лесничества. И не мародеры. Мы с кордона.
— С какого еще кордона?! Нет там никого, вымерли все! — не унимался старик, сделав шаг вперед. Шапка-ушанка на его голове съехала набок, обнажая абсолютно белую, как таежный лунь, растрепанную шевелюру. Густые, кустистые брови смешно и грозно топорщились в разные стороны, а широкое, багровое от злости лицо дышало перегаром и махоркой. — Губошлепы городские! Чо вам тут надо? Чо вы у моей калитки вынюхиваете, как волки у кошары?!
Арина, тяжело дыша за спиной Петра, вдруг заставила себя высунуться из-за его плеча. Она до боли прикусила губу, всматриваясь в этот яростный, круглый силуэт, в эти безумные брови и старую, засаленную фуфайку, на которой не хватало половины пуговиц.
— Дядя Серёжа?.. — неуверенно, сдавленным, еще хриплым после долгой ходьбы голосом позвала она. — Сергей Владимирович? Вы… вы ведь?
Старик осекся. Правый ствол ружья чуть качнулся вниз, а левый глаз комично и быстро дернулся раза три. Он замер, как вкопанный, тяжело раздувая ноздри, словно принюхиваясь к запаху, принесенному ветром.
— Чего-о-о? — протянул он, подозрительно прищурившись. — Какой еще Владимирович? Кто меня так звать может в этой дыре?
— Я Арина, — громче и увереннее махала рукой девушка, выходя вперед, несмотря на предостерегающий жест Петра. — Я внучка Фёдора. Фёдора Стрельцова. Помните такого? Вы с ним вместе…
Он уже не слушал. Двустволка медленно, будто налившись свинцовой тяжестью, поползла вниз. Сергей Владимирович застыл, всматриваясь в черты лица девушки. Секунда, две, три… Тишина вокруг стала осязаемой. А потом его суровое, каменное выражение лица, державшее в страхе всю округу, вдруг осыпалось, как сухая штукатурка под ударом молота. На смену ярости пришла какая-то совершенно детская, растерянная и дикая гримаса.
— Фёдора?! — вдруг оглушительно, на всю улицу гаркнул старик, да так, что с ближайшей березы сорвалась стая перепуганных ворон. Он закинул ружье за спину одним небрежным движением, словно это была не боевая пушка, а старая швабра. — Того самого Федьки-баламута?! Который мне три рубля с восемьдесят девятого года торчит за проигранную в преферанс козу?! Батюшки! Да ладно!
Он подлетел к ним с такой неожиданной для его колоссальной комплекции прытью, что Петр даже не успел среагировать. Старик с размаху схватил Арину в охапку, прижал к своему необъятному животу и так сжал, что у девушки из груди вырвался глухой стон.
— Живая! Стрельцовская порода! — причитал он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Глазищи-то, глазищи — чистый дед, такой же черт хитрющий! А я-то, старый дурак, думал, опять мародеры из района приперлись мой колодец дегтем мазать или замок ломать! Тут ведь глаз да глаз нужен, людишки вокруг — у-у-у, волки! Скованные одной цепью, слово скажи — загрызут!
Он резко отпустил Арину, отчего та покачнулась, и вперил свой дикий, блуждающий взгляд в Петра. Пётр стоял, всё еще не расслабляя мышц, готовый ко всему.
— А это чо за адмирал с тобой? — Сергей Владимирович обошел Петра кругом, бесцеремонно разглядывая его куртку, сапоги и бледное, породистое лицо. — Ишь какой, сурьезный! Вылитый прокурор из области! Глаза строгие, челюсть квадратная… Ты смотри у меня, паря, Аринку не обижай, а то я из тебя быстро дурь-то выбью! Сам-то откуда? Из этих будете, из чистеньких? Из тех, кто в офисах штаны протирает, пока рабочие люди… Хотя ладно, по лицу вижу — не дурак. Но городскую спесь мы из тебя быстро вытряхнем! Тайга, она фальши не любит!
Старик с размаху хлопнул Петра по плечу. Удар был такой силы, что у Петра, прошедшего немало спортивных тренировок, натурально подогнулись колени, а в суставе что-то хрустнуло.
— Ну чо стоите, как неродные, сквозняк ловите?! — засуетился старик, хватая их за рукава и волоча за собой через замусоренный щепками двор к распахнутой двери. — А ну марш в хату! Ветер таежный — он ведь как дунет, так и унесет последние мозги. Проходите, проходите!
Внутри дома царил оглушительный, первобытный хаос, смешанный с невероятной, душной жарой, которая сразу же, с порога, тяжелым пластом обрушилась на пришедших с мороза путников. Воздух здесь был настолько плотным и густым, что его, казалось, можно было резать тяжелым охотничьим ножом: он был перенасыщен въевшимися в бревенчатые стены ароматами печеного на углях лука, прогорклого старого сала, ядреной махорки «Полет», сушеных на веревках сморщенных грибов и чем-то тяжело-спиртовым, сивушным, от чего у Петра сразу же едко защекотало в носу и перехватило дыхание.
Это было не просто жилище, а настоящая нора таежного затворника, годами стаскивавшего сюда обломки ушедших цивилизаций. Пространство избы напоминало безумный музей технического чермета и таежных промыслов. Повсюду — на колченогих табуретах, под лавками, на подоконниках узких окон — лежали, громоздились и пересыпались какие-то ржавые железки, зубчатые шестеренки от тракторов, обрывки просмоленных рыболовных сетей, каленые пружины от капканов и сухие, рассыпающиеся от прикосновения пучки лечебных трав, подвешенные к потолочным балкам-матицам подобно летучим мышам. Под ногами скрипели массивные, широкие половицы, местами протертые до глубоких ложбин тяжелыми шагами хозяина.
В углу, занимая едва ли не треть всего пространства, возвышалась огромная, кривобокая печь. Ослепительно белая от свежей известковой побелки, она выглядела как настоящий ледяной айсберг, парадоксально дышащий удушающим, сухим жаром. На ее широком боку сушились старые дырявые валенки, пара засаленных рукавиц и куски бересты. Чуть поодаль, на стене, засиженной мухами, висел потемневший от времени отрывной календарь за какой-то дремучий год, а рядом с ним — треснувшее зеркальце в пожелтевшей пластмассовой раме, в котором отражался блеклый, рассеянный свет, едва пробивающийся сквозь засиженные копотью оконные стекла.
В самом центре этого хаоса, занимая почетное место между массивным боком печи и кухонным столом, возвышалось истинное сердце дома, его главный алтарь и гордость — монументальный, громоздкий самогонный аппарат, похожий на безумное изобретение безумного таежного алхимика.
Это инженерное чудо, собранное руками Сергея Владимировича, было вершиной кустарной мысли и утилитарного искусства. В основании конструкции лежал огромный, тридцати литровый бочонок из тусклой нержавеющей стали, исцарапанный и помятый в таежных переделках, который восседал прямо на чугунной плите печи. От его мощной, герметично заваренной горловины в разные стороны, как щупальца фантастического спрута, разлеталась целая паутина, безумный лабиринт из медных, латунных и гибких силиконовых трубочек. Трубки петляли, перекрещивались, соединялись самодельными хомутами и уходили в глубокие недра массивного сухопарника, сделанного из большой стеклянной банки с закручивающейся крышкой, внутри которой весело булькала и исходила паром мутная, кипящая жидкость.
Рядом, на шаткой деревянной подставке, покоился огромный змеевик, заключенный в канистру из-под машинного масла, откуда непрерывно, со зловещим сытым бульканьем, отводилась теплая вода. Вся эта сложная, шипящая и отдувающаяся система жила своей собственной, обособленной жизнью. По тонким стеклянным колбочкам, прикрученным к стене ржавой проволокой, лениво перетекали прозрачные капли, а самодельные манометры и спиртометры, погруженные в мерные цилиндры, дрожали от внутреннего давления, точно живые.
Аппарат дышал. Он глухо урчал, плевался паром в местах ненадежных соединений и источал вокруг себя тот самый густой, сбивающий с ног хвойный дух, который окончательно заполнял собой всю избу. Это была не просто бытовая техника — это был священный тотем деревни, источник жидкой валюты и главного таежного антидепрессанта, перед которым хозяин дома питал почти религиозное почтение.
— Откроем окошки, а то тут задохнуться можно! — Арина инстинктивно бросилась наводить порядки. — Ну Дядь Серёж, как же так можно!?
— Вся в Федьку! Тот тоже вечно у меня пытался создать уют! А я не мог так! Я по холостяцки! — Запричитал Сергей Владимирович, подбегая к своему столу.
Каждый угол избы дышал запущенным, но по-своему монументальным холостяцким бытом. На длинной кухонной полке теснились щербатые алюминиевые кружки, покрытые бурым чайным налетом, закопченные чугунки и тяжелая, видавшая виды сковорода, на которой застыли желтые капли жира. На гвозде у двери висел огромный, грубо выкованный дождевик из брезента, жесткий от въевшейся грязи и соли. Вся эта обстановка, кричащая о полном пренебрежении к эстетике, тем не менее обладала сокрушительной, первобытной прочностью. Здесь не было места изяществу — каждая вещь, от грубо отесанного стола до кривой кочерги, служила одной-единственной цели: удержать человеческую жизнь в тисках беспощадной, давящей со всех сторон тайги.
— Садитесь, садитесь на лавки! — гремел Сергей Владимирович, летая по избе как заведенный вихрь. Он то хватался за закопченный чайник, то бросал его на полпути, то начинал неистово вытирать край стола каким-то сомнительной чистоты полотенцем. — Я ведь как раз, понимаете, сижу, думу думаю. Заходит, значит, мужик в бар, а там… А, ладно, это потом! Вы мне сперва скажите — Федька-то живой? Старый пень, небось, совсем оглох, на завалинке сидит, мух ловит?
— Дедушка три года назад умер, дядя Серёжа, — тихо сказала Арина, присаживаясь на край тяжелой деревянной лавки.
Старик мгновенно замер на месте, держа в одной руке пучок сушеного укропа, а в другой — пузатую трехлитровую банку. Его лицо на секунду потемнело, брови опустились. Он тяжело вздохнул, выдав звук, похожий на сдувающийся кузнечный мех.
— Умер, значит… Эх, Федька, Федька… Опередил-таки, зараза старая. Ну, упокой Господь его шальную душу, — он перекрестился размашистым, кривым крестом прямо на угол, где висела потемневшая икона. Но уже через секунду его меланхолию как ветром сдуло. Он с грохотом — так, что зазвенели старые половицы — выставил банку на центр стола. Жидкость внутри была мутноватой, с легким янтарным оттенком. — Так! Грустить будем потом! Сейчас — поминки и встреча в одном флаконе! Во! Мое личное лекарство от всех таежных и душевных скорбей. На кедровых орешках, брусничном листе и слезах лешего! Самогон «особого назначения», семьдесят градусов, зубы сводит, ум проясняет!
Он вытащил откуда-то из недр шкафа три граненых стакана — тяжелых, толстого стекла, покрытых мелкими царапинами — и с глухим стуком расставил их перед гостями.
— Сергей Владимирович, — попытался вставить слово Пётр, чувствуя, как от местной атмосферы у него начинает кружиться голова. — Мы вообще-то по делу. Нам бы крупы какой-нибудь, муки… И самое главное — цепь для колодца на кордоне. Старая совсем сгнила, ведро не удержать. И навес там перебрать надо…
— Какая крупа?! Какая цепь на сухую голову, окстись, мил человек! — замахал на него руками старик, лицо которого снова налилось пунцовым цветом. — Чо ты мне тут про цепи свои поешь? Успеется! Тайга стоит тыщу лет, и цепь твоя подождет. Сначала за встречу, за знакомство, за Федьку! А то ишь, приехали, сурьезные такие, бледные, как поганки подберезовые. Знаешь анекдот? Встречаются в тайге два медведя и один бизнесмен из Москвы. Один медведь говорит: «О, завтрак пришел!» А второй: «Нет, не трогай, от него потом три дня в животе пучит и налоги платить заставляют!» Ха-ха-ха! Эй, прокурор, чо не смеешься? Смешной же анекдот!
Он оглушительно захохотал, хлопая себя по круглому бедру, и принялся щедро, до самых краев, наливать мутную жидкость в граненые стаканы. Горлышко банки зловеще и ритмично булькало: буль-буль-буль.
— Пейте, давайте! — придвинул он стаканы вплотную к Петру и Арине. — У меня тут закон простой: кто не пьет, тот либо шпион, либо больной. А больных я в тайге не держу, я их сразу за забор выставляю, пущай их там волки лечат! Арина, за деда! Пётр — или как тебя там — за знакомство! Ну!
Пётр посмотрел на Арину. В глазах девушки, вопреки всему, прыгали искорки безумного, нервного веселья. Они понимали, что отказать этому стихийному бедствию в облике седого старика сейчас означало разрушить единственный мост к спасению. Запах от стакана шел такой, что перехватывало дыхание еще на подлете — чистый спирт, густо замешанный на хвое.
— Ну, за встречу, — вздохнул Пётр, увидев, что стакан Арины уже пуст.
— Вот! Наш человек! — просиял Сергей Владимирович, поднимая свою порцию. — До дна, паря, до самого донышка! Тут у нас слабаков не любят, тут у нас все одной цепью связаны — выпьем, и сразу полегчает!
Пётр сделал короткий глоток — горло обожгло чистым, ядреным огнем, в нос ударил концентрированный хвойный спирт, но он выдержал характер, даже не поморщившись, и аккуратно поставил стакан на липкую столешницу. В голове мгновенно зашумело, по теплу разлилась густая, обволакивающая волна, а перед глазами все эти скляночки и трубки самогонного аппарата на мгновение весело смазались. Он ведь никогда не пил.
Арина, сидевшая рядом, лишь задорно хмыкнула, глядя на его ошарашенное лицо. На ее щеках уже проступил яркий румянец, а в глазах зажглись хулиганские искорки — дедовская кровь явно давала о себе знать.
— Ну что, прокурор, какова водица? — громогласно ухмыльнулся Сергей Владимирович, с грохотом опустив свой опустевший до капли стакан. — Это тебе не виски столичный, от которого только изжога да долги по кредитам! Это — чистый нектар! Тут тебе и почка березовая, и лист брусничный, и капля дегтя для характера. А ты, я гляжу, парень крепкий, не закосел с ходу. Федька, помню, с первого стакана уже начинал песни петь про крейсер «Варяг» и требовать, чтобы ему гармонь немедля доставили, даже если мы посреди глухого болота сидели!
— Дедушка умел веселиться, это да, — рассмеялась Арина, подпирая щеку кулаком и с интересом разглядывая сложную паутину медных трубок алхимического агрегата. — Дядь Серёж, а этот твой адский прибор — он вообще безопасен? А то он так вздыхает, будто сейчас улетит вместе с нами в стратосферу.
— Безопасен?! — старик оскорблено всплеснул руками, едва не смахнув со стола полотенце. — Да это же вершина инженерной мысли! Я его три года настраивал, как консерваторский рояль! Тут каждая трубочка свою ноту берет. Вот этот бачок, гляди, — он ткнул толстым, мозолистым пальцем в сторону стеклянной банки-сухопарника, где бешено бурлила мутная жижа, — это отсекатель сивухи. Родственник твой, Федька, царство ему небесное, вечно пытался меня убедить, что гнать надо через старый противогаз. Мы с ним как-то попробовали — чуть избу не спалили, а кот мой, покойный Васька, после тех паров два дня задом наперед ходил и лаял на курей!
Пётр, чувствуя, как хмель приятно расслабляет вечно напряженные плечи, не выдержал и улыбнулся. Городские заботы, бесконечные отчеты и суета сейчас казались чем-то бесконечно далеким, погребенным под толщей таежного тумана.
— И что, Сергей Владимирович, часто кот лаял? — подыграл он, придвигая к себе поближе тарелку с крупно нарезанным соленым салом.
— Каждый раз, как Федька к аппарату подходил! — охотно подхватил старик, снова хватаясь за пузатую трехлитровую банку. Горлышко опять весело запело свое ритмичное буль-буль-буль, наполняя граненые емкости. — Наш человек, Петя! Слушай, анекдот в тему вспомнил. Приходит, значит, мужик к ветеринару и говорит: «Доктор, у меня собака не лает, а только кашляет и просит рассол». А доктор ему: «А вы сами-то откуда?» Мужик: «С кордона Одинокого ручья». Доктор вздыхает: «Ну все ясно, пересаживайте собаку на диету, а самогонный аппарат заприте на амбарный замок!» Ха-ха-ха!
Старик так заливисто и громко расхохотался, что его необъятный живот заходил ходуном, а на печке испуганно зашуршали сухие валенки. Арина покатилась со смеху, увлекая за собой и Петра, который уже просто не мог сопротивляться этому стихийному, хмельному вихрю таежного гостеприимства.
— Так, стоять! — Сергей вдруг замер с поднятым стаканом, хитро прищурив левый глаз на Петра. — Чо-то мы сидим, разговоры разговариваем, а за хозяина тайги еще не выпили! Медведя в лесу встречал, прокурор?
— Бог миловал, — покачал головой Пётр, косясь на полную до краев емкость.
— Ну так вот, чтоб и дальше миловал! — провозгласил Сергей Владимирович. — За то, чтобы косолапый шел своей дорогой, а мы — своей, и пересекались только в моих анекдотах! Ну, Аришка, держись, дед Фёдор сверху смотрит и радуется! До дна!
Арина покрутила в пальцах пустой стакан, тепло улыбаясь собственным мыслям, а потом подалась вперед, положив локти на шершавый стол. Хмель уже мягко окутал избу, сделав жар от печи уютным, а безумное бульканье самогонного аппарата — привычным фоновым ритмом.
— Дядя Серёжа, — тихо, с затаенной нежностью в голосе попросила она. — Расскажи про деда. Вы ведь столько лет дружили. Он дома, в городе, мало про прииски вспоминал. Всё больше отшучивался или ворчал. Расскажи, каким он тут был?
Сергей Владимирович, только что собиравшийся выдать очередной анекдот, вдруг осекся. Он бережно поставил банку на стол, разгладил свои густые, кустистые брови и на мгновение отвел взгляд в сторону темнеющего окна. Лицо его смягчилось, а в глубине маленьких, заплывших глаз зажглась далекая, теплая память.
— Каким он был? — старик хмыкнул, качая головой. — Да чертом он был, Аришка! В хорошем смысле, конечно. Упрямый, как столетняя лиственница. Если Федька что в башку забил — всё, пиши пропало, ломом не вышибешь. Помню, в семьдесят восьмом году дело было. Нас тогда бураном отрезало от базы, недели три сидели на одних сухарях да мерзлой бруснике. Мороз — пальцы отваливаются. Все приуныли, сидят по бытовкам, носы наружу не кажут. А твой дед?
Кудрявый старик вдруг заговорщически подмигнул Петру и хлопнул ладонью по колену.
— Этот чудак заявляет: не могу, мол, в темноте сидеть, у меня от этого цвет лица портится. Взял топор, ушел в метель и через два часа притащил на загривке сушину такую, что мы ее вчетвером еле в дверь пропихнули! Отогрелись тогда, сидим, чай из чаги пьем. И тут Федька достает из кармана… губную гармошку! Где он ее прятал — бог весть. И как давай наяривать! Мы давай плясать в унтах прямо на нарах, чтобы согреться. Начальство приехало, думало — всё, хана бригаде, замерзли. Открывают дверь — а там дым коромыслом, Федька на столе чечетку бьет, а вокруг него бородатые мужики прыгают. Вот такой он был. Жить умел там, где другие ложились и помирали.
Арина слушала, затаив дыхание. На ее губах играла грустная и одновременно гордая улыбка. Она прямо видела своего деда — такого же волевого, не ломающегося под ветром.
— А еще случай был! — Сергей Владимирович снова завелся, его глаза азартно блеснули, и он потянулся к стаканам. — Это уже когда мы тут, под Узловой, обосновались. Повадился к Федьке на пасеку медведь ходить. Ну, не то чтобы большой, так — пестун двухлеток, но шкодливый, страсть! То улей перевернет, то заборину сломает. Другой бы за ружье взялся, а твой дед говорит: «Грех в соседа стрелять, мы с ним одной тайгой скованы». И что он придумал, как думаете?
Пётр, который уже вовсю уплетал соленое сало, с интересом поднял глаза: — И что же? На кордон его переселил?
— Хуже, Петя, гораздо хуже! — заглушил избу хохотом старик. — Федька взял старый таз, налил туда ведро брусничной бормотухи собственного замеса, добавил туда меду для приманки и оставил у забора. Утром выходим — картина маслом: улей цел, таз пуст, а за баней в лопухах лежит этот косолапый. Лапы кверху, храпит на всю тайгу, и морда в бруснике! Федька подошел, по пузу его похлопал и говорит: «Ну что, сосед, голова-то поди трещит? Больше не балуй». Медведь проспался и ушел. Больше ни одного улья не тронул, только по осени иногда приходил к забору и сидел, ждал, не вынесут ли еще опохмелиться! Клянусь печенкой, не вру!
Старик так заливисто расхохотался, что его круглый живот снова заходил ходуном, а самогонный аппарат в углу согласно заклокотал, выпуская струйку ароматного пара.
— Эх, золотое было время, — Прохоров вздохнул, утирая слезу с ресниц и снова беря в руки пузатую банку. — Люди были со стержнем. Вот как дед твой. Ну что, Аришка, Пётр, за Федора Стрельцова! За то, чтобы порода его таежная не переводилась! Наливай, прокурор, до краев, Федька половинчатых мер не признавал!
Пётр послушно подставил стаканы под звенящую струю. Жидкость заколыхалась у самых краев, отражая хмельные, пляшущие отсветы от печной заслонки. В избе становилось всё жарче, и этот жар, казалось, шёл не столько от раскаленных кирпичей, сколько от самого Прохорова, который источал наружу безумную, стихийную энергию.
— За деда, — тихо, но твердо сказала Арина, поднимая свой стакан. Она заглянула в мутное янтарное донышко, словно искала там отражение тех самых приисков и брусничной бормотухи, а потом выпила — уверенно, одним глотком, лишь едва заметно зажмурившись в конце.
— Во-о-от! — Сергей Владимирович победно грохнул ладонью по столу, отчего стоявшая в углу миска с сушеными грибами согласно звякнула. — Сразу видать — наша кровь, не разбавленная! А ты чего замер, адмирал? Пей, пей, не томи душу! Тайга чужаков долго проверяет, а вот через мое лекарство — за пять минут видно, человек ты или так, недоразумение городское.
Пётр вздохнул, понимая, что сопротивление бесполезно, и опрокинул стакан. На этот раз огненная волна покатилась по пищеводу мягче, оставляя после себя густое, маслянистое послевкусие кедровой смолы. Голова сделалась легкой, как таежный туман, а плечи окончательно расслабились. Он потянулся за очередным куском сала, чувствуя, как внутри просыпается какой-то первобытный, волчий аппетит.
— Ну ладно, помянули, — Старик крякнул, утирая усы засаленным рукавом фуфайки, и его маленькие глаза снова лукаво сузились. — Теперь о деле. Вы же с кордона Одинокого ручья притопали. Место хорошее, крепкое, Митяй его на совесть строил. Но запускать дом нельзя. Природа — она ведь, Аришка, свидетель суровый. Стоит человеку слабину дать, спиной повернуться — она всё обратно заберет, мхом затянет и следа не оставит. Вы там как, печь-то хоть проверили?
— Проверили, — улыбнулся Пётр, согретый самогоном и внезапным приливом гордости за утреннюю работу. — Окно пленкой затянул, свист убрал. А печь я сегодня голыми руками перебрал. Глину с песком развел под навесом и все трещины намертво затер. Теперь сохнет.
Сергей Владимирович замер с куском хлеба у самого рта. Он медленно перевел взгляд на ладони Петра — те самые, городские, с тонкими запястьями, но сейчас сплошь покрытые въевшейся серой грязью и мелкими ссадинами от кирпичей.